_Мы жили тогда на планете другой (Антология поэзии русского зарубежья. 1920-1990) - 1

Скрипач, улыбку затая, Помедлит над струною,

Ия узнаю, — смерть моя Пришла уже за мною.

Ибудет музыка дика,

Не шевельнутся в зале, И только молния смычка Падет во тьму рояля.

Перчатку узкую сорву (А сердце захлебнется),

И с треском шелковым по шву Перчатка разорвется.

Я молча навзничь упаду, По правилам сраженья, Суровый доктор на ходу Отдаст распоряженья.

И, усмиряя пыл зевак, Чиновник с грудью впалой Заметит сдержанно, что так Не прочь и он, пожалуй.

** *

Для последнего парада Накреня высокий борт, Резвый крейсер из Кронштадта Входит в молчаливый порт.

И, с чужой землей прощаясь, К дальним странствиям готов, Легкий гроб плывет, качаясь, Меж опущенных голов.

Правы были иль не правы — Флаг приспущен за кормой, — С малой горстью русской славы Крейсер повернул домой.

Брызжет радостная пена, — Высота и глубина, — Лишь прощальная сирена В синем воздухе слышна.

Час желанного возврата (Сколько звезд и сколько стран), — В узком горле Каттегата Северный залег туман.

И до Финского залива, Сквозь балтийский дождь и тьму, Бьет волна неторопливо В молчаливую корму.

И встают, проходят мимо В беглой вспышке маяка Берега и пятна дыма, Острова и облака.

НИКОЛАЙ ЕВСЕЕВ

** *

Все одно и то же бездорожье, Как у дедов, прадедов, отцов. Разговор о благодати Божьей И один конец в конце концов.

Умереть и горько и обидно. Жить хочу, хочу, как никогда. Ничего и ничего не видно, Черная шумит, шумит вода.

И глаза я в страхе закрываю. Силюсь я молитву прочитать. Господи, я, как всегда, не знаю, Смерть моя, быть может, благодать.

РАССТАВАНЬЕ

Хотел бы я оставить внукам Своей любви какой-то след — Мой след хождения по мукам На протяженья долгих лет.

Ярасстаюсь... Но не разлука,

Арасставанье без конца. Такая сладостная мука — «Черты любимого лица».

Ее лицо — поля, просторы, Луга, озера, облака,

В степи туманы, косогоры, Моя песчаная река.

О если б расставанью длиться! Ведь в нем такая благодать. Хотя бы раз еще родиться Иль никогда не умирать.

к о н ь

Лето. Горлинки турчанье. У пруда вальками бьют.

На конюшне слышно ржанье, И тебя поить ведут.

Ты идешь на недоуздке Весь блестящий и гнедой. Припадешь к колоде узкой Розоватою губой.

Ты напьешься и потянешь Епифана за собой.

На минуту диким станешь, А потом пойдешь домой —

В свой денник, где пахнет четко И тобою и твоим, Где сквозь крепкую решетку

Небо смотрит голубым.

Ты мой конь — ты брат мой милый, Было нам немного лет, Но они с такою силой

Вновь лучат чудесный свет —

Голубой, почти небесный, Полный тайны бытия.

Я с тобою, с бестелесным. Брат гнедой — любовь моя.

** *

Помню войну, что шумела когда-то. Ш ли за Россию полки умирать. Рава, Гумбинен, Варшава, Карпаты. После далёко пришлось отступать.

Тяжкое помню прощание с Крымом, Все расставанье с родною землей, И пароходов тяжелые дымы Над голубой черноморской водой.

Константинополь... Завод под Парижем. Время махнуло мне быстрым крылом. Сильные плечи склоняются ниже...

Может быть, лучше молчать о своем.

Что же сказать? И кому это нужно. Нечем хвалиться пред вами, друзья. Все ж драгоценною нитью жемчужной Жизнь протянулась куда-то моя.

** *

Иноходец был резвый, горячий. Пристяжная еще горячей. Жизнь казалась одною удачей Средь осенних бегущих полей.

И поля за полями мелькали, Будто счастье летело со мной

Вголубые зовущие дали,

Вбелый дом за песчаной рекой.

Был тогда я еще малолеткой, Бесшабашным сорвиголовой, И не знал, как огромною клеткой

Встанет мир над казачьей душой.

А душа, словно стрепет влюбленный, Тот, что бьется в калмыцкой петле, Перепуганный и возмущенный, На апрельской цветущей земле.

♦ * *

Е. К. Девлет -Килдеевой

Не сплю, не сплю и вижу Во сне, как наяву, Что я не под Парижем,

Ана бахче живу.

Ичто не май цветущий, Но август золотой — Мой месяц самый лучший На полосе степной.

Лежат горой арбузы В соломе золотой.

И вдруг приходит Муза Поговорить со мной.

Она пришла босая,

Спучком травы в руках, Простая и родная,

Сулыбкой на губах.

Наш разговор недолог, В моих руках трава, Над нами неба полог, И слышатся слова,

Мои слова глухие, К ак счастлив жребий мой, Что Музою Россия

Была во сне со мной.

НА ХОПРЕ

Дениз Евсеевой

Варили кашу с салом На берегу крутом. Закат разливом алым Простерся над Хопром.

Извезды так несмело Взглянули с высоты,

Иутка пролетела

В закат из темноты.

К ак светляки, горели Костры в ночном у стаи. И где-то близко пели Про белый-белый сад.

Душа была готова Весь этот мир обнять...

О если бы ей снова Все пережить опять!

Май 1954

** *

Один сказал: «Нам этой жизни мало», Другой сказал: «Недостижима цель». А женщина привычно и устало, Не слушая, качала колыбель.

И стертые веревки так скрипели, Так умолкали — каждый раз нежней — К ак будто ангелы ей с неба пели И о любви беседовали с ней.

*# *

Ночь... и к чему говорить о любви? Кончены розы и соловьи,

Звезды не светят, леса не шумят, Непоправимое... пятьдесят.

С розами, значит, или без роз, Ночь, — и «о жизни покончен вопрос».

...И оттого еще более ночь, Друг, не способный любить и помочь,

Друг моих снов, моего забытья, Счастье мое, безнадежность моя,

Розовый идол, персидский фазан Птица, зарница... ну что же, я пьян,

Друг мой, ну что же, так сходят с ума,

Иоттого еще более тьма,

Иоттого еще глуше в ночи,

Что от немеркнущей, вечной Свечи,

— Если сознание, то в глубине, Если душа, то на самом дне, —

Луч беспощадный врезается в тьму: Жить, умирать — все равно одному.