67
.pdf
Лев Тимофеев
как борьбу с ними. И теперь им же все отдать? Да никогда! В партию так в партию. Мало того, я решил, что и в самой партии буду драться с тупой бездар ностью, с этим животным стремлением к духовной смерти... Это была ошибка. Они сильнее. Они и есть — партия. Они — власть, государство. Они и ловят нас, чтобы погасить, повязать, заставить служить тьме, смерти. И мы служим. И гаснем в их безнадежном деле.
Потом, пробыв почти год секретарем райкома партии по идеологии, я завел себе приходно расходную книгу, где на одну страницу записывал все, с чем я дол жен бороться, а на противоположную — все, на что я могу опереться в этой борьбе. И получилась страшная картина! С одной стороны, разлагающееся общество: ложь как идеология, пьянство поголовное, воровство массовое, разврат, коррупция, без верие... А с другой — безответственное чириканье Брежнева и иже с ним. Подумав немного, я и всю эту компанию определил туда же, к разврату и воровству...
Ну и что же? Ведь все это как в страшном сне: видишь, слышишь, а паль цем пошевелить бессилен... Стоило мне хотя бы поддержать что нибудь живое, нужное, хоть самую самую малость какую нибудь, вроде дискуссионного клу ба или общества любителей трезвости, как тут же меня окружали равнодуш ные рожи с тусклыми глазками: «А зачем вам это? А нам это зачем? Кому нуж ны дискуссии и о чем спорить? Кому нужны трезвенники, когда вся финансо вая стратегия государства на водке держится? Все это несовместимо...» Пра вильно, все это опасно: сегодня добровольно собрались поговорить о трезвости, а завтра о жизни задумаются, вопросы задавать осмелятся, правды захотят...
Нет, добровольно ничем заниматься нельзя. Нам сверху скажут, чем занимать ся, — из обкома, из ЦК — скажут, о чем спорить можно, что коллективно об суждать. Лучше всего, если это будет трилогия Леонида Ильича, — и в конце обсуждения мы напишем восторженное письмо автору...
Меньше года мне понадобилось, чтобы понять: я — слуга воинствующей лжи и бездарности. Меня употребляют против света и жизни. Я должен бежать. Или умереть — умереть духовно, и вступить в партию уже не формально, а по сути. И начать самому давить все живое...
Не потому ли и Хренов не хотел идти председателем? Он мужик талантли вый, опытный, с идеями. Почему отказывался? А потому, что дело безнадеж ное. За шесть лет работы в управлении он хорошо почувствовал, что в наших нынешних условиях хозяйственная работа — дело беспросветное. Хозяйствен ная инициатива зажата запретами, каждое малое движение требует огромных усилий, взяток, специальных разрешений: средств нету, труд малопроизводи телен, распределение неразумное или вовсе неподконтрольное. Пьянство, во ровство, подкуп — сверху донизу. Черный рынок становится основой экономи ки, да и стал уже настолько, что и государство с ним не борется, но лишь стре мится использовать его в своих интересах. У нас — социализм. Вот он каков!..
Все это Хренов почувствовал, но понять разумом не смог или, вернее, не захотел понять, отказался понимать и принимать, потому что понять — страш но: куда деваться потом? Ведь разотрут, размажут...
Помнишь, застрелился Ларионов, секретарь Рязанского обкома, после того, как вскрылись под ним приписки и очковтирательство? Одни говорили — со весть замучила, другие — испугался, третьи — что его вообще прикончили. Не
— 371 —
Антология самиздата. Том 3
знаю, как последняя версия, а первые две неверны: я знавал этого деятеля, я ведь в Рязани учился, — это был человек без страха и совести. Игрок. Я думаю, он застрелился оттого, что понял: некуда деваться. Его бы не посадили, но дол го бы топтали, размазывали, — он и затосковал. Это не страх — тоска безыс ходности... А хочется думать, что он и того умнее: и за нас за всех понял, что и нам деваться некуда. А разве не так? Вокруг давно уже одни только приписки и очковтирательство, — но мы не стреляемся, а просто не допускаем этого оче видного факта до сознания, катимся вместе со всеми и все вместе. Куда? Зачем? По чьей воле? Хоть бы кто нибудь задался этими вопросами...
Но вот Хренов решил выйти из игры сам по себе, в одиночку, с тем неболь шим выигрышем, какой достался ему за годы, что он пробыл в руководящих должностях: сбежать хотел, словчить. Но кто же отпустит? Уйти можно толь ко если и карманы, и душу вывернешь. Да и то еще над тобой, над нищим и растоптанным, поиздеваются вдогонку, поулюлюкают. Кто этот умница, что сказал: «Социализм легко попробовать да трудно выплюнуть». Вот и в партию мы все вступили без труда, — а попробуй выйди...
В Заборске состоялось бюро райкома. Я знал, что Хренов готовится высту пать на бюро со своими претензиями, и приехал в город, чтобы поймать его еще до заседания и отговорить от протестов и заявлений, — был он мне чем то сим патичен, и хотел я искренне помочь ему, но опоздал и остался сидеть в райко мовском скверике, надеясь, что, может быть, на этот раз он не вылезет с реча ми, а там я его сумею убедить.
Заседание затянулось: приехал Жуковец — случайно приехал, ездил мимо на лесные пожары и решил поприсутствовать на бюро. Такой внезапный налет — в его характере, он даже гордится своей способностью возникать там, где его не ждут...
Как я потом узнал, обсуждали ход заготовки кормов. Хренов, еще как на чальник управления, делал сообщение о сенокосе. Говорят, был взвинчен, все время упрекал областные организации, даже обком, в плохой постановке дела. Его слушали снисходительно, Жуковец два три раза ему поддакнул — он все гда делал вид, что обожает острую критику, — но все знали, что он — уже пос ледние часы в должности начальника управления. Вопрос о его перемещении был решен, и никто бы не вспомнил о том, что вообще такой вопрос существует, если бы в конце заседания Хренов еще раз не вылез бы выступать.
Уже производственную повестку исчерпали, когда он попросил слова и про вякал что то про свои обстоятельства. Это было грубое нарушение процедуры: кадровые вопросы не обсуждаются — они, по сути, решаются обкомом и дово дятся до сведения района. А тут он вылез... Жуковец, говорят, от удивления рот открыл сначала, озираться начал, но тут же понял, что здесь не бунт, а смер тник одиночка, камикадзе. Предложил миролюбиво перенести вопрос туда, где он и решаться должен, — в обком. Но Хренов попер на рожон: «Я как член бюро райкома настоятельно прошу... мои коллеги и товарищи...» И так далее и тому подобное... Все таки, знаешь, он был еще и действительно больной человек.
Жуковец даже развеселился. Он уже поднялся уезжать, а тут на место сел. Как я понимаю, решил дать всем присутствующим предметный урок демокра тии. «Ну что же, товарищи, кто даст правильную политическую оценку позиции коммуниста Хренова?» Все молчат. «Тогда, — говорит Жуковец спокойно, —
— 372 —
Лев Тимофеев
позвольте мне... Коммунисту Хренову было поручено занять место председателя колхоза (тут он, говорят, запнулся, поскольку не помнил, какого именно колхо за, — ему подсказали)... Да... Хренов позволяет себе игнорировать интересы партии и народного хозяйства. А поэтому, если и далее Хренов будет настаивать на своей ошибочной позиции, то будет исключен из партии, снят с работы и вы селен за пределы нашей области без права занять руководящую должность — такова единственно возможная политическая оценка позиции Хренова...»
Тут как бы проснулся первый секретарь райкома — ему ведь нужно было срочно отмежеваться от несчастного Хренова, которому он всегда клялся в вер ной дружбе, — и все знали об их товарищеских отношениях, они и семьями дружили. «Кто за оценку позиции коммуниста Хренова, предложенную това рищем Жуковцом? Прошу голосовать только членов бюро райкома... Принято единогласно», — «Вот видите, — сказал умиротворенный Жуковец, довольный быстрой реакцией первого секретаря райкома, — ваши же товарищи и коллеги дали вам урок партийной этики».
И тут Хренов сорвался. Это слышал даже я — он так кричал, что через откры тые окна было слышно на улице: «Сволочь! Фашист! Вы все здесь фашисты!» Я понял, что с ним все кончено. Навсегда. Видимо, и он это понял. Я слышал, как в здании хлопнула одна дверь, другая. Хренов выскочил совершенно обезумевший, схватил меня, когда я поднялся ему навстречу: «Это — мафия», — неожиданно тихо сказал он, показывая назад, на райком. Тут он отбросил меня в сторону и бы стро пошел... в уборную, в ту дощатую уборную, что на пустыре, — знаешь, между райкомомирайисполкомом.Подороге,проходямимошофера,лежавшегоподрай комовским газиком, он схватил бутылку с бензином, которым тот мыл какие то детали. Шофер не заметил, это видел только я, — видел, но не понял, что происхо дит. И только когда прорвался огонь, когда уборная вспыхнула и в пять минут — в пять минут, не больше! — сгорела, я понял, что произошло...
Пока в райкоме заметили огонь, пока высыпали во двор и осознали, что горит, а осознав и убедившись, что огонь ничему не угрожает, еще и посмея лись, поскольку никто не мог предположить, что там человек, — пока все это произошло, дощаник сгорел дотла. А у меня, знаешь, как судорогой свело и горло, и все тело — ни кричать, ни двигаться — такая сушь стояла... А тут и вовсе я почувствовал, что теряю сознание, присел на скамейку и, действитель но, отключился на несколько минут...
Когда пришел в себя, уже кричали, что там человек, кто то тащил ведра с водой. Приехала пожарная машина. Но к этому времени дощаник прогорел и рухнул в выгребную яму. Начали шуровать в поисках тела... Я ушел и тут же уехал домой. Только на похоронах рассказали мне подробности заседания бюро...
Жуковец уехал из Заборска одновременно со мной. Быстро сообразив, что именно произошло, он тут же распорядился назначить семье Хренова макси мальную пенсию, — чтобы разговоров было поменьше...
Ну что же еще прибавить тебе, милый Сережа? Ты умница, ты все сам зна ешь... Все это похоже на бред душевнобольного. Мы живем в бреду, в кошмаре. И как освободиться, не знаем. Уж я то точно не знаю. Разве что скорее подохнуть.
Впрочем, ты, как всегда, — спокоен, жизнерадостен и готов принимать ре альность такой, какова она есть. Ну что же, желаю успеха!
— 373 —
Антология самиздата. Том 3
Привет жене и детям — всей дружной улыбающейся семье.
Мне сказали, что ты получил новую, роскошную квартиру. Рад за тебя. Но адреса то я не знаю, поэтому и пишу на работу. Сообщи уж адресок, а то ведь один живу, кругом один — и словом перекинуться не с кем.
Остаюсь твоим другом...
Председателю Комитета партийного контроля при ЦК КПСС тов. Пельше А.Я.
от члена КПСС (партбилет №... ) инструктора .... отдела ЦК КПСС Ан кудинова С.М.
Докладная записка По существу письма Изгоева В.И., адресованного мне лично и препровож
денного работниками канцелярии в Комиссию партийного контроля, имею со общить следующее. С Изгоевым Вениамином Ивановичем я никогда не состоял ни в какой переписке, что хорошо видно из самого текста его письма ко мне. Данное письмо его ко мне было первым и единственным. С моей стороны писем не было. Совет мой Хренову В.А. познакомиться с Изгоевым В.И. был продик тован надеждой, что печальный опыт последнего поможет Хренову В.А. занять принципиальную партийную позицию.
Кроме вышеизложенного, считаю своим долгом заявить нижеследующее. В течение многих лет я хорошо знал Изгоева В.И. как убежденного комму ниста и преданного, исполнительного члена партии. Теперь, как явствует из письма, Изгоев В.И. находится в состоянии крайнего нравственного напряже ния, граничащего с болезнью. Подобное состояние представляет серьезную опас ность для Изгоева В.И., поскольку в любую минуту он может сорваться, позво лить себе публичные заявления, несовместимые со званием члена партии. Се рьезную тревогу вызывает также и тенденция Изгоева В.И. трактовать в самых отрицательных тонах поведение и поступки партийных работников — Жуков ца Н.С., покойного Хренова В.А. и мои лично. Между тем, исключение Изгое ва В.И. из партии было бы не только серьезной трагедией для него самого и для его семьи, но и вызвало бы нежелательные толки в этой связи. Думаю, что наи более правильной мерой было бы не накладывать на Изгоева В.И. партийных взысканий или каких либо иных санкций, а помочь ему преодолеть его недуг, для чего содействовать определению его в одну из психиатрических клиник,
где можно было бы обеспечить больному индивидуально созданные условия. Со своей стороны я чувствую тяжелую вину перед партией, заключающую
ся в притуплении чувства партийной бдительности, в недооценке антипартий ных настроений Изгоева В.И.
18 августа 197... года С. Анкудинов
Источник: Лев Тимофеев. «Я – особо опасный преступник». Минск: Творческо производственный центр «Полифакт», 1990.
[1] В течение многих лет — 1 й секретарь Московского обкома партии.
— 374 —
Лев Тимофеев
Корнилов Владимир Николаевич
(1928—2002)
Писатель.
Родился в Днепропетровске, после эвакуации в Сибирь во время войны переехал в Москву. Окончил Литературный институт. Первые стихи опубликованы в 1953 г. В 1957 г. был рассыпан набор его стихотворного сборника «Повестка из военкомата». Две книги стихов «Пристань» (1964) и «Возраст» (1967) увидели свет только после значительной чистки и правки цензурой. В 1977 г. был исключен из Союза писателей СССР, в 1988 г. восстановлен в Союзе.
Прозе Корнилова повезло еще меньше: повести — «Без рук, без ног» (1968) и «Девочки и дамочки» (1971) после длительных попыток автора пристроить их хоть в каком нибудь журнале были отвергнуты и напечатаны: первая в «Континенте» (1976), вторая в — «Гранях» (1974).
Роман «Демобилизация» опубликован в 1976 г. в издательстве «Посев», на Родине издан в 1990 г. в издательстве «Московский рабочий».
ДЕМОБИЛИЗАЦИЯ
<…>
Инга
Девушка сидела на том же месте и читала рукопись, складывая рядом с машинкой прочитанные страницы. Алешка и Марьяна либо реферат уже про чли, либо не стали читать. Страницы второго экземпляра были рассыпаны по полу и креслу, а супруги о чем то негромко спорили.
–С легким паром! Наконец то...— сказал Сеничкин младший чуть громче обычного.— Выкупался, Спиноза? Ну, пойдем! — и он зло, совсем как днем начштаба Сазонов, схватил Курчева за плечо и втолкнул в темную, смежную с кабинетом гостиную.
–Да ты понимаешь, что делаешь? — Сеничкин щелкнул выключателем.— Россия выстрадала марксизм, а ты что несешь?.. На Тайшет захотел? Да кто ты такой? Недоучившийся фендрик? Наполеончик от вольтерьянства? Заткни свой реферат себе в одно место взамен экстракта красавки.
–У меня нет геморроя.
–Ничего, будет. От таких потуг непременно будет. Сидел, тихий как мышь,
атут вдруг высунулся. Тебе учиться надо, а не изобретать велосипед... Фурш
—375 —
Антология самиздата. Том 3
тадский солдат... Тебе не в науку надо, а сочинять стихи. Лирику для бедных. «У бурмистра Власа бабушка Ненила починить...», дальше не помню. Отдель ная личность. Индивидуй. Марксизм рассматривает личность как?.. Сначала условия для всех, затем для каждого. А ты каждого, одного, молекулу какую то, во главу угла ставишь. Так в мире сейчас три миллиарда людских молекул. Ну, перебери всех. Знаешь задачу с шестьюдесятью четырьмя клетками? На одну клетку кладут зерно, на вторую два зерна — и так далее... На после дней — какие то нули в энной степени. Земля раньше от атомного взрыва в нуль обратится, чем ты до второй тысячи доедешь. Отдельные особенности личнос ти! Учудил! Поистине страна большого кретинизма. Подумать, где то в глу ши, среди лесов дремучих, сидит недоучившийся техник, который и пробок починить не может, и изобретает теорию отдельного человека.
Алексей Васильевич ходил из угла в угол, как в аудитории, и с удоволь ствием прислушивался к своему голосу, жалея, что его слушает один Курчев.
А впрочем, зачем сердиться ему, доценту, надежде и гордости кафедры философии, Алексею Сеничкину, на этого балбеса, который ни бельмеса (как сошлось в рифму, а?! Не забыть бы...) не соображает и думает, будто философия
— это наука, которой может заниматься кто попало, стоит ему только чуть под натужиться. Балбес, неуч, не прочитавший даже того, что положено в их на робразовском институте по кастрированной программе. Дурак, который еле полз на тройки и без шпаргалетов не приходил на экзамены. Лентяй, которому самое место в этом Богом забытом полку, а он вон на что замахнулся. Сирот ка... Все они, сиротки, такие... Их только пригрей, себя тут же покажут. Но Алексей Сеничкин не злыдень. Черт с ним. Пусть идет в аспирантуру. Пусть не думает, что ему завидуют. Там дурь из него выбьют. В конце концов, склады вать слова сиротка умеет. Фраза у него получается. По настоящему, дурака надо было бы отправить на филфак. Но туда он бы по конкурсу не прошел. А слог у него есть. Эта охломонская статья написана не так уж плохо.
–Это никуда не годится,— сказал Алексей Васильевич вслух.— Лучше порви. Не ровен час попадет к вашему особисту, сам он скорее всего не раскуме кает, но наверх стукнет, а там уж разберутся. Порви, а через неделю привози что нибудь путное. Хотя бы такое...
Он вышел в кабинет, открыл левую тумбу полированного стола и из ниж него ящика вытащил три брошюрки и переплетенную рукопись.
–Вот, возьми,— сказал, возвращаясь в гостиную.— Через неделю прита щишь. Передери как следует. Цитаты замени. Или место оставь — вдвоем за меним. Перепишем так, что сами Юдин, Митин и Константинов не докопают ся. Ну, пошли. А то перед девочками неудобно.
Курчев сидел на подлокотнике массивного кресла, красный сразу от сты да, злобы, безнадежности, но еще и от гордости: все таки я допек доцента! Но обидно было, что все труды пошли коту под хвост; снисходительное же — пере дери — обтяпаем,— не обнадеживало, а обижало. Курчев считал себя не глупее доцента. То, что Сеничкин писал, было вовсе никуда, хотя среди своих Алешка считался философом, позволяющим себе вольности.
Но аспирантура накрылась. Завтра надо было явиться пред ясные очи Ра щупкина и — еще не ясно зачем — пред не менее ясные очи полкового особиста.
—376 —
Владимир Корнилов
И отстуканное послание в правительство, где главным козырем была аспиран тура, оказывалось бесповоротным враньем. Короче, безнадега была полная.
–Значит, договорились? — спросил Алешка, приоткрывая дверь в кабинет.
–Да иди ты...— прошипел Курчев.
–Самолюбие,— вздохнул Сеничкин младший,— я думал — ты умнее. Он стоял, худой, стройный, хорошо подстриженный, с короткой трубкой в
зубах. Суженные по самой последней моде брюки, импортный пуловер. Шер стяная рубашка без галстука. Вид домашний, но строгий.
–Понимаю, неприятно, но сдерживаться надо,— сказал он.
–Да, конечно,— ответил тот.— В наш век сдерживаться просто необходи мо. В наш век, когда все дороги ведут к коммунизму, когда сфера господства...
–Что? Что? — насторожился Сеничкин.
–То самое. Я наизусть знаю,— нехорошо усмехнулся Курчев и, подняв шись с кресла, встал в позу Гамлета. Это он уже не раз проделывал в финском домике, веселя офицеров.— В наш век, когда все дороги ведут к коммунизму, когда сфера господства монополистического капитала все более и более сужи вается,— завывал Курчев, будто это была не статья в философском сборнике, а душераздирающие стихи,— американо английские империалисты, панически напуганные гигантским ростом сил лагеря мира, демократии и социализма...— для разнообразия в этом месте Борис перешел на сталинскую интонацию и даже согнул для убедительности указательный палец,— видят единственный путь к сохранению своей власти в новой мировой войне...
–Это подло,— сказал Алешка и вышел из гостиной.
«Опять я в дерьме»,— подумал Курчев.
Круглый стол и восемь стульев, полированная горка с чайным и столовым сервизами, вымеренные сантиметром пейзажи на стенах и два слоновых крес ла презрительно обступили неудачника. Только телевизор, покрытый черным плюшем, был безразличен, как клетка с уснувшим щеглом.
«Застрелиться, что ли? — подумал Курчев.— Так я наган сдал».
Он рухнул в огромное кресло, закинул ногу на ногу. — Лучше бы пожрал у заготовителя,— сказал вслух и ощутил голод.
Сволочной дом. Поесть дадут только в праздник, либо обжирайся, либо го лодай. И Алешка хорош. Пригласил женщину, а вместо еды — ля ля. Директ риса небось доктора наук еще покормила б, а ради аспирантки нет расчета снимать скатерть...— Он брезгливо поглядел на толстый, зеленый, расшитый шелковыми цветами плюш. Впрочем, аспирантка перебьется. Завтра доцент ее в ресторан потащит. Теперь у него гонорары незаприходованные... Ладно, не психуй. Ехать надо...
На вокзале заправишься. Только куда деть машинку? Здесь — Надька сло мает, в полку — особист заберет. Отнесу Елизавете.
Точно Елизавете! И письмо ей отдам. А Зубихину скажу: малявка моя, ни кому ее не доверяю.
Он вовсе успокоился и снова оглядел гостиную. Стулья, кресла, стол, горка
ипейзажи были по прежнему величественны, но уже не раздражали.
–А вы — застрелиться! — и он состроил рожу. За дверьми о чем то перего варивались молодые супруги. Голоса девушки не было слышно.
—377 —
Антология самиздата. Том 3
Елизавету бы не разбудить — встает рано, подумал Борис.
Он погасил в гостиной свет и вышел через стеклянные двери в прихожую. Рядом с его шинелью висела длинная дубленая выворотка.
«Везет охломонам!» — вздохнул Борис, напялил ушанку и влез в шинель. Хорошо было бы улизнуть, не прощаясь, но в кабинете остались реферат и ма шинка. Тихо, чтоб не услышала Надька (из под ее двери прорезывалась полос ка света), он вошел в ванную и завернул в газету полотенце и мыльницу с мо чалкой. Засунул сверток в чемодан и сверху положил письмо, надеясь, что оно не промокнет.
–Ты что, уже?.. — удивилась Марьяна, когда он, перетянутый ремнем, словно собрался на развод, вошел в кабинет.
–Завтра опаздывать нельзя.— Он закрыл малявку. Инга, по видимому, реферат уже прочла, потому что он лежал на диване аккуратной стопочкой.
–Очень удачная машинка,— сказала Инга.
–Машинка ничего. Работа могла быть получше,— сказал Алешка.
–Тебе бы все ругать,— возразила Марьяна.— По моему, даже неплохо. Не слушай его, Боренька.— Она обняла лейтенанта. Тот, нагнувшись, собирал рас сыпанные страницы.
–Не изображай оскорбленное самолюбие,— сказал Алешка.— Книг не взял? Не валяй дурака — за неделю напишешь новый.
Курчев сунул реферат в папку и положил ее в чемодан вместе с машинкой.
–В другой раз,— ответил Сеничкину.
–Зря ты Борю ругал,— сказала Марьяна.— Не так уж он плохо пишет. Не хуже тебя.— Она ткнулась Курчеву в плечо.— Ведь, правда, неплохо? — Она посмотрела на Ингу.
–Мне понравилось,— твердо сказала та. Курчев с досадой оглядел гостью.
–Понравилось,— повторила она.— Читать исключительно интересно.
–Но какая же там философия? — улыбнулся Сеничкин.
Так он улыбался слабо успевающим студенткам.— Чистая самодеятель ность. И цитаты плохо подобраны. Нет, это никуда не годится.
–Может быть... Я в философии слаба...— Инга пожала плечами.— Но чи тать интересно и ассоциаций много.
–По моему, просто хорошая работа,— сказала Марьяна. Но Курчев чув ствовал, что она не дочитала рукописи — просто ей хотелось позлить мужа.
–А вообще, Алексей Васильевич,— аспирантка снова пожала плечами, словно так ей легче было искать слова,— это очень самостоятельно, ни на что не похоже.
–Чистейшей воды дилетантизм,— фыркнул Алешка.— Ни в какие ворота не лезет. Разве такое можно принести на кафедру? В самом оптимальном вари анте — засмеют.
–Да, для кафедры это не годится — тут вы правы... Зато читать исключи тельно интересно.
Курчев почувствовал, что и гостья задирает доцента. Она встала и оказа лась не очень высокой, хотя и выше и худее Марьяны.
Марьяна ее не удерживала.
–Нет, нет, не беспокойтесь,— сказала она Сеничкину, который доставал
—378 —
Владимир Корнилов
из стенного шкафа пиджак.— Меня... ваш брат проводит.
– Вам на метро? — спросила она Курчева. Он кивнул.
«Выдержка! — удивился Борис, понимая, что его используют как подруч ные средства при переправе.— Но зачем ломать комедь, приглашать домой дев чонку, с которой живешь? Или это не доцент ее пригласил, а Марьянка? Ско рей всего, ее штучки. Зазвать домой разлучницу, показать ей что к чему. Ну, деточка, решайся! Слабо, а? Марьянкин почерк. Что ж, каждый сражается, как может. Во всяком случае, не по страусиному. Без обмана и самообмана...» — И Курчев ткнул Марьяну в плечо.
<...>
–За перила держитесь! Темнотища...— крикнул Курчев, обгоняя девуш ку. Проклятые сапоги по милицейски стучали подковками. Дверь наверху зах лопнулась.
В окна лестничной клетки светили два фонаря со сквера, но все равно в подъезде было жутковато. Курчеву хотелось поскорее на мороз. Да и вообще надо был спешить к Лизавете.
–Вы около какой станции живете? — крикнул он вверх. Молчать было так же неловко, как бежать впереди.
–У вокзалов. Возле Домниковки.
–Соседи.— Он, осмелев, толкнул сапогом дверь. Мороз убавился или после тепла не ощущался. Ветра в закутке тоже не было. Два фонаря над сквером не раскачивались.
–Мне на Переяславку,— быстро, как пули, сажал он слова.— Сейчас на стоянке словим...
–Зачем? Вон шестерка...
Действительно, по тихой черно белой бесшумной улице, желтея окнами, плыл медленный, как рок, автобус. Курчев удивился его величавости. Он был в точности такой, как загородный, но загородный подходил к остановке замерз ший и словно бы виноватый: мол, опоздал, простите! А этот плыл будто по соб ственной прихоти, будто он не для пассажиров, а они для него.
–До библиотеки,— сказала Инга и остановилась в проходе, ожидая, пока лейтенант, позвякивая мелочью, расплатится с кондукторшей. Пожилая сон ная женщина оторвала длинную узкую полоску от бумажного ролика. Пальцы
укондукторши были сморщенные, черные, словно она всю жизнь чистила кар тошку, и сиротливо выглядывали из обрезанной перчатки. «Митенки»,— за чем то вспомнил Курчев.
В автобусе никого не было. Инга придвинулась к окну, опять зябко повела плечами и улыбнулась, как бы объясняя лейтенанту, что устала в министерс ком доме и здесь, в пустом позднем автобусе, ей куда проще и уютней. Курчев стал рядом. Лицо у него было мрачным — он злился на Алешку.
Инга молча улыбалась. Нахмуренное лицо странного офицера не мешало ей радоваться, что вынужденный визит наконец окончен и можно расслабиться, даже напевать в уме какую то чушь. Ей жаль было этого нескладеху лейтенанта в тесной шинели и в огромных сапогах, и, преодолев застенчивость, она сказала:
–В одном ваш кузен прав — в аспирантуру с таким рефератом не примут.
—379 —
Антология самиздата. Том 3
–А ну его...— Курчев оторвал руку от поручня и едва удержался на ногах. Автобус круто поворачивал на Арбатской площади. К кому относилась репли ка — к реферату или к Сеничкину — осталось неясным.
–И зря,— сказала Инга.— У вас интересная работа. И что необычно — ми нимум жвачки.
–Вы всерьез?
–Угу,— кивнула девушка.
–Работа — туфта! — отрезал он, представив, как завтра за укромным сто ликом окраинного ресторана девушка будет корить Алешку за разнос рефера та, а потом милостиво простит и, смеясь, расскажет, как утешала нелепого во енного.
Ну их к лешему, решил Борис. Кто кого осилит — Марьяна вас или вы Ма рьяну — мне без разницы. И плевал я на всех Сеничкиных и на их подачку в три тысячи гульденов.
–Реферат — туфта,— повторил он.— На жизнь не похоже. В жизни дерь ма — ого го! А у меня чисто, как в аптеке.
Инга, прижимаясь плечом к стеклу, глядела из под алого вязаного башлы ка на чудного офицера. Капризный, надутый, он походил на неловкого некра сивого ребенка. Хотелось потрепать его по ушанке, успокоить. Говорил он сбив чиво, его трудно было понять, и не верилось, что это он написал любопытную по мысли и свободную по языку работу.
–Вам выходить,— пробурчала кондукторша. Автобус остановился.— Все лалакают... Спешить дармоедам некуда...
Курчев хотел огрызнуться, но, покосившись на Ингу, покраснел и не сдер жал улыбки.
–А вы о чем пишете? — спросил, когда они спрыгнули на снег.
–Об одном английском романисте прошлого века, Тёккерее,— ответила без всякой интонации, как телефонистка. Чувствовалось, что ей порядком надоел этот вопрос.— Подальше от туфты, как вы говорите.
–Такси! — крикнул он. Мимо проехала «Победа» с зеленым глазом.
–Бросьте! — Инга схватила его за руку.— Вот же метро.
Машина не остановилась.
–Вы, оказывается, бретер?
–Бретёр,— поправил Курчев, не догадываясь, что она говорит на английс кий манер.— Я спешу.
–Метро всего быстрее. Я каждый день сюда езжу.
–Ах, да! Третий научный... Нашего брата туда не пускают...
–А вы напишите другую работу и пустят. Они спускались по мокрой гра нитной лестнице. Девушка весело помахивала рукой в варежке.
–Нет,— сказал Курчев,— с меня хватит! Тьфу ты, черт, опоздал! — он взгля нул на часы над кассой.— Опоздал,— повторил он, зачем то сверяясь со своими.
–Вам сейчас на работу? — спросила девушка, протягивая билетную кни жечку контролеру.
–Да нет... К мачехе. Они рано ложатся. Времени было четверть двенадцатого.
–Я на вашем месте все таки подала бы в аспирантуру,— повторила девуш ка.— Или вам светит удачная карьера?
—380 —