_Мы жили тогда на планете другой (Антология поэзии русского зарубежья. 1920-1990) - 1

Но сам отец навек ушел в песок, не ощутив минуты погруженья, остав и в н ам высокий свой висок,

страсть к странствию и к «Ниве» приложены!.

Внизу текла в сиянии река.

Погост, с холма, спускался к ней полого. Закат заметно красил облака, и было в дерне желтых листьев много.

Четыре шишки рдели на сосне — из них случайно крест образовался. Отца с тех пор я видела во сне — но мой отец уже не разувался:

шесть лет он держит кости в башмаках. Уже не ходят школьники к нам в гости. И мы уже не виснем в гамаках, давно не увеличиваясь в росте.

Летите, листья! Вам пора лететь. Ваш золотой уход мы почитаем.

И мы уйдем — лишь стоит захотеть. Но все-таки мы жить предпочитаем.

1939

ЗЕМЛЯ

Невольно ослабляя напряженье распластанного в воздухе крыла, подвластна птица силе притяженья, как в косном этом мире все тела.

Но хрупкий ком, садящийся на кровы, на разные поющий голоса, сбирающий крупицы у подковы, опять уносится под небеса.

И перьями приподнятая птица без трепета висит на высоте,

откуда человеческие лица чуть видимы, как гвозди на кресте.

А человек, уставший от полета, от содроганий вечного пера, обычно ищет теплого оплота гораздо ниже горного ребра,

гораздо ближе к чавкающим недрам гостеприимной низменной земли — защитницы незыблемой и щедрой, которой в горе жаждут корабли.

БАБУШ КА

Изъяны предков достаются детям, и внучка болью бабушки больна. Любовью звали бабушку, и этим моя судьба предопределена.

О бабушка, жила ты в желтом доме, где рукава сходились на спине. Остался желтый облик твой в альбоме,

арукава — ты завещала мне.

Как два пути с единым назначеньем, живут во мне раздельно кровь и кость. Стремится кровь к тебе своим теченьем, но кость моя — тебе незваный гость.

Лишь только ночь подходит к изголовью, два дерева меня на части рвут.

Быть может, и меня зовут Любовью, но я не знаю, как меня зовут.

РАКОВИНА

Вадиму Андрееву

За годом год ступеньку не одну, вздымаясь, отнимаем мы у века, и все ж не в вышину, а в глубину

прыжок — есть назначенье человека.

Лишь непрестанно думая о дне всеобщего духовного слиянья, на низшей, на подводной глубине он видит перлы высшего сиянья.

Сияет перл меж двух кривых частей глубоководной раковины южной. Составленный из сердца и костей, ее изучит человек недужный:

застыла в виде извести она, хранит она гудение пучины и пустотой насыщенной полна,

как череп музыканта пред кончиной.

РУКА

Когда рука, строптивая вначале, склоняется во сне к другой подчас — сон состоит из счастья и печали...

но явь дает ей лишь вторую часть.

От этой части днем душа худеет, оставив сладость пищи на потом. Действительно — рукою чародея ей сновиденье вносит пищу в дом.

Знакомьтесь, не спеша, с душой такою, которая, от голода дрожа, во сне — вас гладит гладкою рукою, а наяву — пугливее ежа.

Никто сказать душе такой не вправе, что сон ее построен на песке. Бывает сон, что явственнее яви, и слово, что висит на волоске.

У слов таких возвышена основа. Они — не для бумаги и чернил...

И Осип Мандельштам такое слово с тяжелым камнем некогда сравнил.

ПРОСТИ

Когда надумает расстаться мое дыхание со мной, я не смогу уже остаться

на затверделости земной. Когда в лампаде мало масла, когда у свечки сала нет...

Но прежде, чем она погасла, она дает высокий свет.

Прости меня, что не блистала

яв полдень полной красотой, зато полуночью листала

ялистья книги золотой,

той самой, что рассталась с глиной, и всю меня несет туда, откуда кажутся равниной ущелия и города.

Ж ЕЛТЫ Й ДОМ

Лоснился щебень. Бились воробьи над крошками разрушенного хлеба. Тяжелый флот скользил вдоль моря и

флот облачный — по временам — вдоль неба.

Весенний сквер был по-балтийски чист.

Гудела детвора вокруг эстрады...

Одно дитя, как виноградный лист,

упорно липло к столбикам ограды...

Через дорогу, в дюнах, над песком, у грядок с будущими огурцами, стоял в уединенье длинный дом с довольно необычными жильцами.

Он сделан был из желтых кирпичей, и все вокруг весной дышало, кроме смирительных рубашек и ключей,

для тех, кто проживали в желтом доме.

Они гуляли парами порой, но двигался иной и в одиночку...

Я помню гравий, солнце над горой и их глаза, направленные в точку.

Они срывали тонкую траву невозмутимым выспренним движеньем. Движенья их, заснувших наяву, других миров казались отраженьем.

А между ними поливал газон веселый молодой садовник. С лейкой,

влучах заката направлялся он

кнасосу, что плескался за скамейкой.

Здесь мелкие лазурные цветы, имея блеск небесного оттенка, казались капельками высоты, упавшими к подножию застенка...

Ребенок с ярким яблочным лицом на солнышке, пять лет ему знакомом, нередко наслаждался леденцом пред этим необыкновенным домом.

К садовнику он подойти не смел, зато, в сияющее время года,

13 Зак. 878

следя за ходом огородных дел, подобно тумбе застывал у входа.

При нем — новорожденная гряда от полной лейки набиралась силы. Пел ящичек скворешного гнезда, входили в яму корневые жилы.

За дюнами кричали петухи — будильники рыбачьего поселка, и прославляла хвойные духи упавшая сосновая иголка...

Дитя стояло у больших ворот так неподвижно, как цветок двуногий. Брели безумные, раскрывши рот, ловя руками собственные ноги...

Садовник пел, не замечая их. Подрагивая яркими боками, взлетал к лазури шар. Закат был тих.

Вдали — чернели барки с рыбаками.

Садовника землистая рука сама, в тени, землей казалась бурой.

Над черным завитком от корешка он думал о невесте белокурой.

У западной границы городка качались пароходные каюты...

И грустью, что весной для всех сладка, туманилась душа его Анюты.

Садовник взял анютины глаза и посадил их в солнечное место. Любил весну он за цветы и за

те чувства, что дала ему невеста...

Но беспощадно сыплется песок, что назван был песочными часами. Сомнения вонзаются в висок, судьба полна немыми голосами...

Идевочка, смотревшая на дом

—с тем зданием боясь теперь свиданий — растерянно готовит третий том своих восторгов и своих страданий,

со страстностью соединив тоску, прибавив к этому надежду даже, но посыпая каждую строку

той солью, коей не найти в продаже.

СЕСТРЫ

1

Когда, скрипя, стирается белье иль с хрустом происходит чистка меди, вы все, конечно, видели ее — не у себя, так у своих соседей.

Впальтишке узком, с кончиком лисы,

вкрылатом фартуке, обычно в клетку,

она в дома приходит на часы, как птица, что сама влетает в клетку.

Сглубокими солонками ключиц,

сглазами, как две чашки с синевою,

сработою горчее всех горчиц,

она живет почти что неживою...

Слова ее бесцветны, как вода, сама она порой худее кошки. В чулках ее — зиянья иногда, как слуховые круглые окошки.

С лицом сухим и серым, как ковыль, вооружившись выскобленным стулом, она с больших шкапов стирает пыль, поднявши руки вверх, как перед дулом.

Не основавши собственной семьи, покорная обычному заводу,

стараясь, от семи и до семи, для всех, кто ей давал огонь и воду —

как друг, она трудилась для других.

И с серой тряпкой, с сором, без привала, среди вещей — чужих, но дорогих — сама, как тряпка серая, сновала.

Без отдыха, без облика, без лет, скользила тень, равно для всех чужая, за несколько безжалостных монет любой очаг усердьем окружая.

Усталый мозг, засушенный в борьбе, лишенный духа, как цветок осенний, лишь раз в неделю думал о себе — и это было в утро воскресенья.

Она была умыта и чиста, и шкап — не до конца ее обидел:

на ней была сорочка из холста...

Но в эти дни — никто ее не видел.

Однажды утром, вставши после сна, прочтя в газете: «отравилась газом...» — я вам скажу: то, может быть, она ушла из жизни, не моргнувши глазом.

Она погрязла в прахе бытия.

Быть может, М арфой в прошлом воплощеньи была она... Возьмут ли «Жития» ее к себе — за силу всепрощенья?

2

Когда счастливой матерью семьи становится ленивая Мария, лишь к вечеру, не ранее семи, плита ее бушует, как стихия,

и дети, сев вдоль кухонной скамьи, кладут на доски рученьки сухие.

Мария варит суп из топора и моет пол в лазоревом уборе. Весной она уходит со двора

с высокими зарницами во взоре...

Ее запущенная детвора сидит в худых штанишках на заборе.

В ее квартире зарево и гам. Дожди и снег идут в ее квартире...

На страх соседям (и на страх врагам) она ложится в три или в четыре. Шлет зайчиков луна к ее ногам:

она играет при луне на лире.

Ик ней (сидящей с зайцами у ног

ив то же время — с музыкой у чрева) приходит муза северных дорог с большим крылом направо и налево.

Так — некогда — к Марии на порог могла являться Пресвятая Дева...

Гнездо, Мария, со стараньем вей: ты от хулы должна оборониться. Рассветный воздух сделался живей, и месяц начал к западу клониться,

а ты... ты все не спишь. Ты — ночи птица: сова? едва ль! скорее соловей...

Увы, родная Марфина сестра, непрочная опора для семейства: она не носит дойного ведра

и в полдень сонные свершает действа...

Пусть днем она не делает добра, но ночь ее — во власти чародейства.

Днем спит она, сжимая в кулаке свой первый палец. Странную картину являет ночь: совместно в котелке Мария варит и грибы и тину.

Четыре паука на потолке плетут одну и ту же паутину.

Пока пчелоподобная жена часы полезным отдает работам, Мария застывает у окна,

подняв лицо к божественным высотам. Она сродни лунатикам — она тревожит лиру по нездешним нотам...

Но упрекнуть придется мне ее за то, что люлька у детей сырая, что у нее не глажено белье,

что грабли зацветают средь сарая, что стало мхом вязание ее и что игре ее — не видно края,

еще — за обвалившийся плетень, за всё в саду погибшее богатство, за каждый без труда убитый день, за вечное с мечтою панибратство, за праздность, за лирическую лень, короче — за земное тунеядство.

Мария в узах брачного кольца кой-как свое свершает бабье дело. Она готовит душу для конца.

Но будет ли душа сильнее тела, и свет ее посмертного лица

таким живым, каким она б хотела?..

Ц ЕРКОВНЫ Е СТЕКЛА

По лужайкам Нормандии яблонь идет чередою, по витражам — сиянье, страданье небесных послов.

В сердце яблок заложено семя нежданной звездою, в нашем сердце заложено бремя несказанных слов.

Долго сердцу немыслимо в собственном соке вариться, скоро, сердце, тобою совсем переполнится лоб.

Это, может быть, в первом изгнанье о нас говорится, это, может быть, первое яблоко гонит нас в гроб.