Уайт Л. Избранное. Эволюция культуры (Культурология. XX век). 2004

А как обстоит дело с технологическим сектором культуры (изготовлением и использованием орудий и приспособлений)? Определение человека как животного, использующего орудие (часто, но не вполне оправданно приписываемое Бенджамину Франклину), устарело. Высшие обезьяны не только легко, искусно и многогранно используют орудия; они их еще и делают, или «изобретают»23. По-видимому, эти животные почти в равной мере владеют как орудиями, требующими точных и деликатных движений, так и теми, для которых необходима большая мускульная сила. Одна обезьяна способна научиться пользоваться орудием, наблюдая и имитируя действия другой особи. Но при всем этом существует глубокое различие между орудийной деятельностью антропоидных обезьян и тем, как использует орудия человек. У человека как биологического вида это в целом кумулятивный и прогрессирующий процесс; в рамках именно этого процесса лежит отличие неолитических культур от палеолитических, а века угля и железа — от средних веков. В процессе орудийной деятельности человека одно

55

поколение может начать действовать там, где остановилось предыдущее. Иначе обстоит дело с антропоидами. Использование орудий у них не является кумулятивным или прогрессирующим процессом; каждое поколение начинает с того же, с чего начинали его предшественники. Нет оснований полагать, что антропоиды хоть как-то технологически продвинулись сегодня по сравнению с тем, что они умели десять, сто или тысячу лет назад. Почему такая большая разница?

Простое упражнение в логике подсказывает ответ. Напишем два уравнения следующим образом.

Организм примата (антропоида) = использование орудий.

Организм примата (человека) = использование орудий + накопление навыков и прогресс. Необходимо допустить, что разница в использовании орудий, как указывает правая часть уравнений, существует в силу различия организмов приматов, как это следует из левой части уравнений. И поскольку использование орудий человеком равно тому, что делает антропоид плюс свойство накопления навыков и прогресс, приходится допустить, что человеческий организм равен организму антропоида плюс дополнительное свойство, ответственное за различие в использовании орудий. Это рассуждение достаточно просто и логично. И, разумеется, мы точно знаем, что за дополнительное свойство отличает человека от антропоида: это способность к символизации. Отличительная черта орудийной деятельности человека как биологического вида коренится, таким образом, в способности к символизации.

Вэссе «Об использовании орудий приматами»24 автор весьма подробно, точно и конкретно показал, как символизация и язык трансформировали непрогрессирующий и некумулятивный процесс орудийной деятельности антропоидов в кумулятивный и прогрессирующий процесс у

человека. Поскольку это эссе было перепечатано в сборнике «Наука о культуре» и в других изданиях25, мы не станем повторять здесь его аргументацию.

Врезультате мы видим, что все, что входит в понятие культура, стало возможным благодаря способности к символизации и ею же обусловлено: это общие и специальные знания человека, его верования; созданные им социальные системы; политические и экономические институты; обряды, ритуальные принадлежности и формы искусства; традиционные установки и чувства; этические нормы и этикет; наконец, технология.

Функция культуры. Назначение и функция культуры в том, чтобы сохранить и продлить жизнь рода человеческого. У всех видов живых существ поведение направлено на сохранение вида. Низшие по отношению к человеку виды строят свое поведение сома56

тическими средствами, то есть с помощью тел, мышц, органов и т.п. Человек, будучи в сущности животным, тоже использует свои телесные органы для поддержания жизни. Но как особый биологический вид он использует внетелесную традицию, называемую нами культурой, которая обеспечивает ему поддержание и увековечение существования и в полной мере выражает это существование. В таком случае мы можем считать культуру внетелес-ным механизмом, применяемым определенным животным видом для сохранения и продления своей жизни.

Более определенно функция культуры состоит в налаживании связи человека с его природной средой: с одной стороны — с местом обитания на земле и с окружающим космосом; с другой

стороны — с такими же, как он, людьми. Человек связан со своей средой обитания посредством орудий, приемов деятельности, оценок и представлений. Орудия служат для использования природных ресурсов; одежда и жилище укрывают от стихий; всякого рода утварь применяется в процессе жизни и выживания..Процесс жизни у человека как биологического вида осуществляется коллективно, а также индивидуально, и задачей культуры является организовать людей ради этого. Пользование природными ресурсами и оборонительно-наступательные отношения с соседями или врагами могут потребовать объединенных усилий. Совместная охота, строительство дома, ирригационные работы могут потребовать организации в группы, да и война почти всегда — коллективное занятие. Но помимо прямых отношений со средой обитания эффективная жизнедеятельность требует организации людей в разного рода социальные группы: семьи, линиджи*, гильдии ремесленников, духовные сословия и т.д. Все разнообразные части общества должны быть объединены в связное целое, а это целое — для того чтобы эффективно функционировать — должно регулироваться и управляться. Короче говоря, социальная организация не менее необходима для эффективной жизнедеятельности и выживания человеческого вида, чем технологическое приспособление к естественной среде и контроль над ней. А охват всего есть философия, система представлений, отягощенная эмоциями, или установками, или «ценностями», система, которая способствует связи человека с землей и космосом, а также организует и направляет его жизнь, коллективную и индивидуальную.

Мы могли бы выразить функции культуры и другим путем: назначение культуры в том, чтобы удовлетворять потребности чело-

* Линидж - группа кровных родственников, возводящих происхождение к общему предку либо через женщин (матрилинейный принцип), либо через мужчин (патрилинейный принцип). - Прим. пер.

57

века. Эти потребности можно разделить на две категории: 1) те, что могут быть удовлетворены только за счет эксплуатации ресурсов окружающей среды, и 2) те, что могут быть удовлетворены исключительно за счет использования ресурсов человеческого организма. Человеку нужна пища и разнообразные материалы для изготовления одежды, утвари, украшений и т.п.; разумеется, они должны быть добыты из внешнего мира. Но у человека есть внутренние — психические, социальные и «духовные» — потребности, которые могут быть насыщены вовсе без обращения к внешнему миру. Человеку нужны мужество, комфорт, утешение, доверие, дружеское общение, сознание того, что при существующем порядке вещей жизнь имеет смысл; нужна и определенная уверенность в успехе. Задача культуры — отвечать этим потребностям «духа» точно так же, как и потребностям тела.

Жизнь движется только усилием. Боль, страдание, уныние, страх, разочарование и скука преследуют человека почти на каждом шагу. Чтобы продолжать бороться с тяготами жизни, ему нужны и дружеское общение, и мужество, вдохновение, надежда, комфорт, утешение и доверие. Тут на помощь человеку приходит культура. Мифологии льстят ему, ободряют и утешают. Посредством магии и ритуала он владеет иллюзией власти и контроля над предметами и явлениями: он может «управлять» погодой, лечить болезни, предвидеть будущее, увеличивать свои припасы, одолевать врагов. Разнообразные средства связывают его с духовным миром так, чтобы он мог пользоваться покровительством богов и избегать их гнева. Космологии дают ему ответы на все фундаментальные вопросы: о жизни и смерти и о природе вещей. Так культура дает человеку ощущение силы и уверенности. Она внушает ему, что жизнь стоит того, чтобы жить, и она дает ему мужество жить дальше. Она создает ему удобства и поддерживает его, когда он переживает поражение или сталкивается с разочарованием. Она дает ему в спутники богов и людей. Она идет в атаку на скуку, и временами ей удается сделать жизнь приятно волнующей, придать ей тонкий аромат. Говоря коротко, культура дает человеку иллюзию его значительности, всемогущества и всеведения. Эти внутренние — или в пределах организма — духовные потребности человека, безусловно, так же реальны, как потребность в еде, укрытии и защите; на самом деле они могут восприниматься даже более остро. И эти потребности должны удовлетворяться, если человек намерен преуспеть в жизненной борьбе.

Фактически в каждой культуре существуют институты или обычаи, первейшая, если не единственная, задача которых — объединять всех членов общины или некоторых ее членов.

Существуют племенные или общинные пиры и празднества. Существуют

58

клубы и общества, тайные и явные. Группировки такого рода, наверное, особенно бросаются в глаза в культурах, подобных нашей, где индивид затерялся бы среди многочисленных государственных, экономических и производственных структур, если бы не маленькие группы, внутри которых он может осуществлять тесное личностное общение со своими товарищами. Бесчисленные тайные общества, ложи и всевозможные клубы, характерные для нашей культуры, свидетельствуют, насколько важна и универсальна потребность человека избыть одиночество, иметь моральную и психологическую поддержку в результате членства в сравнительно небольшой, сплоченной персонализированной группе. Социальный сектор культурных систем, таким образом, удовлетворяет «внутренние», психические, «духовные» — или, как сказал бы Дюркгейм, «моральные» потребности человека, — подобно тому как ту же роль выполняет идеологический сектор: мифология, теология, философия и даже наука.

Не остается в стороне и технологический сектор; он тоже приносит удовлетворение, которое по своему характеру не является чисто утилитарным или техническим. Ремесло — процесс производства или изготовления чего-либо — может принести ремесленнику (и часто действительно приносит) удовольствие и удовлетворение, совершенно не связанное с созданным продуктом или с результатами его использования. Вырезание идеального весла для каноэ, оттачивание симметричного каменного топора, плетение корзины, изготовление копья, колыбели и т.п., будучи техническими процессами, могут сами по себе приносить психологическое удовлетворение. Важно заметить в этой связи, что красота и польза часто объединяются в ремеслах. Оружие — даже современный шестизарядный револьвер — может быть щедро орнаментировано, щиты могут быть украшены рисунками, каноэ могут иметь замысловатую резьбу по носу судна, седла и уздечки могут быть украшены бисером или серебряной оправой и т.п. Ремесло способно производить красоту наряду с потребительским качеством, способно дать необходимую пищу душе — наряду с вещами, удовлетворяющими материальные нужды.

Таким образом, мы видим, что культура во всех ее аспектах — идеологическом, социальном и технологическом — удовлетворяет внутренние, духовные потребности человека в той же мере, что и его внешние, материальные нужды.

Вероятно, стоит повторить, во избежание недопонимания, что в реальной жизни эти два «класса» потребностей не разделяются и не различаются. Скорее они являются аспектами потребностей человека, так сказать, аспектами внешних и внутренних для организма потребностей. То, аспектами чего они являются, есть про59

цесс жизнедеятельности как таковой. Обслуживая эти два класса потребностей, культура делает только одно: способствует сохранению, полноте и непрерывности жизни человека как биологического вида.

Отношение между человеком и культурой. Мы приложили немало стараний, чтобы отличать культуру как один класс явлений от человека как другого класса. Разделять культуру и человека в ходе логического анализа и с определенными научными целями, конечно, резонно. Но нельзя позволить этой интеллектуальной процедуре затушевать тот факт, что в реальной жизни человек и культура неразделимы и поэтому между ними существует солидный пласт отношений. Мы рассмотрим эти отношения в их общем и специфическом аспектах. Сперва общее.

Культура была приведена в действие поведением человека; оно поддерживает и сохраняет ее. Следовательно, между ними не могло существовать иной зависимости, нежели та, при которой культура как система - со своей структурой и поведением - должна естественным порядком обусловливаться природой человека: строением и возможностями его тела. Если бы культуру создала раса суперкошек, суперкоров или супермуравьев - вместо расы суперобезьян26, - она была бы совершенно иной, не такой, как наша, потому что кошки, коровы и муравьи фундаментально отличаются по своей природе от обезьян - как и друг от друга. Природа человека, то есть строение и функции его тела, делают возможным определенное развитие в рамках процесса построения культуры, но в той же мере накладывают на него и определенные ограничения. Наша культура была бы совсем другой, если бы человек мог существовать только за счет растений или одногоединственного вида растений, вместо того чтобы быть всеядным. До определенной степени наша

культура есть функция нашего зрения; культура могла бы быть иной, будь наше зрение лишено цвета и стереоскопичности. Постоянная активность нашей сексуальной жизни вместо ее сезонности глубоко влияет на нашу социальную организацию, как мы увидим позже. Если бы потомство Homo sapiens рождалось пометом, как поросята или щенки, а не поодиночке, как бывает обычно, то системы родства, несомненно, отличались бы от тех, что сложились в реальности. Если бы взрослые мужчины и женщины были 10 дюймов или 10 футов ростом, в культуре существовали бы соответствующие особенности. А была бы необходимость в зимней или летней спячке, потребовалась бы культура, не похожая на нашу собственную. Даже такое небольшое биологическое отличие, как обладание тактильными волосками (а человек — единственное млекопитающее, которое их не имеет), 60

могло бы привести к значительным изменениям в нашей культуре. Ясно в таком случае, что культура в общем смысле является функцией человеческого организма: его строения и свойств. Определенные свойства и способности человека делают возможными определенные изменения в культуре. Но это же самое строение человека и его свойства накладывают известные ограничения на рамки и содержание культуры.

Но если значительная и фундаментальная общая связь между человеком и культурой существует, то примеров специфической связи между какой-либо человеческой группировкой (физическим типом, расой, племенем или нацией) и типом культуры — нет. Мало кто стал бы доказывать, что физический тип китайцев предрасполагает их к еде палочками или к письму кисточкой, а не пером. Но есть многие, кто считает, что «характер» народа обусловливает его политическую, социальную и экономическую систему, что народы бывают от природы агрессивными, покорными, индивидуалистическими, коммунистическими и т.д. Эти взгляды, однако, не подтверждаются научными данными. Конечно, народы различаются по физическому типу, и точно так же они могут различаться по характеру. Но мы не знаем ни того, в чем могут выражаться эти различия, ни того, как их распознать и измерить, а менее всего — как определить их влияние на культурные различия. Зато мы знаем, что влияние культуры на поведение народов настолько велико, настолько первостепенно, что можно не сомневаться: различия в характере, которые могут существовать у разных народов, при сравнении оказываются слабыми и незначительными. Есть все основания считать, что черты, или качества, именуемые характером, вовсе не являются врожденными, биологически обусловленными, а возникли под влиянием культуры.

Поэтому в ситуации «человек — культура» мы можем считать человека (биологический фактор) постоянной величиной27, а культуру — переменной. Существует внутренняя родовая связь между человеком в целом и культурой в целом. Но никакой корреляции в смысле причинно-следственной связи невозможно установить между определенными народами и определенными культурами. Это означает, что биологический фактор человека не релевантен для различных проблем культурной интерпретации, таких как многообразие культур, процессы культурных изменений в общем и эволюция культуры в частности.

Внетелесный характер культуры. Мы уже говорили о культуре как о внетелесной традиции, как об имеющей внетелесный, или надбиологический, характер. Это положение очень важно, если не сказать сущностно, для науки о культуре, поэтому мы должны

61

полностью прояснить, что имеется в виду. Мы имеем в виду, что, хотя культура производится и увековечивается только человеком и поэтому имеет свое происхождение и основу в биологическом строении человека, тем не менее после того, как она возникла и установилась в качестве традиции, культура существует, ведет себя и относится к человеку так, как если бы она была небиологической по характеру.

Надбиологический, внетелесный характер культурных феноменов легко продемонстрировать. Младенец при рождении попадает в группу человеческих существ. Он обладает способностью — поначалу потенциальной, а затем реализующейся по мере взросления — к символизирующему, культурному поведению, но у него нет культуры. Младенец не рождается с культурой — с языком, представлениями, моделями человеческого поведения и т.п.— и он не приобретает ее автоматически как функцию развития своей нервной системы. Он приобретает культуру из мира внешнего, от других людей — своих партнеров по культуре. Это, конечно, очевидно. Если младенец родится в одном культурном окружении, он приобретет определенный язык, определенные модели поведения, представления, установки и т.д. Если он родится в другом, отличающемся окружении, он приобретет иной культурный комплекс. Мы видим, таким образом, что

потомство человека как биологического вида рождается лишенным культуры; оно получает ее из мира за пределами своего тела. Культурные силы вторгаются к нему извне, подобно «силам из космоса», по выражению Дюрк-гейма28. Ребенок по мере роста очеловечивается и приобщается к культуре — вследствие направленных на него культурных влияний, идущих из мира вне его собственного организма. Происхождение и место расположения культуры — относительно ребенка -определенно внетелесны по своей сути.

Внетелесный характер культуры хорошо иллюстрируется другим примером: одна группа приобретает культурные черты второй. Этот феномен слишком хорошо известен и не требует разъяснений. Передача культуры от одной группы к другой может быть редкой и незначительной, а может быть и крупномасштабной. Случайной или же тщательно спланированной и осуществленной. В любом случае мы видим взаимосвязь между человеческими организмами, с одной стороны, и чертами культуры — с другой; связь, в которой культура-донор определенно занимает внешнее положение по отношению к человеческим организмам.

Независимость культуры от ее человеческих носителей в логическом анализе может быть показана двумя родами примеров. Рассмотрим сперва ряд групп человеческих существ, племен или наций, одного и того же физического типа, например североаме62

риканских индейцев. Их культуры, включая языки, разнятся. Когда мы сравниваем и противопоставляем эти культуры и языки, исследуем причины их сходства и различий, внимание к биологическим носителям этих культур ничего не дает нам. Напротив, оно могло бы только затруднить или запутать решение нашей проблемы. Тот факт, что люди во всех рассматриваемых племенах обладают прямыми черными волосами, кожей медного оттенка и выдающимися скулами и при этом одни проявляют тенденцию к длинноголовое™, другие к короткоголовости, совершенно не помогает нам в изучении их лингвистического и иного культурного сходства и различия. Наоборот, введение этих нерелевантных элементов в проблему только усложнило бы решение, а то и вовсе сделало бы его невозможным вследствие вызванной таким образом путаницы.

Некоторые антропологи с готовностью допускают нерелевантность анатомических черт для интерпретации культурных различий, но настаивают на релевантности и даже важности психологических факторов. Они доказывают, что культура создается свойствами личности, структурой характера, умственными способностями, «я» или «оно», присущими народам и индивидам. Но если свойства личности, умственные способности и т.п. определять как биологические феномены, как функции нейро-сенсорно-мы-шечно-железисто-и-тому-подобной системы, то их аргумент полностью лишается научной опоры29. Если, однако, эти ученые определяют свойства личности и умственные способности как продукт социальной деятельности человека, то есть как культурно детерминированные явления, то тем самым они говорят, что культура порождает или детерминирует культуру, но через посредство биологического организма человека — мысль, в точности соответствующая отстаиваемому нами тезису.

Теперь давайте рассмотрим крупную популяцию типа нации или племени на протяжении длительного периода времени, например, народ Англии в промежутке между 1066 и 1866 гг. или население Хонсю за период с 1850 по 1940 г. В каждом из этих случаев мы видим, что культура сильно изменилась. Население же как биологические организмы не претерпело заметных перемен ни в анатомическом, ни в психологическом отношении. Поэтому мы не можем объяснить эти культурные изменения, призывая на помощь биологический фактор; мы не можем объяснить культурную переменную с помощью биологической или иной константы. Точно так же ни в малейшей степени не помогло бы нам рассмотрение в этом качестве человеческого организма. Здесь, как и ранее, биологический фактор не является релевантным и, следовательно, его не нужно принимать во внимание. С точки зрения

63

логики и науки, в обоих указанных примерах вновь демонстрируется отсутствие зависимости культуры от ее биологических носителей, или от субстрата.

Нам могут сказать, что внетелесный характер топора или амулета вполне очевиден; оба предмета существуют вне человеческого организма. А как насчет чувств и установок? Разве не настолько глубоко укоренились они в человеческом организме, сделавшись его составной частью, чтобы исключить возможность их внетелес-ной роли? Рассуждать так — значит, с одной стороны, грешить ошибкой, с другой — поверхностностью.

Ошибка состоит в неумении проводить разницу между предметами и логическим анализом,

между предметами и интерпретацией предметов. Конечно, чувства и в самом деле укоренены в человеческом организме. Но их можно отделить от него в ходе логического анализа; ни один автомобиль на земле не избавлен от трения при движении, но физик может отделить — и на деле отделяет — кинетическую энергию автомобилей от трения, затрудняющего их движение. Сходным образом и мы способны отделить чувства и установки от их биологических матриц. Английский язык не существует помимо человеческого организма, но всем известно, что изучать язык можно безотносительно к тем, кто на нем разговаривает; гланды, нервы, «органы речи» нерелевантны для филологии. Точно так же прививаемое отвращение к молоку, запрет на свинину, проявление уважения к старшим мы можем считать элементами общественной традиции и отделять от человеческого организма. Рассматриваемые подобным образом, они обладают точно той же внетелесной природой, что и топор, о котором уже говорилось.

Что касается поверхностности упомянутого выше взгляда, то она состоит в смешении субъективного и объективного аспектов любой черты культуры, то есть любого предмета или явления, обусловленного символизацией. Топор занимает свое место в пространстве (локус) вне организма человека, поэтому можно подумать, что он «объективен» по своему характеру; и мы действительно называем его объектом. Локус чувств или установок находится внутри человеческого организма, поэтому их можно рассматривать как «субъективные» по своей природе. Но это означает игнорирование того факта, который мы только что отметили: что каждая черта или элемент культуры обладают как субъективным, так и объективным аспектом; в самом деле, один аспект подразумевает другой и нуждается в нем. Топор и впрямь есть объект, чей локус находится вне организма. Но как черта культуры он не имеет смысла вне идеи, или представления о природе топора и его использовании. Он не отделим также от установки или чувства — в 64

смысле своего использования. С другой стороны, чувство или установка лишены смысла без открытого выражения в речи, жесте или социально значимом поведении того или иного рода. Выражение чувства или установки - это физическое явление и как таковое оно так же доступно восприятию, как и топор. Чувство или установка становятся объектом, то есть они объективируются в момент выражения; они становятся предметом или явлением точно так же, как и топор. Таким образом, мы видим, что каждый элемент культуры, каждая ее черта, без исключения, имеют как субъективный, так и объективный аспект. И все они могут быть рассмотрены как предметы или явления30.

Мы видим, таким образом, что культура может рассматриваться как внетелесный класс предметов и явлений, как небиологическая традиция. Она всегда присутствует там, где есть человек. Она зарождается в организмах человеческих существ; она не могла бы существовать или сохраняться без существования и деятельности человеческих существ. Однако с точки зрения научного объяснения многообразия культуры и процессов изменения в ней (но не природы культуры в целом) ее можно считать как бы существующей самостоятельно, независимо от человека. Это «как бы» отнюдь не сообщает объяснениям, сделанным на базе данного допущения, фиктивный или ненаучный характер. Из указанного допущения происходит наука о языке, и это — наибольшее приближение к зрелой науке, которое мы имеем на уровне человеческой деятельности. Человек, как вид или как организм, нерелевантен для науки о языке. Он точно так же нерелевантен и для науки о культуре. «Наука одни элементы должна выделять, а другими пренебрегать, - говорит Моррис Коэн, — потому что не все, что совокупно существует, совокупно же и релевантно»31.

Культура как течение времени, или поток. Есть несколько значимых способов рассмотрения культуры с научными целями. Мы можем думать о культуре человечества в целом или о какой-либо определенной ее части как о потоке, бегущем сквозь время. Орудия труда, приспособления, утварь, обычаи, правовые нормы, верования, обряды, формы искусства и т.п. содержат в себе это течение времени, или процесс. Процесс этот взаимный: каждая черта культуры, или «созвездие» черт, воздействует сама и реагирует на действия других, время от времени образуя новые комбинации и перестановки. Новый синтез культурных элементов мы называем изобретением; оно есть явление, которое имеет место, когда культурный процесс располагает определенные элементы в непосредственном соприкосновении или вместе друг с другом. Когда изобретение становится возможно, оно одновременно дела-

65

ется неизбежным. Бессмыслицей звучит высказывание о том, что изобретение было возможно, но не состоялось; если его не было, то в каком смысле оно было возможно? Изобретение подобно низвержению ливня. Когда есть определенные метеорологические факторы и условия

иони должным образом совпадают, дождь обязательно прольется; если этих факторов нет или они не совпали, дождя не будет. Здесь нет расхождения между возможностью и неизбежностью. То же самое и с изобретениями. Когда определенные культурные элементы и условия присутствуют и должным образом совпадают, изобретение состоится; если же их нет, изобретения не будет. Многочисленные примеры изобретений или открытий, которые делались синхронно людьми, работавшими независимо друг от друга, иллюстрируют эту мысль: когда взаимодействие элементов культуры в потоке ее развития достигает определенной точки, новый синтез этих элементов становится не только возможным, но и неизбежным, и если культура продвигается широким фронтом, этот синтез найдет себе множественное и синхронное выражение.

Культурный поток по мере своего течения претерпевает изменения как с содержательной, так

ис формальной стороны. Могут добавиться новые элементы; могут выпасть старые. Металлы, уголь или нефть могут быть введены в культурный поток на тех стадиях развития, которые делают его восприимчивым к подобным нововведениям. Каменные топоры, бычьи упряжки и прялки могут исчезнуть, если станут несопоставимы со своим контекстом в культурном потоке.

Культура как вневременная система. Мы можем рассматривать культуру человечества в целом или культуру какой-либо различаемой его части как вневременную систему; то есть мы можем считать ее просто совокупностью организованных элементов, безотносительно к хронологической последовательности событий. Система есть организация предметов и явлений, связанных между собой таким образом, что отношение одной части к другой обусловлено ее отношением к целому. Атом, молекула или живой организм являются системой. Культура тоже обладает системной организацией. Система подразумевает как части, так и отношения между частями, или структуру и функцию, иными словами — процесс. Мы уже вычленили четыре категории элементов культуры: технологическую, социальную, идеологическую и установочную. Они могут быть осмыслены как структура культурной системы. Взаимоотношение отдельных элементов и их классов, а также интеграция элементов в единое сцепленное целое включают функции, или процессы, культурной системы.

66

Культура и культуры. Когда мы имеем в виду культуру в общем, или культуру человечества в целом, мы называем ее просто культурой. Но когда мы имеем в виду культуру, которой обладает племя, нация или регион, мы говорим об отдельной культуре или культурах.

Культура человечества — это на деле одна-единственная система, а все так называемые культуры — просто различаемые части единой структуры32. Культура человечества как целого может рассматриваться во времени — как струящийся поток, или вне времени — как система, или же как то и другое сразу, то есть как система во временном континууме.

Для определенных целей и в определенных границах культура отдельного племени (или группы племен) или культура региона могут рассматриваться как система. Так, можно говорить о культуре племени сенека или племен ирокезов, можно говорить о культуре племен Великих равнин или Западной Европы — как об образующих систему. На деле, конечно, культура сенека — не более чем вычленяемая часть ирокезской культуры, точно так же как ирокезская культура — вычленяемая часть культуры аборигенов Северной Америки, а та, в свою очередь, является частью культуры человечества в целом. Культура всего человечества действительно создает самодостаточную закрытую систему. А вот культуры племен или регионов совсем не являются в реальности самодостаточными, закрытыми системами; они постоянно подвергаются противоположно направленным влияниям других культур. Но для определенных целей и в определенных границах эти культуры можно трактовать как системы. Культура любой вычленяемой группы людей в любой момент времени является завершенной, то есть она содержит все те виды элементов, что и культура в целом, и обладает системной организацией. Так, культура пуэбло племени зуньи, несмотря на их контакты и брачные связи

с соседними племенами, в любой данный момент все-таки существует и функционирует как система. То же самое можно было бы сказать в отношении культур ирокезских племен, племен Великих равнин или Западной Европы.

Коротко говоря, только тогда и в том случае, когда культуры могут рассматриваться вне отношений и контактов с другими культурами, их можно считать системами. Непонимание этого привело в прошлом к серьезным ошибкам в этнологической теории. Так, оппоненты теории культурной эволюции указывали, что «какой-либо данной культуре» не было надобности проходить через фиксируемые стадии развития для того, чтобы достигнуть определенной его точки, поскольку этой точки можно было достичь и посредством культурной диффузии. Тот факт, что некоторые африканские племена прямо от каменного века перешли к желез67

ному, минуя медный или бронзовый, служил излюбленной иллюстрацией к приведенному тезису. Ошибка здесь состоит в трактовании этих культур как систем при одновременном введении внесистемных факторов. На самом деле, конечно, эволюционисты не говорили, что каждая культура или каждый народ должны проходить определенную последовательность стадий, но что процессы культурного развития должны проходить через определенные серии стадий. Противники культурного эволюционизма путали культурную историю народов с эволюционной последовательностью культур33.

Таким образом, культуру человечества в целом можно считать системой. Мы можем также считать системами культуры выделяемых групп людей или регионов, но только в том случае, если на них не влияет контакт с другими культурами. До того предела, до которого достоверно известно, что культура зуньи, или культура Западной Европы, или культура аборигенной Америки не подверглись влиянию других культур, к ним можно относиться как к системам.

Технология: основа и определяющий фактор культурных систем

Логическим путем мы выделили в культурных системах четыре рода компонентов: технологический, социальный, идеологический и эмоциональный, или установочный. Рассмотренные в статике, эти классы культурных явлений можно считать частями целого, разными секторами или ареалами культуры. С динамической точки зрения, однако, технологию, социальную организацию и философию следует считать аспектами любой культурной системы или видами поведения культурной системы как органического целого — подобно тому как дыхание, обмен веществ, производство потомства и т.д. суть процессы, свойственные биологическому организму как целостности. Это, конечно, означает тесное взаимодействие между чертами, различаемыми как технологическая, социальная, философская и т.п., как мы уже видели. Но тот факт, что эти четыре культурные категории взаимосвязаны, что каждая соотносится с остальными тремя, не означает, что соответствующие им роли в культурном процессе равноценны, поскольку это не так. Технологический фактор является основным; остальные зависят от него. Более того, технологический фактор определяет, по крайней мере в общем, форму и содержание социального, философского и эмоционального секторов.

Технологическую базу систем, образуемых культурой, довольно легко продемонстрировать. Все живые организмы способны

68

поддерживать себя как индивидов и сохранять себя как вид, только если определенный минимум приспособления к внешнему миру достигнут и поддерживается. Должна быть еда, защита от стихий и оборона от врагов. Эти жизнеподдерживающие и жизне-продлевающие процессы являются технологическими в широком, но вполне реальном смысле, то есть они осуществляются за счет материальных, механических, биофизических и биохимических средств.

Если бы доказывалось, что технологии не могут существовать без идей (а эмпирическое наблюдение, разумеется, свидетельствует, что технологии не существуют в отрыве от идей) и что поэтому орудия труда зависят от идей, на это можно было бы возразить, во-первых, что идеи могут быть значимы и эффективны для поддержании жизни, только если получают свое выражение через технологические средства (и в этом от них зависят), тогда как значимость

технологической культуры носит неопосредованный характер. Во-вторых, в связке технологий и идей идейные системы можно объяснять в терминах технологий, а технологии

— в терминах физико-химических, механических средств приспособления одного материального тела к другому. Но если технологии объясняют в терминах идей, то сами идеи либо не объясняются, либо объясняются с помощью апелляции к другим идеям, что означает то же самое.

Совершенно очевидно, что социальная организация людей не только зависит от присущей им технологии, но и в значительной степени, если не целиком, обусловливается ею как по форме, так и по содержанию. Между прочим, социальную систему можно хорошо определить как способ, которым общество извлекает пользу из своей конкретной технологии в различных жизнеобеспечивающих процессах: в добывании средств к существованию, защите от стихий, защите от врагов, лечении болезней и т.д. Действия, связанные с охотой, рыбной ловлей, собирательством, обработкой земли, уходом за крупным и мелким рогатым скотом, добычей полезных ископаемых и всеми процессами, с помощью которых сырые материалы преобразуются, становясь пригодными для человеческого потребления, — не просто технологические процессы; они в равной степени — процессы социальные34. И в качестве социальных процессов они суть функция соответствующих им технологических процессов; если изменяются последние, изменяются и первые. Процессы борьбы с болезнью, «контроля» над погодой, защиты от стихий, обороны от врагов точно так же являются социальными процессами. Поэтому для социальных систем средства существования, здоровье, защита и оборона — такие же координаты, как и для технологических систем. Из перечисленно69

го добывание средств к существованию — самая важная функция, поскольку все остальные зависят от нее. Так, охота, скотоводство, собирательство, рыболовство, обработка земли, добыча ископаемых, мелкое производство и транспортировка обычно влияют — в каждом случае по-своему и в соответствии со своей значимостью — на форму и содержание социальной системы. В любом обществе обычно действуют минимум два таких технологических фактора, в некоторых обществах — больше. Наряду с использованием и обработкой материалов, полученных от природы, любая социальная система обычно детерминирована и такими технологическими факторами, как медицинский, защитный и военный. Каждый из них допускает значительные вариации. Поэтому социальная система, даже самая простая, является весьма сложной вещью, сложной в том смысле, что она - равнодействующая ряда факторов, каждый из которых может значительно варьировать. Мы можем выразить это с помощью следующей формулы: Т(Сх Зх О) -> общество, или социальная система, где технологический фактор (7), выраженный в орудиях и процессах добывания средств к существованию (С), защиты от стихий (3) и обороны от врагов (О), обусловливает социальную систему. Каждый из трех субфакторов - технология добывания средств к существованию, технология защиты и технология обороны — может иметь огромное число вариантов в пределах своей специфики, от палки-копалки и дубинки до современной сельскохозяйственной техники и управляемых ракет, оказывая соответствующее влияние на социальную систему.

Положения, изложенные здесь, не назовешь трудными для понимания или радикальными. Наоборот, они не более чем признание очевидного. У охотничьих народов — один тип социальной организации как следствие данного рода деятельности, то есть использования определенных технологических приспособлений; у земледельцев, пастушеских народов или народов индустриальных обществ — иной, собственный тип социальной системы. В некоторых культурах вполне явственно влияние воинственного образа жизни; в других — влияние оборонительной модели. Тесное и необходимое соединение социальной системы с соответствующей ей технологией легко показать, представив себе, что кочующее охотничье и оседлое земледельческое племя меняются социальными системами.

Влияние технологии на социальную организацию выражается двояко. Во-первых, существует прямое воздействие технологических инструментов на поведение человеческих существ. Лук и стрела, палка-копалка, часы или паровой двигатель порождают определенные траектории, или модели, поведения. Во-вторых, эти модели должны соотноситься друг с другом на социальном уров-

70

не с целью сделать возможной сцепленную, интегрированную социальную систему. Способ, каким осуществляется взаимоотношение социальных моделей, обусловлен их собственной структурой и функцией, которые, в свою очередь, детерминированы технологией. Так, профсоюз железнодорожных тормозных кондукторов — это группа, сформированная на основе моделей поведения, сложившихся непосредственно из опыта использования локомотивов, вагонов и т.п. И общество должно знать способ соотнесения этого профсоюза с остальными социальными группами, чтобы инкорпорировать его в общую социальную организацию. Эффект воздействия технологии на социальную организацию, таким образом, осуществляется напрямую — через использование орудий, утвари и т.п. и косвенно — в процессе соотнесения социальных моделей, сформированных непосредственно под воздействием технологии.

Разумеется, детальные особенности социальной системы практически невозможно объяснить за счет технологического фактора. И можно было бы поставить под сомнение изложенный выше тезис, требуя объяснить с точки зрения технологии следующие факты: два племени обладают сходной технологией, но одно из них имеет специальный взаимный термин для выражения отношения между братом матери и сыном сестры, а другое племя такого термина не знает; или же: в одном племени есть кланы, а в другом нет. Мы не сумели бы дать объяснение этим или другим социальным чертам, исходя из действия технологического фактора. Однако невозможность сделать это не означает непременно, что наш тезис не имеет силы. Эффективно наблюдать за микроскопическими явлениями при помощи подзорной трубы не всегда возможно.

Если социальные институты формируются под воздействием технологий, то и социальные изменения должны происходить вслед за технологическими изменениями. Однако институциональный ответ на технологические изменения может состояться не сразу. Институты подчас обладают собственной инерцией. Особенности положения какого-то института внутри социальной структуры также могут способствовать сохранению данного института в неизменном виде. Таким образом, неувязка между институтом и технологией может возрастать; зазор между институциональным изменением и культурным изменением оказывается значительным. Поэтому, чтобы объяснить, исходя из технологического влияния, детали социальной структуры, нам потребовалось бы знать историю каждой детали культурной системы. Во-вторых, как мы уже видели, социальный феномен есть равнодействующая не просто одного, но многих технологических факторов. Обозна71

чение авункулатных* отношений одним взаимным термином — это, можно сказать, мельчайшее, частное выражение той кооперации, интеграции и солидарности, в которой нуждается группа для безопасности своей жизни. Но рассмотрение авункулата с точки зрения всех технологических факторов, таких как орудия, оружие, утварь, используемые племенем, могло бы оказаться непосильной задачей даже при наличии более адекватных средств анализа, чем те, что у нас сейчас имеются. В-третьих, как мы уже отметили, социальный элемент может служить взаимодействию и интеграции других социальных элементов, которые были сформированы непосредственно под действием технологического фактора, и, следовательно, такой интегрирующий элемент является косвенным, а не прямым результатом технологического влияния. Это, конечно, всегда делает корреляцию между социальным и технологическим еще более затруднительной. Наконец, в ответ на предъявляемое нам требование интерпретировать детали систем родства и иных социальных форм за счет влияния технологии мы хотели бы задать вопрос: «Если они прямо или косвенно не обусловлены технологией, то чем тогда они обусловлены?» Альтернативные объяснения, вероятно, свелись бы к инстинкту, идеям и свободной воле.

Наверное, инстинкт можно отбросить с самого начала; никто, смеем надеяться, не станет доказывать, что культурные формы обусловливаются генами и хромосомами. Если же социальные формы обусловлены идеями, то что обусловливает сами идеи? Мы уже коснулись этой темы выше. Доказывать, что народ сам определяет свою социальную организацию своей свободной волей и выбором35, на деле означает не объяснить ничего, а заодно и захлопнуть дверь перед дальнейшим анализом. Воздействие охоты, рыболовства, добычи ископаемых, собирательства, обработки земли, пастушества и мелкого производства на социальную организацию видно невооруженным глазом и легко демонстрируется. Мы можем пойти дальше и показать, как