Уайт Л. Избранное. Эволюция культуры (Культурология. XX век). 2004

Энергетический фактор во много раз фундаментальней и важней. Тот факт, что энергия, взятая вне механических средств выражения, не представляет значения как строитель культуры, ни в коей мере не перечеркивает эту оценку. Если энергия вне механических приспособлений бесполезна, то последние без энергии — мертвы. Более того, никакое количество дополнений или улучшений механических средств не может продвинуть культуру сверх определенной черты до тех пор, пока энергетический фактор остается неизменным. Культура регрессировала бы даже при совершенных орудиях и механизмах — и как раз в силу такого совершенства, — если бы количество энергии, используемой в год на душу населения, уменьшилось. С другой стороны, увеличение количества используемой энергии не только продвинуло бы культуру вперед, но и стимулировало совершенствование механических средств. Механические приспособления действительно необходимы. Но они суть просто проводники, средства, подмости, скелет; энергия же есть динамичная, живая сила, одушевляющая культурные системы и развивающая их до более высоких уровней и форм.

Гпава 3

Природа социальной организации

Социальная организация — это всего лишь особая форма организации вообще. Организация есть неотъемлемое свойство действительности, где бы мы с ней ни сталкивались. Задача науки — сделать мир понятным для нас. Это означает объяснить, как организованы или собраны вместе предметы, как соотносятся одно с другим явления и как они себя ведут. Другими словами, дело науки — описывать и объяснять структуру и функции предметов и явлений во всем их многообразии. Структура и функции, разумеется, тесно связаны; они являются просто взаимодополняющими аспектами — статическим и динамическим - единого феномена. Слово «организация» охватывает оба данных аспекта, хотя, вероятно, 108

структуру акцентирует больше, чем функцию. Но поскольку мы не в состоянии полностью понять, как организованы части, если не знаем, как они функционально соотносятся друг с другом, то можно использовать термин «организация», так как он включает оба аспекта.

Поэтому можно сказать, что содержанием науки является организация.

Существуют, конечно, различные виды организации: космическая, галактическая, звездная, планетарная, молекулярная, атомная, протозоа (одноклеточные организмы), метазоа (многоклеточные организмы) и социальная (системы, состоящие из ряда живых организмов). Или мы могли бы поставить вопрос иначе и сказать, что существуют физический, биологический и социальный типы организации. Первая категория охватила бы все формы организации неживой материи, вторая — многообразие организации материи в живых существах, а третья, социальная, содержала бы организацию и отношения между живыми существами. Поэтому изучение социальной организации является только частью научного исследования, взятого в целом; именно эта часть науки занимается взаимоотношениями живых существ.

Социальная организация — это общая категория, для которой человеческая социальная организация — только частный случай. Если нам нужно понять частное, мы должны понять также и веет общее; мы должны раскрыть принципы, общие для всех социальных систем. Когда мы это сделаем, у нас будет возможность увидеть, как эти принципы действуют в человеческих социальных системах.

Одно живое существо связано с другим. Мы можем считать, что все эти связи — прошлые, настоящие и будущие — образуют единую систему. Фактически мы так и поступаем в теории биологической эволюции, согласно которой все индивиды и все виды считаются связанными друг с другом единой паутиной жизни. Данное единство отношений, и это следует отметить, является социальным, а также биологическим. Однако наука о социальной организации, достаточно всеобъемлющей, чтобы охватить всех живых существ (по крайней мере на этой планете), — такая наука была бы слишком общей, чтобы представлять большой интерес. Но время от времени, ради перспективы, к подобному взгляду на социальную организацию полезно обращаться.

В отличие, однако, от чисто теоретического, практический интерес к взаимоотношениям между живыми существами обычно выходит далеко за пределы одного вида. Часто мы сталкиваемся с социальной системой, которая включает целый ряд видов, родов или семейств.

В мире низших животных и в мире растений существует множество таких систем, в которых один вид по отноше109

нию к другому выступает как враг или как питающий паразитов «хозяин», как пища, как средство распространения и т.п. Так называемые пищевые цепочки, в которых вид А питается видом Б, а существование последнего, в свою очередь, зависит от вида В, и т.д.— суть примеры мультивидовых социальных систем. Человек всегда и везде является членом социальной системы, охватывающей и другие виды, поскольку, будь он охотником, рыбаком, собирателем диких растений, пастухом, земледельцем или городским предпринимателем, он вступает в связь с другими социально значимыми видами. Для этих разнообразных видов использование человеком растительных и животных ресурсов природы часто становится не менее важным, чем для него самого. Со времен палеолита человек сделался мощным фактором отбора и развития, с одной стороны, и разрушения — с другой; скотоводство и земледелие суть специфические формы, в которые эти отношения облекаются. Вот конкретный пример: племя скотоводов, их овцы, растения, которыми они питаются, хищники, нападающие на стада, домашние собаки в качестве вспомогательной защиты, не говоря уже о вшах на пастухах, блохах на собаках и клещах на овцах, — создают социальную систему, в которой каждый биологический вид играет свою роль. Земледельческий народ, имеющий тягловых животных для плуга, растительную пищу как для людей, так и для животных, еду и одежду, получаемую от домашней скотины, и поля, удобряемые ее навозом, — это другой банальный, но важный пример мультивидовой социальной системы.

Возвращаясь к социальным системам, бытующим в границах одного вида, мы замечаем, что внутри вида может существовать либо только один, либо несколько типов системы. Социальная система может быть довольно жесткой и неизменной, а может быть гибкой и склонной к изменениям. Социальные связи могут быть частыми, близкими и интенсивными, а могут быть случайными и слабыми. Они могут закрепиться через механизмы биологической наследственности или продолжаться за счет нейросен-сорного процесса, сохраняющего физическое состояние, или же с помощью вербальной традиции. Специфические формы социальных систем у растений, рыб, рептилий, насекомых, птиц, плотоядных, приматов и т.п., конечно, чрезвычайно многочисленны и бесконечно разнообразны. Тем не менее все они составляют единственный и непохожий на другие класс явлений: системы отношений между живыми существами. Поэтому нам нужно суметь раскрыть принципы, общие для всех форм внутри данного класса.

Сделать это мы можем без труда. Организация есть сеть элементов и существующих между ними связей. Социальная организация — это подкласс организации, который имеет дело, в частности, с живы110

ми существами; коротко говоря, это просто сеть отношений, существующих между живыми материальными телами.

Поэтому социальная организация будет отличаться от других форм организации теми же чертами, что отличают живые системы от неживых материальных тел. Мы распознаем природу социальной организации по свойствам, присущим живым существам. В таком случае какие факторы отличают одновременно живых существ от неодушевленных, а социальную организацию — от всех других форм?

Живое материальное тело должно проделывать определенные вещи, если хочет сохранить себя как живое существо. Оно должно иметь пищу и переваривать ее; должно иметь определенную защиту от стихий; должно защищать себя от своих врагов. А если данный вид намерен закрепить свое существование, то должно происходить размножение особей. Отличительными чертами живых материальных тел в таком случае являются питание, размножение и защита. Поэтому социальная организация — это сеть отношений между живыми материальными телами, функция которых состоит в сохранении и увековечении своего положения как живых существ посредством процессов питания, защиты и размножения. Любая социальная система определяется этими тремя показателями: способом, которым составляющие ее индивиды питаются; способом, которым они спасаются от стихий и защища-

ются от своих врагов, и способом, которым они продлевают свой род. Это определяющие факторы социальной организации. Рассмотрим несколько примеров.

Вернемся к социальной системе, упоминавшейся нами ранее и состоящей из пастухов, стад, растений, хищников, собак, вшей и клещей. Каковы определяющие факторы этой системы? Их нетрудно вскрыть. Пастухи существуют за счет своих стад; стада питаются травой; дикие звери нападают на стада; пастухи и собаки защищают их; вши и клещи питаются за счет своих хозяев и т.д. Таким образом, все они связаны друг с другом в плане существования или в плане защиты-нападения. Будучи составлена из разного рода животных, социальная система, конечно, закрепляет свое существование с помощью репродуктивных процессов в каждом из нескольких биологических видов.

С приведенным выше примером контрастируют социальные системы, составленные из представителей более чем одного вида, где самым значительным фактором — важнее способа существования — является способ размножения. Яйца нематод выводятся, и личинки развиваются — в телах людей. Жизненный цикл мушиного роя требует участия земляных червей. Это примеры социальных систем, в которых из трех факторов способ размножения являет111

ся наиболее значимым. Некоторые птицы откладывают яйца в гнездах других пернатых, позволяя последним высиживать и выкармливать молодое поколение. Размножение и питание здесь имеют наибольшее значение.

Мы приходим, таким образом, к следующему обобщению: любая социальная система определяется тремя факторами: питанием, защитой/обороной, размножением: Пх Зх Р—» С. Указанные факторы не всегда равны по величине и влиянию. Напротив, они могут широко варьировать, и на деле так и происходит. В одной системе наиболее значимым или мощным может оказаться фактор питания; в другой им может стать защита или размножение. Или же могут быть другого рода сочетания. То, что свойственно системам, охватывающим два и более биологических вида, характерно и для систем с одним видом. Проиллюстрируем это на нескольких примерах.

Социальная организация диких уток отличается от организации орлов. Орел, будучи хищной птицей, должен жить достаточно уединенной жизнью. Характер его пищи и ее распределение делают невозможной групповую жизнь. Утки живут стаями в силу характера своей обеспеченности пищей и ради взаимопомощи, поскольку в стае каждая птица находит определенную безопасность и защиту. То же самое с тиграми и бизонами. Хищник живет один или небольшими группами, бизон же стаден, как трава, которой он питается, а стадо обеспечивает своим членам защиту. Действие факторов питания и размножения как определителей социальной организации хорошо видно на примере птиц: «Одни птицы ведут уединенный образ жизни, вторые проявляют терпимость к общению, третьи — более или менее социальны. У многих видов способность жить сообществом падает до самой низкой отметки во время сезона спаривания, когда стаи или группы распадаются и селятся парами, дисперсно по всей территории. Но у других видов, в частности у морских птиц, имеет место обратное; их разбросанные представители снова слетаются со всех сторон в определенные пункты, где они высиживают птенцов в условиях массовых колоний, часто настолько плотных, что там трудно найти место для спаривания. Приведенные примеры — не просто демонстрация коммунистического или индивидуалистического темперамента; это способы решения экономической проблемы, с которой каждый вид в той или иной форме вынужден сталкиваться. Хорошим примером тому служат зяблики, которые сами питаются зерном, а потомство кормят исключительно насекомыми. Зимой они ведут общественный образ жизни в смешанных стаях; весной же происходит революция, и зяблики повсюду видны парами, занимающими компактную территорию, с которой все дру112

гие сородичи ревниво изгоняются. Характер зябликов не изменился, но новая экономическая проблема (воспитание слабого выводка, потребляющего каждый день

столько же мелких насекомых, сколько весит сам) на время потребовала от них другого образа жизни.

Когда это давление ослабевает, социальные инстинкты вновь заявляют о себе, и семейные группы, отказываясь от фиксированной территории, снова начинают собираться в стаи...

Поэтому птичья популяция и характер ее бытования в различные сезоны регулируются довольно узкими рамками количества подходящей и доступной пищи, а также периодической потребности в местах гнездования [курсив мой.— Л.У.]»79.

Среди так называемых социальных насекомых на передний план выходит их пол и размножение. Самцы, самки и бесполые особи составляют общественные и одновременно сексуальные классы. Эти классы имеют также отношение к пропитанию и защите. Социальная жизнь вида может иметь две совершенно разные формы организации — в зависимости от исполнения или неисполнения сексуальных функций. Некоторые виды большую часть года живут стадно. Но во время сезона размножения стадо распадается на семейные группы. Это относится, например, к северным морским котикам: «Большую часть года эти котики ведут морское существование, при этом их внимание поглощено ловлей рыбы. Половая активность в море невозможна, так как спаривание не может протекать в воде. В мае и в начале июня самцы... приплывают на о-ва Прибылова, где каждая особь занимает позицию на площадках для спаривания и свирепо защищает ее от соперников, поджидая там прихода самок. Примерно в середине июня самки начинают появляться»80.

Самцы яростно бьются друг с другом: сначала за самые удобные площадки для спаривания, а затем и за самих самок. Естественно, самые могучие и агрессивные самцы завладевают наилучшими местами и наибольшим количеством самок. Некоторые самцы завоевывают до пятидесяти самок, хотя в среднем бывает от пятнадцати до двадцати. Другие способны заполучить только одну или двух, а некоторые, без сомнения, не могут получить вовсе ни одной.

Это чрезвычайно интересный пример, в котором роль каждого из трех факторов социальной организации проявляется с исключительной ясностью. Сначала перед нами стадная форма, в которой превалируют факторы питания и взаимной защиты, а сексуальный фактор при этом не задействован. Пробуждение и подъем сексуальной энергии изменили их социальную жизнь: стадо распалось на семейные группы. Половая активность сводит

113

самца и самку вместе, а самцов отталкивает друг от друга. Агрессия и защита вводят в

процесс размножения фактор отбора; более сильные и агрессивные самцы производят большее потомство. Семейные группы носят скорее полигинный, нежели полиандри-ческий характер, поскольку самец сильнее самки и вследствие этого доминирует при отборе сексуального партнера.

Если в период стадного существования в дремлющем состоянии находится сексуальный фактор, то в брачный сезон малозначащим оказывается фактор питания. Способность к отказу от пищи и выносливость самцов поистине замечательны: «[Они] полностью воздерживаются от любой еды, то есть от пребывания в воде, по меньшей мере в течение трех месяцев, а некоторые из них, тотально голодая, реально не бывают в море по четыре месяца, прежде чем в первый раз после майского «подъёма» вернутся в воду; потом они возвращаются, похожие на костлявые тени тех, кем были всего несколько месяцев назад; израненные, жалкие и полуживые, они с трудом ползут назад к морю, чтобы вновь воспрянуть к жизни»81.

Таким образом, общественная жизнь данного вида изменяется вослед изменению координат социальной организации. Стадная форма организации есть прежде всего выражение потребности в питании, дополненном взаимозащитой; сексуальный фактор тут не важен. Периодический же подъём и доминирование секса приводят к семейной организации, где размер и состав семьи определяются борьбой самцов и их доминированием. С подъёмом сексуальности потребность в питании падает.

То, что свойственно другим животным, происходит и с человеком. Но прежде чем обсуждать

социальную организацию этого биологического вида, рассмотрим в данный момент жизнь растений. Возможно, это необычно — думать, что деревья, трава и кусты обладают общественной жизнью82. Но если под социальной организацией мы понимаем отношения между живыми существами, то должны включить сюда и жизнь растений, ибо если включаем не все живущие виды, то где нам провести разделительную черту и как обосновать ее?

Мы считаем, что наша теория одинаково хорошо приложима и к растениям: форма социальной организации обычно определяется способом, каким растения питаются, защищаются и размножаются. Одни растения размножаются так, другие иначе. У некоторых видов новые растения формируются за счет деления луковиц под землей. У других семена далеко разносятся С помощью ветра или иных носителей. Таким образом, социальные связи между растениями варьируют в зависимости от вида. Сексуальная структура и поведение растений, методы опыления и т.д. также могут

114

иметь значение при распознавании социальных связей. Способ поддержания существования также иногда имеет значение. Одни растения получают питание из почвы, другие из воды, а есть и такие, что паразитируют на других растениях. Большинство растений являются оседлыми, но некоторые из них кочуют, странствуя по мере того как потоки воды, в которой они живут, несут их. Растения могут защищать друг друга и укрывать - за счет определенных форм объединений. Так что наша теория социальной организации в той же мере приложима к растительным формам жизни, как и к животным. Теперь давайте вернемся к человеку или более общо — к отряду приматов.

Приматы выделяются среди млекопитающих отсутствием сезонного полового возбуждения у самцов83. У других плацентарных млекопитающих существует сезоны, или периоды, течки, когда половая энергия активизируется; в другое же время она находится в спокойном состоянии. Однако у обезьян, антропоидов и людей половая энергия постоянно активизирована, хотя и не всегда с одинаковой интенсивностью. Эта разница в сексуальной функции млекопитающих производит соответствующее разделение и в социальной организации. У тех видов, которые знают сезон гона, или период течки, тесное взаимодействие между самцами и самками имеет место только в это время; в другие периоды объединение не зависит от пола. Поэтому пары, или семейные группы, у млекопитающих (исключая приматов) бывают только случайными; большую часть времени данный тип организации отсутствует, а превалирует стадо, стая или иной тип группировки. Хорошим примером тому служат тюлени, о которых упоминалось выше. Та же ситуация обнаруживается и у крупного рогатого скота, оленей и других видов.

У приматов, однако, ситуация отличается. Поскольку сексуальные инстинкты постоянно задействованы, два пола сходятся и держатся вместе. Семейная группа становится постоянной социальной формой у приматов84. Форма семьи может варьировать; у самца может быть всего одна самка, а может быть и несколько. Или у него может не быть ни одной самки, если он не способен, конкурируя с собратьями, победить и удержать ее — в каковом случае возникает особый элемент социального организма: холостой самец, животное с желанием, но без возможности его удовлетворить. Он становится поэтому прихлебателем той или иной семейной группы, сексуальным приспешником, всегда готовым воспользоваться возможностью исподтишка получить удовольствие или бросить вызов монополии «семейного» самца. Он создает таким образом вечную угрозу для целостности определенной семейной группы, хотя и не задевает семейную организацию как таковую.

115

Поскольку в социальной организации приматов существуют варианты, можно сделать следующий вывод: приматы живут группами, и каждая из них обладает собственной территорией, по которой группа привычно бродит в поисках пропитания и которую она старается защищать от захватчиков и пришельцев. Размеры локальной группы варьируют, причем, как правило, у обезьян они больше, у антропоидов меньше. Дифференциацию социальной структуры можно различить в локальной группе: она представляет собой семейные группы и неприкаянных самцов. Семья состоит из одного взрослого самца, его самки или самок и их потомства. Все черты их социальной организации мы можем объяснить в понятиях трех определяющих факторов социальной организации: питания, защиты

(нападения-обороны) и размножения.

Группа приматов обживается на определенной территории, вместо того чтобы осваивать новые. «Территориальность, или обитание группы приматов в пределах хорошо различаемых территориальных границ, — пишет Хутон, — установлена для ревунов, рыжих паукообразных обезьян, различных видов бабуинов, гиббонов и, по всей вероятности, орангутангов. Список ограничен числом проделанных полевых исследований. Вполне возможно, что почти весь род приматов разделяет это обыкновение: пребывать в рамках определенного ареала, который рассматривается как свой и из которого пытаются изгонять пришельцев, в особенности тех, кто принадлежит к их собственному виду»85. Причины этого довольно ясны: хорошее знание окружающей местности рождает уверенность и чувство безопасности. Незнакомая местность заставляет тревожиться; никто не знает, какая опасность может таиться в ней. К тому же на знакомой территории поиск пищи может дать больший эффект; в силу детального знания местности удачнее решается не одна только жизненно важная задача добывания пищи, меньше времени требуется и на то, чтобы следить за опасностью86. Отсюда такой признак общества приматов, как локальная группа.

Количество индивидов в локальной группе обычно определяется тем, каков их способ жизнеобеспечения, а также характер действий при обороне и нападении. Если запасы пищи обильны и сконцентрированы на определенной территории, локальная группа имеет тенденцию быть многочисленной. Если, однако, запасы пищи скудны и распределены по территории разреженно, численность группы, как правило, бывает небольшой. При прочих равных группа не может увеличиваться сверх определенного уровня без того, чтоб не сократить количество пищи в расчете на одну особь, проходящую в поисках еды единицу расстояния. Говоря коротко, плотность популяции есть функция от концентрации за116

пасов пищи. Размер животного также является значимым фактором. Мелкое животное, естественно, нуждается в меньшем количестве пищи, чем животное крупное. При прочих равных данное количество пищевых запасов прокормит большее число мелких животных, нежели крупных. Поэтому размер локальных групп, как правило, имеет тенденцию87 меняться в обратной зависимости от размера индивидуального представителя данного вида; в стадах обезьян бывает обычно больше особей, чем в группах антропоидов.

Размер локальной группы обусловлен также факторами обороны и нападения. Безопасность и защищенность индивида в определенной степени зависят от других членов его группы, которые могут заметить сигналы опасности, издать крик тревоги, атаковать либо прогнать врага. Поэтому — при индифферентности других факторов — безопасность индивидов и выживание группы в борьбе за существование зависят от размера группы; и группа имеет тенденцию держаться той численности, которая обеспечивает наибольшие шансы выживания. Поскольку нападение и оборона обусловлены размерами и бойцовскими качествами видов, а также способом их жизни на деревьях или на земле, названные факторы тоже сказываются на численности локальной группы. Таким образом, мы видим, что размер локальной группы — это естественный феномен, и регулируется он естественными силами, которые можно выразить в цифрах. В этом смысле он не отличается от атмосферной градины.

Переходя теперь к внутренней структуре локальной группы, мы покажем, насколько и она каждой своей деталью обусловлена факторами поддержания существования, размножения и обороны-нападения. Как мы уже видели, локальная группа приматов, более низких по отношению к людям, состоит из семей и, может быть, нескольких взрослых самцов, не имеющих пары. Постоянный характер семьи является результатом постоянного характера влечения между полами. Тесная социальная связь между матерью и потомством возникает под воздействием фактора размножения, а поддерживается — за счет питания и защиты. Социальная связь между отцом и потомством сравнительно малозначима, но она все-таки существует; такая связь просто сопутствует его сексуальным отношениям с матерью детенышей. Число самок, принадлежащих самцу, и, соответственно, число холостых самцов определяется их относительными агрессивно-оборонительными способностями: более сильные самцы получают больше всего самок; более слабые — одну или совсем никого. К чему тяготеет семейная группа: к полигинии или моногамии, — зависит от относительного размера, силы и агрессивности половых партнеров. Если самец

117

более силен и свиреп, чем самка, как это наблюдается у бабуинов, он будет доминировать в процессе выбора полового партнера и семейная группа будет иметь склонность к полигинии. Если же самец и самка примерно равны по своим параметрам и агрессивности, как это бывает у гиббонов, они станут играть примерно равные роли при выборе и обретении партнера, а семейная группа будет склоняться к моногамии. Если бы самка была доминирующим полом, семья имела бы тенденцию к полиандрии. Нам не известен ни один вид приматов, где бы такой расклад имел место, но наша теория позволяет представить, какой была бы семейная организация такого вида, если бы он и впрямь существовал.

Итак, мы видим, что социальная организация приматов во всех ее разновидностях и деталях, от размера и функции локальной (территориальной) группы до структуры и состава семейной группы, детерминирована факторами питания, обороны-нападения и размножения; в данных терминах ее и следует объяснять.

Переходим теперь к особому виду приматов, Homo sapient. Если наша теория до сих пор была верна, мы должны начать свое исследование социальной организации человека с той предпосылки, что все формы человеческого общества определяются факторами питания, размножения и защиты; то, что справедливо для всех видов приматов, очевидно, должно быть справедливо и для каждого из этих видов. Во-вторых, мы должны допустить, что любая черта социальной организации, которая является специфически человеческой и характерной для Homo sapiens, — такова в силу специфических и характерных способов, какими человек, будучи приматом, осуществляет деятельность, обеспечивающую пропитание, размножение и оборону-нападение. Данное допущение является просто следствием из нашей главной предпосылки.

Прежде чем обратиться к поведению, присущему людям, следует отметить, что биологический фактор размножения — это константа для человека как вида, поэтому его можно исключить из рассмотрения различий внутривидовых форм социальной организации. Это не означает, что размножение не относится к факторам социальной организации человека в целом. Относится и является важным фактором для данного вида, как и для всех остальных форм жизни. Постоянное и взаимное влечение полов, являющееся начальной стадией процесса размножения, выливается в длительный союз между самцом и самкой и, как следствие, создает форму постоянной семьи. Одного этого факта достаточно, чтобы отвергнуть когда-то широко распространенную (как мы узнаем из следующей главы) теорию, что человек как особый биологический вид начал свое становление в условиях промискуитета, или гипотезу о том, что на ранней стадии социальной эволюции человека

118

связи между матерью и детьми были единственно значимыми социальными отношениями. Анатомически, физиологически и психологически (используем эти термины для обозначения врожденных, биологически обусловленных качеств, или процессов) все люди схожи в сексуальном отношении. Поэтому мы не можем объяснять разницу в социальной организации различных групп человечества, исходя из данной константы. У разных народов практикуются контрацепция, аборты, ин-фантицид, кастрирование, инфибуляция* и безбрачие. Но все это — черты культуры, и их не следует путать с биологическим процессом размножения. Подобные обычаи являются условиями действия биологического процесса и влияют на его результаты, но они не меняют его природы. В рамках человеческого вида не существует таких различий социальной организации, которые мы могли бы отнести на счет разницы в биологическом процессе (или способе) размножения. Мы имеем поэтому только два, а не три фактора, с которыми стоит считаться при объяснении различных форм социальной организации у людей. Эти факторы

— жизнеобеспечение и оборона-нападение.

Понятие жизнеобеспечения можно расширить, так чтобы помимо пищи оно включало и материалы для одежды, украшений, орудий, утвари и т.п.; короче, все материалы, взятые у природы для удовлетворения потребностей человека. «Способ жизнеобеспечения^ вполне может охватывать магические средства, применяемые для добывания пищи; что касается магии и ритуала, то они создают псевдотехнологию. Оборона и нападение включают внутренних врагов, таких как ведьмы и изменники, и врагов внешних. И здесь тоже следует учитывать сверхъестественные средства обороны и нападения.

Окружающий мир, или природная среда обитания, играет ту же роль в отношении социальной организации, что и в отношении культуры в целом: социальные системы, взятые в отдельности, зависят от конкретной природной среды, но, рассматривая их в целом, фактор среды обитания

можно принять за константу. Поэтому при общем рассмотрении вариантов социальных систем, созданных человеком, нам нужны только две переменные: поддержание существования и оборонанападение. Имея же дело с отдельными социальными системами, следует принимать во внимание еще и природную среду. Что же касается любой проблемы, связанной просто с вариантами социальной организации человека, то биологический фактор размножения не имеет для них значения, так как является величиной постоянной.

Как и в предыдущем нашем разговоре о роли технологии в культурных системах (глава 1 «Человек и культура»), мы не можем

* Замыкание половых органов с помощью кольца. — Прим. пер.

119

в каждом случае объяснить любую деталь любой данной социальной системы, созданной человеком, с помощью понятий жизнеобеспечения, обороны-нападения и природной среды обитания. Каждый из этих факторов представляет собой сложную переменную величину. Социальная система, какой мы ее наблюдаем, может демонстрировать последствия влияний, уже больше не действующих, и мы можем не знать истории данной культуры. Мы можем не знать, каким культурным влияниям она подвергалась в прошлом, и т.д. Поэтому в такой ситуации мы можем не суметь объяснить каждую черту социальной организации с точки зрения данных трех факторов. Однако они вкупе с историко-культурным влиянием непременно требуют от нас, насколько это возможно, продвигаться по пути научного объяснения.

Глава 4

Переход от общества антропоидов к человеческому обществу

Всвязи с упадком христианской теологии с ее драмой Творения наука предприняла собственную попытку дать объяснение происхождению и эволюции человека и человеческого общества. Несколько выдающихся людей второй половины XIX в. внесли в это свой вклад. И.Я.Бахофен и Дж.Ф.Мак-Леннан независимо друг от друга создали теории социальной эволюции, согласно которым человечество начало свой путь в условиях промискуитета; затем возникли институты материнского права, которые в итоге сменились отцовским правом и моногамией.

Герберт Спенсер не считал, что «даже в доисторические времена промискуитет сдерживался

складыванием индивидуальных отношений, которые вызываются человеческими симпатиями и которые приходится защищать от остальных людей с помощью силы»89. Относительно семьи он, в частности, писал: «Мы должны начать, таким образом, с состояния, когда семья, в нашем понимании, вряд ли существовала. В рыхлых, едва сформировавшихся группах людей нет какого-то установленного порядка: все неопределенно, не отрегулировано. Во всяком

случае, не существует иных принципов поведения, кроме сиюминутных страстей, сдерживаемых только опасениями за последствия»90.

ВСоединенных Штатах Льюис Генри Морган развивал довольно сложную теорию социальной эволюции, которая предполагала, что человечество начало свой путь в условиях фактического хаоса и промискуитета и впоследствии прошло разные стадии группового брака, пока не достигло моногамии.

120

Теория изначального промискуитета была в большой моде в последние десятилетия XIX в., но, как бы то ни было, она не нашла всеобщего одобрения. Дарвин готов был признать, что «почти промискуитетное, или очень свободное, общение когда-то было чрезвычайно распространенным в мире». Но учитывая, «что нам известно о ревности всех самцов у четвероногих», он счел, «что [полностью] промискуитетное общение в природе совершенно невероятно». Говоря, в частности, о человеке, Дарвин заключал: «Поэтому, заглядывая далеко в глубь времен и учитывая социальные привычки человека, каким мы видим его сегодня, наиболее вероятным представляется, что искони человек жил небольшими общинами, имея

каждый одну или, если был силен, несколько жен, которых ревностно охранял ото всех остальных мужчин»91.

Английский антрополог Тайлор придерживался сходного взгляда, когда в 1881 г. писал: «Человечество никогда не может жить по принципу дерущейся толпы, где каждый за себя. Общество всегда составлено из семей или домохозяйств, которые связаны узами

добрососедства и регулируются брачными нормами и обязанностями, налагаемыми на родителя и ребенка»92.

Таким образом, когда XIX век подходил к концу, в ходу были три теории социальной эволюции: 1) от промискуитета через групповой брак — к моногамии (тут лидировал Морган); 2) изначального существования семьи (поддерживалась Дарвином и Тай-лором); 3) «матриархата» Бахофена и Мак-Леннана, возрожденная в 1927 г. Робертом Бриффолтом в «Матерях». Ни одна из этих теорий не могла одержать верх, поскольку для утверждения одной и отрицания остальных не было необходимых фактов.

До того как одна из перечисленных теорий могла утвердиться или была бы сформулирована новая теория, в антропологических кругах произошел важный поворот событий: возникло мощное движение против эволюционистской теории. В Америке это движение возглавил Франц Боас. Он и его ученики пришли к выводу, что бесполезно и бессмысленно пытаться открыть первоначальное состояние человеческого общества или заниматься по сути абстрактной проблемой «культурных истоков вообще»93.

Точку зрения школы Боаса по поводу истоков человеческой социальности выразила Маргарет Мид на страницах «Энциклопедии общественных наук», уверенно заявив: «Все эти попытки реконструировать более ранние формы организации семьи остались в лучшем случае лишь тщательно разработанными гипотезами. Современное опровержение этих гипотез опирается на критику эволюционистского подхода, с его необоснованным постулированием стадий развития, а также на методологическую неприемле121

мость споров вокруг вопроса, по которому нет и не может быть настоящих свидетельств [курсив мой.— Л. У.]»94.

Функционалистские школы также отрекаются от вопроса о происхождении. РадклиффБраун, например, утверждает: «Если мы собираемся сделать ее [то есть сравнительную социологию] такой наукой, какой ей надлежит быть, мы должны решительно отказаться от любых попыток предположений о происхождении любого института или элемента культуры... новейшая антропология отвергает... все теории происхождения...»95. Он выражал эту точку зрения неоднократно96. Сходным образом Малиновский и кое-кто из его учеников пренебрежительно высказываются о поиске истоков культуры, используя при этом выражения типа «предположительные реконструкции» и «царство произвольных предположений»97.

Это довольно курьезная позиция для любой науки (или любого организованного поиска, называющего себя наукой), какую ни возьми. Наука требует для себя свободного и неограниченного поля деятельности — насколько хватает глаза и могут дотянуться руки. Но где еще, кроме некоторых школ культурной антропологии, наука пыталась выключать себя из такого поиска? Разумеется, не в астрономии, геологии или биологии. Ученые без колебаний берутся за такие проблемы, как происхождение галактик, звезд, планетарных систем и жизни (как в целом, так и в применении к ее многочисленным отрядам, родам и видам). Если происхождение Земли около двух миллиардов лет назад или происхождение жизни бессчетные миллионы лет назад могло быть и является достойной проблемой для науки, почему не может быть таковой проблема происхождения культуры всего-то миллион лет тому назад?

Ответ на этот вопрос представителей школ Боаса и функционалистов состоит в том, что в данном случае поиск истоков бесполезен; они никогда не будут найдены. Как решительно выразилась Маргарет Мид, это вопрос, «по которому нет и не может быть настоящих свидетельств». А нам вспоминаются мудрые слова Дарвина на этот счет: «Часто с уверенностью утверждают, что происхождение человека никогда не будет выяснено, но незнание чаще, чем знание, порождает уверенность: именно те, кто знает мало, а не те, кто знает много, с такой решительностью утверждают, что та или иная проблема никогда не будет решена наукой»98.

Мы не колеблясь предпочтем здесь следовать Дарвину, нежели «решительным утверждениям» Мид и других сторонников Боаса, Радклифф-Брауна и Малиновского.