Религии мира. Ислам. Буддизм. Иудаизм. Ч. 2

соответствующее время, учение стало возвращаться и возвещаться людям благодаря последующим просветленным.

Формируется собственный обширный круг священных текстов – «Праджняпарамита сутры» (Сутры Запредельной Мудрости), которые считались откровениями самого Будды. В их число входят разные по размеру произведения – от сутр, занимающих всего одну страницу, до огромных сутр в 18, 25 и даже 100 тысяч стихов. Праджняпарамита сутры – канонические тексты, повествующие о высшей запредельной мудрости, совершенном понимании, переводящем на другой берег существования – в нирвану. Самые известные Сутры Запредельной Мудрости – Алмазная сутра, Лотосовая сутра, Сутра Ожерелья, Махапаринирвана сутра («Учение о великом переходе в нирвану»).

Основные идеи, изложенные в праджняпарамите, составляют фундамент махаяны: Будда – синоним истинной реальности как она есть. Пребывание живых существ в сансаре иллюзорно. В действительности, все живые существа являются Буддами и изначально пребывают в нирване. Только неведение порождает мираж сансарического существования. Истинная реальность постигается благодаря йогической интуиции, которая и есть праджняпарамита.

В махаяне меняется представление и об идеале последователя буддизма. Если тхеравадин стремится стать архатом («совершенным»), готовым к нирване, то махаянист возвышает путь бодхисатвы, т.е. того, кто, как Гаутама от просветления до окончательного ухода в нирвану, остается в страдающем мире ради служения другим страдающим смертным и их спасения. Даже достойный вступить в нирвану бодхисатва отказывается от завершающего шага и по собственной воле остается в бурном мире перерождающегося существования ради приведения к нирване других. Махаянисты считали свой идеал более социальным и достойным, нежели идеал архата, казавшийся им эгоистичным и узким. Более того, махаянские тексты отнюдь не склонны называть хинаянских святых архатами; их обычное обозначение в этих произведениях – шраваки (слушающие) или пратьека-будды (Будды для себя). Высшей целью в махаяне провозглашается уже не нирвана, а пробуждение или просветление (бодхи), достигнув которого последователь остается в мире как бодхисатва, чтобы привести к нему других существ.

Но сострадательная миссия бодхисатв не есть лишь альтруизм или благотворительность. Ее цель сугубо религиозна – освобождение страдающих существ от уз циклического существования чередующихся рождений-смертей со всеми его муками и скорбями. Пока для человека пусть даже святого

81

существует различие между «я» и «не-я», между «собой» и «другими», он остается во власти аффективного заблуждения относительно «я». А, следовательно, только спасение всех есть спасение каждого, и только спасение всех существ есть и спасение меня самого, снимающее, однако, само представление о «я» и «самом». «Лотосовая сутра» устами самого Будды возвещает, что рано или поздно обеты будут исполнены, все живые существа освободятся, и бодхисатвы смогут обрести покой нирваны.

Бодхисатва, осознает, что с точки зрения абсолютной истины спасать некого и не от чего, так как все живые существа являются Буддами и изначально пребывают в нирване. И вместе с тем, руководствуясь этим знанием, он на уровне относительной истины стремится спасать эмпирически наличные живые существа, у которых неведение порождает мираж сансарического существования. Махаяна говорят об искусных средствах, в которых выражается великое сострадание бодхисатвы. Иногда они приобретают вид своеобразной уловки, к которой бодхисатвы прибегают, чтобы спасти живое существо из трясины сансары, приспосабливаясь к разным психологическим типам людей и их разному уровню понимания. Например, упомянутая выше притча о горящем доме. Иногда методы могли даже принимать вид внешне жестоких поступков, как бы не имеющих ничего общего с принципом сострадания.

Ко времени достижения высших ступеней бодхисатва приобретает огромное могущество, намного превосходящее могущество богов добуддийской ведической религии (в одной сутре говорится, что бодхисатва такого уровня может жонглировать мирами, как фокусник жонглирует шариками). Со временем, поэтому махаянисты стали называть, как правило, бодхисатвами не просто верующих, стремящихся к бодхи, как это было в ранней Махаяне, а великих святых, уже реализовавших в полной мере идеал бодхисатвы и неустанно пекущихся обо всех живых существах. Культы таких великих бодхисатв, как Авалокитешвара (символ сути великого сострадания), Маньджушри (воплощения трансцендентной премудрости), Тара (дала обет стать Буддой в женском теле и показать, что женщина ни в чем не уступает мужчине), Самантабхадра, Кшитигарбха (в народном буддизме распространено предание, что он обещал заполнить своим телом все ады, чтобы там уже более никто не поместился) и многих других, стали центральными культами махаянского буддизма во всех странах его распространения.

Буддизм говорит о существовании бесчисленного множества тройственных параллельных миров, во всем подобных нашему миру. Махаяна

82

пошла дальше по пути развития этой идеи, утверждая, что некоторые из этих миров были как бы «очищены» трудами бодхисатв, превратившись в своего рода райские земли, населенные только святыми, бодхисатвами и Буддами. Бодхисатва Дхармакара выполнил обеты по приведению всех существ в своем мире к просветлению и стал Буддой по имени Амитабха, а его мир превратился

врайскую землю, «Земля Блаженства». Из всех обетов Амитабхи особую важность приобрело обещание, что любой человек независимо от его поступков непременно обретет рождение в Земле Блаженства, если будет полностью уповать на Амитабху и с нерушимой верой повторять его имя. Может возникнуть вопрос о том, что же в таком случае происходит с законом кармы. Он продолжает действовать, хотя и трансформируется, в силу великих обетов Будды и энергии его великого сострадания. Культ Амитабхи и его Чистой Земли оказался признанным во всем мире махаянского буддизма.

Между хинаяной и махаяной существует также весьма существенное различие по отношению этих направлений буддизма к монашеству и мирянам. Хинаяна – сугубо монашеское направление буддизма, поэтому хинаянисты, в принципе, не стремятся к активной проповеди среди мирян. По–иному дело обстоит в Махаяне. Хотя было бы принципиально неверным умалять значение и роль монахов в махаянском буддизме, тем не менее, нельзя не подчеркнуть, что принятие монашеских обетов и постриг отнюдь не являются необходимыми условиями для обретения состояния Будды. А некоторые махаянские тексты даже особо превозносят мирян («Сутры о Вималакирти»), достигших более высоких уровней духовного постижения, чем большинство монахов и даже многие великие бодхисатвы.

Махаянисты, исходя из доктрины «искусных средств», стремились найти свойства воздействия на все слои населения и на все психологические типы личности, к каждому из них подобрать свой «ключик», чтобы побудить, как можно большее число людей встать на путь, ведущий вначале к обретению лучшего рождения, потом – к освобождению и, наконец, – к обретению состояния Будды ради блага всех живых существ. Эта же установка побуждала махаянистов активно заниматься проповедью Дхармы и распространением буддийского учения за пределами Индии. И необходимо отметить, что именно

вформе Махаяны буддизм и стал мировой религией. Распространяясь среди самых разных народов, адаптируясь к самым разным культурным и цивилизационным условиям, буддизм махаяны проявлял чудеса гибкости и приспособляемости. И эта гибкость отнюдь не была беспринципностью: ни одной из своих формообразующих доктрин буддизм никогда не пожертвовал.

83

Идея «упаи», благой уловки, которая должна помочь вывести существа из полыхающего пламенем страданий дома сансары, вдохновляла махаянских монахов. Придя в новые земли и видя, что их жители поклоняются многочисленным богам и демонам (как это было, например, в Тибете), буддисты говорили местному населению, что их боги тоже стали буддистами и теперь будут изо всех своих сил защищать Дхарму Будды и охранять верующих в нее. Или, как это было в Японии, буддисты объявляли местных богов воплощениями сил Будд и бодхисатв, после чего они оставались в пантеоне, но уже в буддийском облике.

Школа махаяны возникает в Индии и существует параллельно с тхеравадой. Причем монахи обоих направлений могли одновременно жить в одних и тех же монастырях. Более подходящим для развития махаяны оказался северо-запад Индии, где соприкосновение с другими культурами стимулировало мысль и помогало по-новому формулировать буддийское учение. Купцы, миссионеры, путешественники распространяли учение махаяны по среднеазиатским торговым путям. В Юго-Восточной Азии она конкурировала с господствовавшей тхеравадой, но к середине второго тысячелетия почти полностью исчезает в данном регионе. В настоящее время буддизм Махаяны существует в двух вариантах, достаточно сильно отличающихся друг от друга: это тибето-монгольская (Тибет, Монголия, некоторые народы России население различных областей Гималаев) и дальневосточная (Китай, Корея, Япония, Вьетнам).

Ваджраяна (Мантраяна, Тантраяна)

В начале второй половины I тысячелетия н.э. в буддизме Махаяны постепенно зарождается и формируется новое направление, или Яна («Колесница»), получившая название Ваджраяны, или тантрического буддизма; это направление может считаться заключительным этапом развития буддизма на своей родине – в Индии. «Тантра» это тип текстов, состоящих в значительной степени из мантр. Последователи тантризма говорят о «пути сутр» (Хинаяна и Махаяна) и «пути мантр», и предпочитают называть свое учение Ваджраяной, противопоставляя ее не Махаяне (тантристы подчеркивают, что Ваджраяна это «путь», внутри Махаяны), а классическому махаянскому пути постепенного совершенствования, так называемой Парамитаяне. То есть Махаяна, которая включает в себя и Парамитаяну (достижение состояния Будды за три неисчислимых кальпы), и Ваджраяну (достижение состояния Будды за одну жизнь, «в этом теле»).

84

Слово ваджра, входящее в название «Ваджраяна», может быть переведено как «алмаз», а также обозначало оружие индийского бога-громовержца Индры.

Врамках буддизма со словом «ваджра» начали ассоциироваться, с одной стороны, изначально совершенная природа пробужденного сознания, подобная несокрушимому алмазу (отсюда одно из названий – «Алмазная колесница»), а с другой – само пробуждение, просветление, подобное мгновенному удару грома или вспышке молнии.

Все своеобразие Алмазной Колесницы связано с ее методами (упая), хотя цель применения этих методов все та же – обретение состояния Будды. Ваджраяна утверждает, что главное преимущество ее метода – его чрезвычайная эффективность, «мгновенность», позволяющая человеку стать Буддой в течение одной жизни. Следовательно, адепт тантрического пути может быстрее выполнить свой обет бодхисатвы – стать Буддой. Но наставники Ваджраяны всегда подчеркивали, что этот путь является и самым опасным, подобным прямому восхождению к вершине горы по канату, натянутому над всеми горными ущельями и пропастями. Малейшая ошибка на этом пути приведет незадачливого йогина к безумию или рождению в особом «ваджрном аду». Гарантией успеха на этом опасном пути является приверженность идеалу бодхисатвы.

Ко времени появления Алмазной Колесницы в буддизме, как широко распространенной и процветающей религии, появилось собственное внешнее благочестие, зачарованное своей праведностью и добродетелями, обретенными в стенах монастырей; возникла монашеская элита, подменившая дух учения Пробужденного скрупулезным следованием букве монастырских уставов и формальных предписаний. Это постепенное угасание живого религиозного импульса побудило ряд последователей буддизма бросить вызов традиционному монашескому образу жизни во имя возрождения духа учения Будды, противного всякому формализму и догматической омертвелости и базирующегося на непосредственном психотехническом опыте. Данная тенденция нашла наивысшее выражение в образах махасиддхов («великих совершенных»), людей, которые предпочли опыт индивидуального отшельничества и йогического совершенствования монастырской замкнутости.

Вобразах махасиддхов (Тилопа, Наропа, Марипа и др.) много гротескного, юродствующего, порой шокирующего среднего обывателя с его расхожими представлениями о святости и благочестии. Махасиддхи были, прежде всего, практиками, йогинами, которых интересовало именно скорейшее достижение религиозной цели, а не схоластические тонкости интерпретации Дхармы и

85

ставшие самоцелью бесконечные дискуссии о них в монастырских центрах. Йогины-махасиддхи не связывали себя принятием формальных обетов, вели свободный образ жизни и даже внешне, своими длинными волосами и бородами, отличались от бритых монахов. Не имея догматических предубеждений, они свободно общались с такими же, как и они, индуистскими йогинами, что приводило к неограниченному обмену идеями и методами йогической практики. В этой среде и формировались приемы и образы, характерные для наивысшей йоги (расцвет движения махасиддхов – X-XI века), усвоенные много позднее и лишь отчасти монастырским буддизмом.

Что бросается в глаза при чтении тантрических текстов наивысшей йоги, так это мотивы греховного, преступного и ужасного, повторяющиеся в положительных контекстах темы прелюбодеяния, кровосмешения, убийства, воровства и даже каннибализма. Все это рекомендуется к совершению истинному йогину, все, что, казалось бы, совершенно противоположно самому духу буддизма, всегда проповедовавшего нравственную чистоту, сострадание ко всему живому и воздержание. Заявления о том, что путь удовлетворения всех страстей тождествен пути их пресечения, проповеди с призывами убивать родителей и учителей, совершать акты самого чудовищного инцеста, есть не только мясо животных, но и предаваться каннибализму, а также совершать подношения Будде мясом, кровью и нечистотами. Как это не покажется странным, но таким образом, Ваджраяна, пытается бороться с темными бессознательными влечениями, имеющиеся в каждой человеческой душе, используя его безумные сюрреалистические образы и архетипы для быстрого выкорчевывания самих корней аффектов: страстей, влечений (порой патологических), привязанностей, – всего того, что могло и не осознаваться самим практикующим, бомбардируя, однако, его сознание «изнутри».

Все тантрические тексты высокознаковы, символичны и не рассчитаны на дословное понимание (не забудем, что речь идет о тайном, скрытом и опасном для непосвященных учении). Многое в их интерпретации зависит от уровня, на котором текст истолковывается. Так, на одном уровне требование убить родителей может означать искоренение стереотипов и дуалистического видения реальности, служащих как бы родителями для сансарического существа, а на другом – пресечение движения потоков энергии (праны) в позвоночном столбе посредством задержки дыхания в ходе йогической практики тантр. Тантрическая йога высшего уровня является отнюдь не техникой секса, проповедуемой шарлатанами, и не способом получения чувственного удовольствия посредством мистического эротизма, а сложнейшей

86

системой работы с психикой, с подсознанием для реализации религиозного идеала махаянского буддизма – психотехникой, включавшей в себя и своеобразный психоанализ и психотерапию.

Эти ритуалы продолжали практиковаться и позднее, в том числе и в Тибете, однако только йогинами, не принявшими монашеских обетов. Практика подобных ритуалов и йогических методов для монахов была строго запрещена как несовместимая с Винаей, о чем совершенно отчетливо высказывались такие авторитеты тибетской буддийской традиции, как Атиша (XI в.) и Цзонкхапа (XIV–XV вв.), никоим образом, однако, не осуждавшие сами методы, если они практиковались йогинами-мирянами.

В монастырях распространение получила практика других методов тантр. Все тантры, то есть доктринальные тексты Ваджраяны, представляющие собой, подобно сутрам, наставления, вложенные авторами в уста самого Будды. Основные методы, предлагаемые тантрами, могут быть сведены к совершению особых, имеющих сложное символическое значение ритуалов-литургий и к практике мантр, технике визуализации (мысленного воспроизведения образов) божеств и созерцанию мандал.

Практика чтения мантр имеет в Ваджраяне столь большое значение, что ее часто даже называют Мантраяной – Колесницей Мантр. Строго говоря, практика произнесения молитв-мантр хорошо известна и классической махаяне. Но если в ней акцент делается на понимание смысла составляющих их слов и предложений, то в ваджраяне внимание уделяется священной непереводимости. Правда подобные элементы встречаются и ранее. Так, наиболее известная махаянская мантра бодхисатвы Авалокитешвары: «Ом мани падме хум» («Ом! Драгоценно-лотосовый! Хум!») имеет слоги, ом и хум, которые носят священней характер и не переводится, что роднит ее с тантрическими мантрами. Последние же, состоят из звукосочетаний (хум, ах, хри, э-ма-хо и т.п.) не имеющих никакого словарного смысла и рассчитаны на непосредственное воздействие их звучания, звуковых колебаний и модуляций голоса при их произнесении на сознание и психофизические параметры повторяющего их йогина. Произнесение мантр подразумевает также созерцательное сосредоточение и понимание внутреннего (эзотерического) смысла мантры и ее воздействия, которое позволяет достичь пробуждения за короткий период.

Мандала, в значении «круг медитации», – это круглая или многоугольная диаграмма. Геометрическая схема, которая лежит в основе мандалы, – круг, вписанный в квадрат, который в свою очередь также вписан в круг, –

87

представляет собой форму осознания пространства человеком, построение универсальной модели Вселенной. Детали изображения в мандале зависят уже от того, в каком именно ритуале она используется и кому она посвящается. Этим определяется цвет основного поля, набор изображений внутри каждого из сегментов внутреннего круга и многое другое. Способов изображения мандал великое множество: живописные и скульптурные, из металлов простых и драгоценных, инкрустированные драгоценными камнями, из песка, теста, цветов и т.д. Созерцание мандал и концентрация на исходящих от нее силах позволяют пережить пробуждение.

Ваджраяна основана на концепции Адибудды – верховного единого божества, по отношению к которому отдельные будды (в том числе исторический Гаутама) считаются только формами его воплощения. В ваджраяне разработана четкая иерархия существ: будды, бодхисатвы, пратьекабудды, архаты, идамы, учителя веры, местные божества. Средством достижения состояния будды в ваджраяне считается йогическая практика (психотренинг) в сочетании с эзотерической и магической практикой, медитация, чтение мантр, почитание духовного наставника. В ваджраяне имеется отсутствующий в других направлениях буддизма институт «живых богов» как реализованная на практике концепция перерождения и воплощения персонажей божественного пантеона в живых людей.

Тантрический буддизм фактически стал ведущим направлением поздней индийской Махаяны эпохи правления царей династии Палов, последних буддийских монархов Индии (VIII – начало XIII вв.), и был в таком же статусе заимствован формировавшейся синхронно тибетской традицией. Начиная с VIII века в ваджраяне начали возникать отдельные школы. Под влиянием ваджраяны в контакте с местными верованиями образовалось новые местные течения буддизма, в которых буддийские философские идеи слились с многовековой народной религиозной практикой: тибетский буддизм, монгольский буддизм, бурятский буддизм, калмыцкий буддизм, тувинский буддизм: Ньингмапа, Кагьюпа, Кармапа, Дугпа, Сакьяпа, которые сохранились до настоящего времени. В Тибете ваджраяна считается венцом учения Будды.

Буддизм в Китае и Японии (Чань-буддизм и Амидаизм)

Китайский буддизм, ставший, по существу, своеобразным продуктом синтеза китайской и индийской культур, распространился из Китая по всем странам Дальнего Востока (Корея, Япония, Вьетнам), неся с собой некоторые аспекты китайской культуры, которые к собственно буддизму

88

непосредственного отношения не имели. Распространение буддизма из Китая за его пределы стало решающим фактором в формировании дальневосточного историко–культурного региона и цивилизации. Буддизм, за столетия существования в Китае, не только сумел раз и навсегда вписаться в китайское общество, но и во многом трансформировать многие важные аспекты китайского взгляда на мир. Сам буддизм в ходе этого процесса претерпел огромные изменения, превратившись, по существу, в особую буддийскую конфессию в рамках махаянской традиции. Поэтому процесс становления буддийской традиции в Китае вполне обоснованно называется процессом «китаизации буддизма».

Буддизм начинает проникать в Китай в I веке н.э. Существует легенда, что императору Мин-ди династии Хань явился во сне некий святой, сияющий золотым блеском. Утром император созвал своих мудрых сановников, чтобы узнать, что это за святой. Все они были в недоумении, и только один мудрец сказал: «Ваш подданный слышал, что на Западе есть божество, его называют Буддой. Это божество и явилось Вашему Величеству». Тогда император снарядил посольство в Западный Край, которое вернулось, в сопровождении монахов, с буддийскими текстами и священными изображениями, которые везли на белом коне. В столице империи – Лояне – был воздвигнут первый буддийский монастырь – Монастырь Белого Коня (Баймасы).

Но до III веке в Китае не было монахов-китайцев. Буддизм оставался для китайцев малопонятным экзотическим учением, которое зачастую воспринималось в качестве одного из направлений даосизма. Возникает легенда, что Лао-цзы, уйдя на Запад (об этом говорилось еще в добуддийских текстах), пришел в Индию, где и стал наставником или даже отцом Будды. Таким образом, получалось, что буддизм есть нечто вторичное и производное от даосизма, что льстило китайскому самолюбию.

Традиционные китайские учения (даосизм и конфуцианство) не знали никаких аналогов буддийских доктрин сансары и кармы и поэтому не создали концепции религиозного освобождения как некоего идеала, реализуемого вне и помимо космоса. Традиционный китайский и буддийский взгляды на мир могут сопоставляться друг с другом как онтологический оптимизм (космос есть благо) и онтологический пессимизм (космос продукт заблуждения, омраченности и влечений; благо – освобождение понимается как удаление причин, вызвавших сансарическое существование и космос в целом). В области этики буддизм ориентируется монашеские идеалы безбрачия и ухода от мира. Китайские учения тесно связаны с культом предков, семейных ценностей и

89

деторождения. Принципиально новой для китайцев была и идея повторных рождений-смертей, идея, казавшаяся им скорее положительной и обнадеживающей, нежели свидетельствующей о всеобщей неудовлетворительности существования.

Эти расхождения заставляли изменять ряд положений проповедников буддизма в Китае. Обвинения членов сангхи в тунеядстве и безделье из уст конфуцианских критиков способствовали развитию в Китае мирского буддизма, утверждавшего идеалы буддиста-мирянина, а в монастырях практики труда монахов. Устанавливалась подконтрольность сангхи государству, регламентировавшему все стороны монашеской деятельности, включая признание того или иного человека монашествующим (иногда для этого даже требовался экзамен на знание основных сутр) и регулирование численности монашества.

При проповеди буддизма возникала опасность подмены буддийских понятий традиционными китайскими, что было связано с иероглифической письменностью. В V веке монах-переводчик Кумараджива выдвинул принцип «подбора значений», согласно которому понятиями традиционной китайской философии можно было пользоваться весьма ограниченно, отдавая предпочтение неологизмам, более точно отражавшим суть учения, исходя из этимологического соответствия индийскому термину; например, унь хуэй (лунь

– колесо; хунь – вращение, круговорот) – сансара; или транскрибирования индийских терминов (бодхи – пути; нирвана – непань; бодхисаттва – путисадо, пуса). К VI веку буддизм в Китае стал мощной идейной силой. По всей стране существовало множество монастырей, пользовавшихся покровительством императоров. Шел активный процесс оформления китайской национальной религии или, так называемой «триады учений» (сань цзяо), т. е. конфуцианства, даосизма и буддизма.

Школа Чань относится к наиболее китаизированным школам дальневосточного буддизма, и некоторые исследователи даже склонны видеть в ней квинтэссенцию китайского буддизма. Слово чань (сокращение от чаньна) это транскрипция санскритского дхьяна (созерцание, медитация). Это указывает на преимущественно йогическую, психопрактическую ориентацию данного направления буддизма. Другое, малоизвестное, название этой школы – школа «Сердца Будды». Согласно традиции, основал ее сам Будда Шакьямуни, который один раз поднял перед учениками цветок и улыбнулся. Но никто кроме Махакашьяпы, не понял смысла этого жеста Будды. Махакашьяпа же ответил Будде, тоже подняв цветок и улыбнувшись. В это мгновение он

90