III. Топтыгин 3-й

Третий Топтыгин был умнее своих тезоименитых предшественников. «Дело-то выходит бросовое! – сказал он себе, прочитав резолюцию Льва, – мало напакостишь – поднимут на смех; много напакостишь – на рогатину поднимут... Полно, ехать ли уж?»

Спрашивал он рапортом у Осла: «Ежели-де ни большие, ни малые злодеяния совершать не разрешается, то нельзя ли хоть средние злодеяния совершать?» – но Осел ответил уклончиво: «Все-де нужные по сему предмету указания вы найдете в Лесном уставе». Заглянул он в Лесной устав, но там обо всем говорилось: и о пушной подати, и о грибной, и об ягодной, даже об шишках еловых, а о злодеяниях – молчок! И затем, на все его дальнейшие докуки и настояния, Осел отвечал с одинаковою загадочностью: «Действуйте по пристойности!»

– Вот до какого мы времени дожили! – роптал Топтыгин 3-й, – чин на тебя большой накладывают, а какими злодействами его подтвердить – не указывают!

И опять мелькнуло у него в голове: «Полно, ехать ли?» – и если б не вспомнилось, какая уйма подъемных и прогонных денег для него в казначействе припасена, право, кажется, не поехал бы!

Прибыл он в трущобу на своих на двоих – очень скромно. Ни официальных приемов не назначил, ни докладных дней, а прямо юркнул в берлогу, засунул лапу в хайло и залег. Лежит и думает: «Даже с зайца шкуру содрать нельзя – и то, пожалуй, за злодейство сочтут! И кто сочтет? добро бы Лев или Осел – это бы куда ни шло! – а то мужики какие-то. Да Историю еще какую-то нашли – вот уж подлинно ис-то-ри-я!!» Хохочет Топтыгин в берлоге, про Историю вспоминаючи, а на сердце у него жутко: чует он, что сам Лев Истории боится... Как тут будешь лесную сволочь подтягивать – и ума приложить не может. Спрашивают с него много, а разбойничать не велят! В какую бы сторону он ни устремился, только что разбежится – стой, погоди! не в свое место заехал! Везде «права» завелись. Даже у белки, и у той нынче права! Дробину тебе в нос – вот какие твои права! У них – права, а у него, вишь, обязанности! Да и обязанностей-то настоящих нет – просто пустое место! Они – друг друга поедом едят, а он – задрать никого не смеет! На что похоже! А все Осел! Он, именно он мудрит, он эту канитель разводит! «Кто осла дивия быстра соделал? узы ему кто разрешил?» – вот об чем нужно бы ему всечасно помнить, а он об «правах» мычит! «Действуйте по пристойности!» – ах!

Долго он таким образом лапу сосал и даже настоящим образом в управление вверенной ему трущобой не вступал. Пробовал он однажды об себе «по пристойности» заявить, влез на самую высокую сосну и оттуда не своим голосом рявкнул, но и от этого пользы не вышло. Лесная сволочь, давно не видя злодейств, до того обнаглела, что, услышавши его рев, только молвила: «Чу, Мишка ревет! гляди, что лапу во сне прокусил!» С тем и отъехал Топтыгин 3-й опять в берлогу...

Но повторяю: он был медведь умный и не затем в берлогу залег, чтобы в бесплодных сетованиях изнывать, а затем, чтоб до чего-нибудь настоящего додуматься.

И додумался.

Дело в том, что, покуда он лежал, в лесу все само собой установленным порядком шло. Порядок этот, конечно, нельзя было назвать вполне «благополучным», но ведь задача воеводства совсем не в том состоит, чтобы достигать какого-то мечтательного благополучия, а в том, чтобы исстари заведенный порядок (хотя бы и неблагополучный) от повреждений оберегать и ограждать. И не в том, чтобы какие-то большие, средние или малые злодейства устраивать, а довольствоваться злодействами «натуральными». Ежели исстари повелось, что волки с зайцев шкуру дерут, а коршуны и совы ворон ощипывают, то, хотя в таком «порядке» ничего благополучного нет, но так как это все-таки «порядок» – стало быть, и следует признать его за таковой. А ежели при этом ни зайцы, ни вороны не только не ропщут, но продолжают плодиться и населять землю, то это, значит, что «порядок» не выходит из определенных ему искони границ. Неужели и этих «натуральных» злодейств недостаточно?

В данном случае все именно так происходило. Ни разу лес не изменил той физиономии, которая ему приличествовала. И днем и ночью он гремел миллионами голосов, из которых одни представляли агонизирующий вопль, другие – победный клик. И наружные формы, и звуки, и светотени, и состав населения – все представлялось неизменным, как бы застывшим. Словом сказать, это был порядок, до такой степени установившийся и прочный, что при виде его даже самому лютому, рьяному воеводе не могла прийти в голову мысль о каких-либо увенчателъных злодействах, да еще «под личною вашего степенства ответственностью».

Таким образом, перед умственным взором Топтыгина 3-го вдруг выросла целая теория неблагополучного благополучия. Выросла со всеми подробностями и даже с готовой проверкой на практике. И вспомнилось ему, как однажды, в дружеской беседе, Осел говорил:

– Об каких это вы всё злодействах допрашиваете? Главное в нашем ремесле – это: laissez passer, laissez faire!⁵² Или, по-русски выражаясь: «Дурак на дураке сидит и дураком погоняет!» Вот вам. Если вы, мой друг, станете этого правила держаться, то и злодейство само собой сделается, и все у вас будет обстоять благополучно!

Так оно именно по его и выходит. Надо только сидеть и радоваться, что дурак дурака дураком погоняет, а все остальное приложится.

– Я даже не понимаю, зачем воевод посылают! ведь и без них... – слиберальничал было майор, но, вспомнив о присвоенном ему содержании, замял нескромную мысль: ничего, ничего, молчание...

С этими словами он перевернулся на другой бок и решился выходить из берлоги только для получения присвоенного содержания. И затем все пошло в лесу как по маслу. Майор спал, а мужики приносили поросят, кур, меду и даже сивухи, и складывали свои дани у входа в берлогу. В указанные часы майор просыпался, выходил из берлоги и жрал.

Таким образом пролежал Топтыгин 3-й в берлоге многие годы. И так как неблагополучные, но вожделенные лесные порядки ни разу в это время нарушены не были и так как никаких при этом злодейств, кроме «натуральных», не производилось, то и Лев не оставил его милостью. Сначала произвел в подполковники, потом в полковники и наконец...

Но тут явились в трущобу мужики-лукаши, и вышел Топтыгин 3-й из берлоги в поле. И постигла его участь всех пушных зверей.

1884 год

Сказки М.Е. Салтыкова-Щедрина

В сказках Салтыкова-Щедрина запечатлена полная картина перемен, происходившем в русском обществе в 1860-е – 1880-е годы. Так, писатель в «Повести о том, как один мужик двух генералов прокормил (1868-69) с язвительным остроумием изображает абсурдную ситуацию, основанную на фантастическом приеме, но правдиво отражающую нелепую и вопиющую реальность. Два отставных генерала чудесным образом во время сна переносятся на необитаемый остров. Остров изобилует плодами, птицей, живностью, но генералы голодают, потому что не знают ничего о жизни и ничего не умеют делать. Их знания ограничиваются убеждением, что «булки в том самом виде родятся, как их утром к кофею подают», а умения выражались в единственноой знакомой им фразе, служившей им проводником по службе: «Примите уверения в совершенном моем почтении и преданности». Спасает трутней-генералов от голодной смерти мастер на все руки, способный, но безропотный мужик. Хлестко и насмешли звучит последняя фраза сказки: «Однако, и об мужике не забыли, выслали ему рюмку водки да пятак серебра: веселись, мужичина!»

Сказака «Дикий помещик» (1869) показывает неотвратимое разложением помещичьего слоя: в ней изображена фантасмагорическая история превращения человека в дикое звероподбное существо. Основная социальная проблема, изображенная в сказке, заключается в неспособности помещиков принять крестьянские реформы, начать жить в новых условиях, требующих от них трудовой активности и знаний. Герой сказки в тупом самоослеплении молит Бога избавить его от мужикков, собираясь жить смостоятельно на свои запасы – леденцы и пряники. Оставшись один, помещик последовательно проходит все стадии падения: сначала до состояния грязного, обросшего волосами скота и затем впадает в первобытное состояние, у него отрастают когти, он лазает по деревьям, раздирает и пожирает сырой мелкую дичь.

В сказках «Премудрый пискарь» (1882-83) и «Медведь на воеводстве» (1884) героями являются животные: рыбы и звери. Это аллегорические образы, подобные тем, которые используются в баснях. Например, изображая пискаря, Салтыков-Щедрин имеет в виду человека, который избрал в жизни бездеятельную, трусливую позици. Главное для такого человека – уцелеть, просуществовать, как если бы он был водорослью или камнем. Эта жизнь бессмысленна, а исход ее плачевен: пискарь просто исчезает, словно никогда не существовал. В сказке же «Медведь на воеводстве» показаны три типа правителей, но правление ни одного из них не направлено на достижение общественного порядка и блага. Воевода Топтыгин 1-ый, деспот и полный невежда, обожает кровопролитие, его безграничная любовь к злодеянию сопровождается безрассудством и приводит к утрате власти. Топтыгин 2-ой хочет быть умнее, совершать только большие злодеяния, он, как и все властители-деспоты, ослеплен мыслью о своей роли в истории. Этого воеводу ожидает неминуемая расплата. Третий же воевода Топтыгин решает, чтобы сохранить свою влась и жизнь, ничего не предпринимать, а лишь спать в бероге и получать очередные награды и звания. Салтыков-Щедрин называет его правление «неблагополучным порядком», высмеивая этими словами противников прогрессивных изменений в России.