Глава 8. Культура западноевропейского средневековья

Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры / А.Я. Гуревич. – М., 1972. – С. 68, 83, 99.

Гофф Ж. Ле. Цивилизация средневекового Запада / Ж. Ле Гофф. – Екатеринбург, 2005. – С. 111–112, 312, 314–315.

Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М.М. Бахтин. – М., 2000. – С. 11, 17–19, 22.

Хейзинга Й. Осень средневековья / Й. Хейзинга. – М., 2004. – С. 83, 85, 93–95.

Библия. Ветхий Завет. Евангелие

А. Я. Гуревич. Категории средневековой культуры

О пространстве и времени.

Религиозная концепция средневекового пространства выражалась также в делении мира на мир христиан и мир неверных, нехристей. Хотя христианство мощно раздвинуло прежние представления о человеке, ограниченные горизонтом одного племени (у варваров), избранного народа (у иудеев) или единственного политического образования (Рим), провозгласив, что нет ни эллина, ни иудея, тем не менее, средневековая антропология исключала из числа полноценных человеческих существ всех не христиан, а также и часть христиан-еретиков, схизматиков. Культурным, благоустроенным миром, на который распространяется божье благословение, был лишь мир, украшенный христианской верою и подчиненный церкви. За его пределами пространство утрачивало свои позитивные качества, там начинались леса и пустоши варваров, на которые не распространялись божий мир и человеческие установления. Такое членение по религиозному признаку определяло поведение крестоносцев в пределах неверных: методы, недозволенные в христианских землях, были допустимы в походе против язычников. Однако поскольку Христос умер за всех, в том числе и за неверных, церковь полагала своей важной миссией обратить нехристей на путь истины, даже если они сами того не желали, – compelle intrare. Поэтому граница между христианским миром и миром не христиан была подвижна. Средневековое христианство – открытая, миссионерская религия. Благодаря усилиям церкви и ее воинства христианское пространство расширялось за счет морально – религиозной трансформации пространства, отнятого у сил зла. Части пространства различались по степени своей сакральности. Священные места – храмы, часовни, распятия на перекрестках больших дорог – находились под божественным покровительством, и преступления, в них или близ них совершенные, карались особенно сурово. Но место могло быть не только более или менее священным, – подобно человеку, оно могло обладать благородством, пользоваться привилегией. Как люди делились на знатных, свободных и зависимых, так и земельные владения приобретали подобную же юридическую квалификацию и даже могли облагораживать своих обладателей. Пребывание на «свободной» земле облегчало положение или изменяло статус серва. Таким образом, место пользовалось правом так же, как и человек. Общество, государство, империя состояли из людей и земель.

В аграрном обществе время определялось, прежде всего, природными ритмами. Календарь крестьянина отражал смену времен года и последовательность сельскохозяйственных сезонов. Месяцы у германцев носили названия, указывавшие на земледельческие и иные работы, которые производились в различные сроки: «месяц пара» (июнь), «месяц посева» (сентябрь), «месяц вина» (октябрь)…

Во-первых, в христианском миросозерцании понятие времени было отделено от понятия вечности, которая в других древних мировоззренческих системах поглощала и подчиняла себе земное время. Вечность не измерима временными отрезками. Вечность – атрибут бога, время же сотворено и имеет начало и конец, ограничивающие длительность человеческой истории. Земное время соотнесено с вечностью, и в определенные решающие моменты человеческая история как бы «прорывается» в вечность. Христианин стремится перейти из времени земной юдоли в обитель вечного блаженства божьих избранников.

Во-вторых, историческое время приобретает определенную структуру, и количественно и качественно четко разделяясь на две главные эпохи: до рождества Христова и после него. История движется от акта божественного творения к Страшному суду. В центре истории находится решающий сакраментальный факт, определяющий ее ход, придающий ей новый смысл и предрешающий все последующее ее развитие – пришествие и смерть Христа. Ветхозаветная история оказывается эпохой подготовки пришествия Христа, последующая история – результатом его воплощения и страстей. Это событие неповторимо и уникально по своей значимости. Именно наличие этих опорных точек во времени с необычайной силой «распрямляет» его, «растягивает» в линию и вместе с тем создает напряженную связь времен, сообщает истории стройный и единственно возможный (в рамках этого мировоззрения) имманентный план ее развертывания.

Ж. Ле Гофф. Цивилизация Средневекового Запада

О феодализме

Феодализм – это, прежде всего система личных связей, иерархически объединяющих членов высшего слоя общества. Эти связи имели реальную основу – бенефиций, которым сеньор жаловал своего вассала в обмен за определенные служ­бы и клятву верности. Феодализм в узком смысле слова – это оммаж и фьеф.

Сеньора и вассала соединял вассальный договор– вассал приносил оммаж сеньору. Вза­мен сеньор обязывался оказывать покровительство вассалу. Фьефом чаще всего была земля. Это подводит под феодализм аграрную основу и дает ясно понять, что феода­лизм – это, прежде всего система землевладения и землепользо­вания.

Об обществе

Мы видим, что короли и прелаты сами сервы своих сервов. Серв кормит своего хозяина, утверждающего, что это он кормит своего серва. Так дом Божий, единым почитаемый, разделен на три части: одни молятся, другие сражаются, третьи работают. Формула «серв кормит хозяина…» высвечивает реальность феодального общества. Констатация «дом Божий, единым почитаемый…» провозглашает существование классов. Для нас важна характеристика трех классов общества, вскоре ставшая классической: молящиеся, воюющие, работающие… Но чаще общество мыслилось в противостоянии двух групп: в определенной перспективе ими могли быть клирики и миряне, если же речь шла о светском обществе, то – сильные и слабые, богатые и бедные… Очевидно, что трехчастная схема призвана закрепить подчиненность трудящихся двум другим классам, но она также делает воинов защитниками церкви и религии, подчиняя их тем самым священникам.

М.М. Бахтин. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса

Народная культура Средневековья.

Все многообразные проявления и выражения народной смеховой культуры можно по их характеру подразделить на три основных вида форм: 1. Обрядово-зрелищные формы (празднества карнавального типа, различные площадные смеховые действа и пр.); 2. Словесные смеховые (в том числе пародийные) произведения разного рода: устные и письменные, на латинском и на народных языках; 3. Различные формы и жанры фамильярно-площадной речи (ругательства, божба, клятва, народные блазоны и др.). Все эти три вида форм, отражающие – при всей их разнородности – единый смеховой аспект мира, тесно взаимосвязаны и многообразно переплетаются друг с другом.

Празднества карнавального типа и связанные с ними смеховые действа или обряды занимали в жизни средневекового человека огромное место. Карнавал не знает разделения на исполнителей и зрителей. Он не знает рампы даже в зачаточной ее форме. Рампа разрушила бы карнавал (как и обратно: уничтожение рампы разрушило бы театральное зрелище). Карнавал не созерцают, – в нем живут, и живут все, потому что по идее своей он всенароден. Карнавал носит вселенский характер, это особое состояние всего мира, его возрождение и обновление, которому все причастны. Эта идея карнавала отчетливее всего проявлялась и осознавалась в римских сатурналиях, которые мыслились как реальный и полный (но временный) возврат на землю сатурнова золотого века.

В карнавале сама жизнь играет, а игра на время становится самой жизнью. В этом специфическая природа карнавала, особый род его бытия. Карнавал – это вторая жизнь народа, организованная на начале смеха. Карнавальный смех, во-первых, всенароден, смеются все, это смех «на миру»; во-вторых, он универсален, он направлен на все и на всех (в том числе и на самих участников карнавала), весь мир представляется смешным; в-третьих, наконец, этот смех амбивалентен: он веселый, ликующий и – одновременно – насмешливый, высмеивающий, он и отрицает и утверждает, и хоронит и возрождает.

Переходим ко второй форме смеховой народной культуры Средневековья – к словесным смеховым произведениям (на латинском и на народных языках). Конечно, это уже не фольклор (хотя некоторая часть этих произведений на народных языках и может быть отнесена к фольклору). Но вся литература эта была проникнута карнавальным мироощущением, широко использовала язык карнавальных форм и образов, развивалась под прикрытием узаконенных карнавальных вольностей.

Вся официальная церковная идеология и обрядность показаны здесь в смеховом аспекте. Смех проникает здесь в самые высокие сферы религиозного мышления и культа. Одно из древнейших и популярнейших произведений этой литературы – «Вечеря Киприана» («Соепа Сурriani») дает своеобразную карнавально–пиршественную травестию всего Священного писания (и Библии и Евангелия). Произведение это было освящено традицией вольного «пасхального смеха».

Не менее богатой и еще более разнообразной была смеховая литература средних веков на народных языках. Таковы пародийные эпосы средневековья: животные, шутовские, плутовские и дурацкие; Карнавальный смех звучит в фабльо и в своеобразной смеховой лирике вагантов (бродячих школяров).

Переходим к третьей форме выражения народной смеховой культуры – к некоторым специфическим явлениям и жанрам фамильярно – площадной речи Средневековья и Возрождения. Для фамильярно – площадной речи характерно довольно частое употребление ругательств, то есть бранных слов и целых бранных выражений, иногда довольно длинных и сложных. Ругательства не однородны и имели разные функции в условиях первобытного общения, главным образом магического, заклинательного характера. Эти ругательства – срамословия были амбивалентными: снижая и умерщвляя, они одновременно возрождали и обновляли. Именно эти амбивалентные срамословия и определили характер речевого жанра ругательств в карнавально-площадном общении. Ругательствам во многих отношениях аналогичны божба или клятвы (jurons). Божбу также следует считать особым речевым жанром на тех же основаниях, как и ругательства (изолированность, завершенность, самоцельность).

Й. Хейзинга. Осень Средневековья

О рыцарстве

Как прекрасный жизненный идеал, рыцарская идея являет со­бою нечто особенное. В сущности, это эстетический идеал, соткан­ный из возвышенных чувств и пестрых фантазий. Но рыцарская идея стремится быть и этическим идеалом: средневековое мышле­ние способно отвести почетное место только такому жизненному идеалу, который наделен благочестием и добродетелью. Однако в своей этической функции рыцарство то и дело обнаруживает несо­стоятельность, неспособность отойти от своих греховных истоков. Ибо сердцевиной рыцарского идеала остается высокомерие, хотя и возвысившееся до уровня чего-то прекрасного. Шателлен вполне это осознает, когда говорит: «Княжеская слава ищет проявить­ся в гордости и в высоких опасностях; все силы государей совме­щаются в одной точке, именно в гордости». Стилизованное, воз­вышенное высокомерие превращается в честь, она-то и есть основ­ная точка опоры в жизни человека благородного звания.

Стремление к рыцарской славе и чести неразрывно связано с почитанием героев. Жизнь рыцаря есть подражание. Рыцарям ли Круглого Стола или античным героям – это не столь уж важно. Так, Александр со времен расцвета рыцарского романа вполне уже находился в сфере рыцарских представлений. Сфера античной фантазии все еще неотделима от легенд Круглого Стола. В одном из своих стихотворений король Рене видит пестрое собрание надгро­бий Ланселота, Цезаря, Давида, Геркулеса, Париса и все они украшены их гербами.

Связь рыцарского идеала с высокими ценностями религиозно­го сознания – состраданием, справедливостью, верностью – поэтому никоим образом не является чем-то искусственным и поверхност­ным. Но не эта связь способствует превращению рыцарства пре­имущественно в некую прекрасную форму, в тип жизни. И даже непосредственная укорененность рыцарства в воинском мужестве не смогла бы его возвысить до такой степени, если бы женская любовь не была тем пылающим жаром, который вносил живое теп­ло в это сложное единство чувств и идеи.

Рыцарь и его дама сердца, герой ради любви – вот первичный и неизменный романтический мотив, который возникает и будет возникать всегда и всюду. Это самый непосредственный переход чувственного влечения в нравственную самоотверженность, естественно вытекающую из необходимости перед лицом своей дамы вызывать мужество, подвергаться опасности, демонстрировать силу, терпеть страдания.

Образ благородного рыцаря, страдающего ради своей возлюб­ленной, – прежде всего, чисто мужское представление, то, каким мужчина хочет сам себя видеть. Мечту о себе как об освободителе он переживает еще более напряженно, если выступает инкогнито и оказывается узнанным лишь после свершения подвига. В этой та­инственности, бесспорно, скрывается также романтический мотив, обусловленный женскими представлениями о любви. В апофеозе силы и мужественности, запечатленных в облике летящего на коне всадника, потребность женщины в почитании силы сливается с гор­достью мужчины, демонстрирующего свои физические достоинства.

Библия. Ветхий Завет

Книга Бытия о Всемирном потопе

VI, 5–19

5. И увидел Господь, что велико развращение чело­веков на земле, и что все мысли и Помышления сердца их были зло во всякое время.

6. И раскаялся Господь, что создал человека на Зем­ле, и воскорбел в сердце Своем.

7. И сказал Господь: истреблю с лица земли челове­ков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и га­дов и птиц небесных истреблю; ибо Я раскаялся, что создал их. .

8. Ной же обрел благодать пред очами Господа…

11. Но земля растлилась пред лицем Божиим, и на­полнилась земля злодеяниями.

12. И воззрел Бог на землю, – и вот, она растленна: ибо всякая плоть извратила путь свой на земле.

13. И сказал Бог Ною: конец всякой плоти пришел пред лице Мое; ибо земля наполнилась от них злодея­ниями. И вот, Я истреблю их с земли.

14. Сделай себе ковчег из дерева гофер;

17. И вот, Я наведу на землю потоп водный, чтоб истребить всякую плоть, в которой есть дух жизни, под небесами; все, что есть на земле, лишится жизни.

18. Но с тобою Я поставлю завет Мой, и войдешь в ковчег ты, и сыновья твои, и жена твоя, и жены сынов твоих с тобою.

19. Введи также в ковчег из всех животных и от вся­кой плоти по паре…

Евангелие

Нагорная проповедь

1. Увидев народ, Он взошел на гору; и когда сел, приступили к Нему ученики Его.

2. И Он, отверзши уста Свои, учил их, говоря:

3. «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное,

4. Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

5. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

6. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

7. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

10. Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царствие Небесное.

11. Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня.

12. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас.

Послание Павла к Коринфянам

3. Ибо я первоначально преподал вам, что и сам принял, то есть что Христос умер за грехи наши, по Писанию.

4. И что Он погребен был, и что воскрес в третий день по Писанию,

5. И что явился Кифе, потом двенадцати; Потом явился более, нежели пятистам братий в одно время, из которых большая часть доныне в живых, а некоторые и почили;

11. Итак я ли, они ли, мы так проповедуем, и вы так уверовали.

12. Если же о Христе проповедуется, что Он воскрес из мертвых, то как некоторые из вас говорят, что нет воскресения из мертвых?

13. Если нет воскресения из мертвых, то и Христос не воскрес;

14. А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера наша.