History_of_Journalizm_4_year_2nd_semestr

ры.

Хорошо, посмотри. В вагоне двадцать восемь мест для сиденья, шесть мест на задней площадке, разговаривать с вагоновожатым воспрещается, пройдите вперед, там совсем свободно, итого, следовательно, двести сорок пять человек в различных прихотливых позах. Кто ж из них мог бы вдруг забить свинью?

Вот этот, в парадной толстовке, читающий журнал «Рабис»? Или маляр с кистью, закутанной в газетную бумагу? Или две девочки, напуганные отчаянно пихающимися взрослыми дядями и тетями? Или сами дяди и тети, уже начавшие извечную склоку насчет того, кто ходит в шляпе, кто «дурак» и кто «сама дура»?

Товарищи, друзья и братья! Разве похож московский трамвайный пассажир на свинодержателя или поросятовладельца? Не относится ли плакат скорее к деревне? Чья же равнодушная лапа наводнила им шумную столицу?

Это все тот же человек из ведомости, безразличный ко всему на свете, пугающийся даже мысли о том, что можно потратить поллитра казенного бензина, чтобы спасти женщину, рожающую на улице. Его кислая одышка слышится рядом с молодым дыханием людей, строящих мир заново.

Так открывается вдруг цепочка унылых людей, работающих только для видимости, комариная прослойка граждан, связанных с коллективом исключительно ведомостью на жалованье.

Человек из ведомости хитер. Если спросить его, почему он так равнодушен ко всему на свете, он сейчас же подведет под свое равнодушие каменную идеологическую базу. Он скажет преданным голосом:

– Это все мелочи — замочки, детки, всякая ерунда. Надо смотреть шире, глубже, дальше, принципиальнее. Я люблю класс, весь класс в целом, а не каждого его представителя в отдельности. Интересы отдельных единиц не поколеблют весов истории.

Вот маска человека из комариной прослойки. На деле он любит только самого

себя (и ближайших родственников — не дальше второго колена).

По своей толстовочной внешности и подозрительно новеньким документам он — строитель социализма (хоть сейчас к фотографу!), а по внутренней сущности — мещанин, себялюбец и собственник.

Правда. 1932. 1 декабря

Л.Б. Каменев

Звено на очереди

Мы обязаны особо внимательно отнестись ко всему тому, что способно сыграть роль ускорителя процесса социалистическо-

го строительства. В ряду этих ускорителей, наряду с организацией масс и плановым ведением хозяйства, крупная роль принадлежит работе научной мысли.

То, что нам необходимо «прибавить» к нашим усилиям, двинуть вперед строительство социализма, заключается в работе научной мысли. Если сравнить превосходные здания, построенные Советской властью для Электротехнического института, Химического института, Нефтяного и Торфяного институтов, для Институтов по удобрениям и минерального сырья, для Теплотехнического и Цент-рального аэрогидродинамического институтов, с теми помещениями, в которых до последнего времени работали эти институты, то поневоле приходит в голову, что научно-исследовательская мысль в Союзе только теперь выходит из «пещерного» периода, из периода кустарщины и беспризорности. Эти здания и их оборудование, созданные с учетом последних завоеваний научной техники, впервые дают действительно достойную базу для той грандиозной работы, которая будет совершаться в их стенах. Стоимость этих сооружений с оборудованием исчисляется во много миллионов рублей. Однако даже беглого ознакомления с работами, планами и задачами институтов достаточно, чтобы убедиться, что эти затраты оправданны.

Конечно, есть еще недостатки. Некоторые важнейшие наши институты продолжают жить в «пещерных» условиях, как Автомоторный институт (НАМИ) или Институт химико-фармацевтический. Некоторых необходимых нам институтов фактически еще не существует, как институтов древесины, кожевенной и пищевой промышленности и т.д. Иногда обстановка институтов производит такое впечатление, что мы одели человека в удобное, новое и чистое платье, но забыли снабдить его носовым платком. А это вынуждает их к телодвижениям, мало совместимым с эпохой культур-

ной революции. Это прежде всего касается жилищных условий научных работников, а затем и заграничного оборудования институтов. Иногда недостаток иностранного оборудования на какой-нибудь десяток тысяч рублей задерживает важнейшие работы, на которые уже затрачены сотни тысяч. Количество просиженных в «приемных» стульев, истоптанных подметок и рабочих часов, потерянных на охоте за какой-ни- будь грошовой лицензией в дебрях наших бюрократических канцелярий, иногда пря- мо-таки вопиет к... РКИ.

Второй важнейшей чертой перелома в обстановке научной работы является привлечение к работе научно-исследователь- ских институтов широких групп молодежи.

Развитие научной мысли совершается в определенных организационных формах. Научная организация не изолирована от общественной организации. Кастовый характер научной организации, проникающий ее индивидуализм отличают научную организацию в классовом обществе. К сожалению, эти черты не вполне исчезли и в наших условиях.

Необходимый нам «Союз науки и труда» не должен заставлять нас ради вежливости скрывать, что и плановая организация научных работ и в особенности роль рабочих и партийных организаций вызывают иногда среди определенных групп научных работников сопротивление, а в исключительных случаях рассматриваются чуть ли не как «монгольское иго». Это показывает только, что переделка психологии человека известного класса часто много труднее, иногда она просто безнадежна, чем разложение атома или достижение напряжения в миллион киловатт.

Психологические «мамонты» дореволюционной эпохи продолжают иногда еще бродить среди лесов нашей новой стройки. Иногда они даже способны принести нам реальную пользу. Но в общем эти «мамонты» — исключение. Сближение науки и труда, перестройка научной организации на началах планомерного обслуживания социалистического хозяйства неизбежны. Сис-

тематическое и планомерное привлечение

кработе научно-исследовательских институтов молодежи, несомненно, ускорит этот процесс и поможет привести в соответствие научную организацию с общественной организацией Советского Союза.

Опасность, угрожающая научной мысли в новых условиях, заключается не в том, что она уйдет слишком далеко от потребностей текущей жизни, а скорей в обратном — в том, что многочисленные, непрерывные, практические запросы жизни, обращенные

кнауке, захлестнут теоретическую мысль, не оставят для нее достаточно свободного поля деятельности.

На жизни наших научных институтов это отражается тем, что в среднем более 50 процентов средств, времени и энергии сотрудников институтов уходит на выполнение специальных заказов нашей промышленности. Необходимо наметить какую-то правильную, конечно, подвижную пропорцию между работой над этими практическими заданиями и развитием теоретической мысли, которая должна быть обеспечена из самостоятельных источников, в данный момент все еще недостаточных.

Сдругой стороны, несомненно, правильны неоднократные указания на то, что достижения научной мысли часто наталкиваются на препятствия в деле их осуществления, проведения в жизнь, реализации. Тут действуют, конечно, и естественный кон-

серватизм промышленных организаций, и трудности реорганизации производства ради введения новых, еще не испытанных в массовом масштабе методов. Но наиболее серьезное препятствие, пожалуй, заключается в том, что промышленность не располагает достаточно свободными средствами для того, чтобы более широко и планомерно ставить опыты введения новых производств, новых методов и т.д.

Мы должны добиться такого положения в промышленности, при котором опыты постановки новых производств, введение новых методов и т.п. находили бы себе гораздо более широкое применение, чем до сих пор.

На основе предварительной научно-ла- бораторной проработки, затем полузаводских испытаний надо научиться рисковать, смелее идти вперед в деле новых производств, новых установок, как делает это военное ведомство, как делала это «Азнефть», как делает это Советская власть вообще, осуществляя, например, такое грандиозное предприятие, как Днепрострой. Именно на этой почве полузаводских испытаний и постановки новых производств должно произойти в самом широком масштабе сближение работ научно-исследова- тельской мысли с запросами и потребностями нашей промышленности и сельского хозяйства.

Один из громадных и все еще неопределенных недостатков организации нашей научной работы заключается в том, что пропаганда ее достижений, ознакомление с ними широких слоев трудящихся, популяризация этих достижений стоят на далеком, заднем плане. Да и нельзя требовать от научного работника, чтобы он не только работал над своими ретортами и конструкциями, но и являлся бы в то же время опытным и умелым популяризатором и пропагандистом своей работы.

Надо прямо сказать, что рассказать внятно и интересно для широких масс о работах своих лабораторий, чертежных и конструкторских бюро научные работники редко умеют. Тот язык, которым они говорят между собой, — глубокосодержательный язык высокой конструкции — слишком глубоко отличается от языка практических интересов миллионных масс. Хуже то, что и наша пресса лишь в очень слабой степени выполняет свою задачу — служить постоянной связью между работой науки и своими читателями. Результаты получаются печальные.

Дело это по своему значению грандиозно. Производственная пропаганда, о которой так много говорили в свое время, в конце концов оказалась на положении беспризорного ребенка: ею занимаются как будто все и никто в частности. Заботятся ли у нас о том, чтобы рабочие данной фабри-

ки знали историю своей фабрики, историю своего производства, положение этого производства в других странах, новейшие технические и научные изобретения в области своего производства? Между тем можно было бы легко добиться наглядного и легко воспринимаемого демонстрирования всех этих вопросов.

Теснейшая связь научно-исследователь- ской работы с производственными совещаниями, несомненно, подняла бы и интерес к последним и дала бы самим научно-иссле- довательским институтам новый стимул к работе.

В общем итоге научно-исследователь- ская мысль должна дать величайшие эффекты в той области, к которой теперь законно приковано внимание партии, — в области рационализации промышленности и всей нашей экономики.

Но в этой области нельзя шагу ступить без предварительной научной работы. Широкое развитие научно-исследовательской мысли и социалистическая рационализация экономики есть две стороны той же медали. Больше науки — меньше нажима на мускулы и нервы рабочего: такова формула социалистической рационализации.

Вот почему можно смело сказать, что нет области более рентабельной для вложения наших капиталов, чем область научно-ис- следовательских работ. Каждый рубль, вложенный в это дело, не только окупится, но, несомненно, принесет прибыли гораздо более широкие, чем это может показаться с первого взгляда.

Это одно из важнейших звеньев, ухватившись за которое, мы вытащим всю цепь индустриализации, а без быстрого темпа индустриализации невозможно преодолеть те затруднения, которые перед нами стоят, и добиться тех решений, которые предуказаны нам самим фактом Октябрьской революции.

Экономическая жизнь. 1928. 30 сент.

М.Е. Кольцов

Загадка — Сталин

Рабочие приветствуют, поздравляют Сталина. Они шлют ему телеграммы, пишут письма, приходят сами — пожать руку, посмотреть и

сказать несколько слов.

Рабочие, правда, немного удивлены, как

— разве уже пятьдесят? Думали — гораздо меньше. Никогда не сказали бы...

Да, пятьдесят. Многие из нас начали жить по-взрослому только с Октябрьской революции. А у Сталина в час первого выстрела с «Авроры» уже было за плечами девятнадцать лет подпольной работы, тюрьмы и ссылки, шрамов от царских нагаек, марксистских споров, кружков, партийных расколов, тяжелых физических и идейных испытаний. Вычтите эти девятнадцать напряженных, как стиснутые зубы, напряженных лет — да, он еще молод.

Все остальное понятно рабочим в Сталине. Его трубка, его френч, его речи, его шутки. Трубка обыкновенная, френч тоже. Речи развиваются строго по порядку: вопервых, во-вторых, в-пятых, в-шестых. Шутки простые и произносятся не часто. Но, если произносятся, — никогда не в порядке иронии или горького сарказма. Слабые места того дела, за которое дерется Сталин, — не смешат его.

Рабочим понятен Сталин. А для других он — тайна. Странная неразрешимая загадка, над чьим раскрытием изо дня в день обильно трудится, сердито гудя ротационными машинами, возбужденно брызгая заголовками, мировая печать.

«Сталин — таинственный обитатель Кремля».

«Сталин — диктатор шестой части мира и глава коммунистов всех остальных стран».

«Сталин — победитель всех оппозиций».

«Сталин — непостижимая личность». «Сталин — коммунистический сфинкс». «Сталин — загадка».

Сотнями статей, тысячами заметок, десятками тысяч телеграмм, несчетной бумажной мошкарой реет вокруг Сталина мировая буржуазная печать. Разглядывая в лицо, и в профиль, и со спины. Не понима-

ет. Расспрашивает у советских людей и получает, хотя и точные, но странные ответы.

–Что же, он хитер?

–Пожалуй. Во всяком случае, не даст себя одурачить.

–Жестокий человек?

–Жестокий — нет. Но жесткий — безусловно.

–Его речи имеют успех?

–Да. Но он старается поменьше их произносить.

–Воинственен?

–Когда дерется — да. А до боя — миролюбив.

–Все же трудно понять и соединить.

–Да, трудно. Очень трудно понять Сталина, если не понимать еще кое-чего.

И мы подтвердим еще раз, еще сотню раз, да, Сталин есть загадка. Трудная, мучительная, наглухо запертая загадка — если брать Сталина так, как его берет воображение буржуазного мира. В одиночку, как отдельного человека, как отдельного политического деятеля, как диктатора.

Сталина нельзя понять без его окружения, без класса и партии, его выдвинувших, без сочетания задач и целей, за которые они все вместе борются.

Сталин загадка, да. Так же, как любимые его идеи, за которые он победоносно дрался все эти годы. Социализм в одной стране, реконструкция, пятилетка, колхозы, самокритика — разве это все не загадки? Разве это не настоящие загадки-головоломки для буржуазии и в переносном и в прямом смысле? Когда полностью реализуется их смысл, капиталистический мир сломит голову.

Рабочий класс эти «мистические», загадочные идеи имеет в своем обиходе как реальные, будничные, бесспорные дела. Он строит социализм на отвоеванном участке, не искушаясь болотными огнями зарубежной демократии. Он пересоздает свою промышленность, оставив далеко позади уже кажущееся жалким наследие буржуазного эксплуататорского накопления. Он титанически пересоздает социальные отношения

в деревне и вместе с ними сельское хозяйство. Он действует по строгому, твердому хозяйственному плану и выполняет этот план с высоким превышением. Он чистит свой собственный государственный аппарат и кроет его в государственной же печати, и был бы удивлен, что могло быть иначе.

Потому детскими кажутся рабочему классу загадки, созданные обывательщиной и буржуазией вокруг Сталина.

–«Диктатор, глава коммунистов»? Да, глава в Центральном Комитете так же, как главой состоит избранный всякой ячейкой секретарь. Рабочий класс не жмурится пугливо от слова «диктатура». Он пришел с этим словом к власти, к борьбе и с ним идет

ксоциализму, к бесклассовому обществу.

–«Хитрый, жесткий»? Да, по нашему, рабочему поручению. Попробовал бы он без этого иметь дело с капиталистическим миром, маневрировать в штурмовую историческую погоду, в окружении опытных и хитрейших врагов!

–«Миролюбив, но воинственен»? Да, это противоречиво. Конечно, заграничные зеваки столбенеют, узнав, что красные войска, переступив маньчжурскую границу, нанеся жестокие потери распоясавшимся белокитайцам, не ринулись, как всякая другая армия, дальше, а вернулись назад, на свою территорию[2]. В этом — мудрая выдержка классового бойца, до конца верного идее мира и подымающего оружие только для обороны социалистической стройки.

Да, для крупнейшего министра западного правительства Сталин есть тайна и загадка. А секретарю цеховой ячейки он понятен и прост. Секретарь цеховой ячейки, день ото дня шагая в такт с генеральным секретарем, знает и чует то, что можно выразить, переложив слова самого Сталина о ленинизме:

–Ленин есть величайший марксист и вождь рабочего класса эпохи империализма и пролетарской революции.

–Сталин есть сильнейший ленинец трудной послеленинской эпохи, с ее новыми противоречиями и классовыми боями.

М.Е. Кольцов

Маска и человек

Нагота — это не то, что голизна. Нагой — не то, что голый.

Разницу в смысле обоих этих, мнимо равнозначащих выражений понимает каждый, кому хоть немного

ведом русский язык.

Обнажать, обнажаться — значит снимать с себя или кого-нибудь или с чего-ни- будь всякие покровы, раскрывать, разоблачать, показывать внутреннюю, самую важную суть. Говорят — нагая истина. Нагими можно видеть классические скульптурные фигуры в музеях, на площадях. Мало кому приходит в голову набросить юбку на такую мраморную Венеру Милосскую или предложить подштанники прекрасному юноше Аполлону Бельведерскому.

Оголять, оголяться — это другое. Тут пахнет либо предбанником, либо спальней, либо другими такими местами, где люди не склонны к широкой общественности и коллективности...

Артист Федор Шаляпин в своих воспоминаниях пишет, как добивался он раскрытия на сцене образа Мефистофеля путем художественного обнажения: мне нужно было вполне нагое скульптурное существо, конечно, условное, как все на земле, но и эта условная нагота оказалась неосуществимой: «мне приходилось быть просто раздетым в пределах салонного приличия».

Шаляпин скорбит о том, что ему пришлось по условиям общественного лицемерия, оказаться не обнаженным, а раздетым.

Но как противоречивы бывают в одной и той же личности свойства художника и человека! Господин Шаляпин — бывший солист его величества, а затем гражданин Шаляпин — в своей книге «Маска и душа»[4] разделся и оголился перед современниками без всякой скорби.

Дикари с пустынных островов, попадая в культурное окружение, усваивают себе навыки окружающих, носят штаны и моются мылом. Оставшись наедине, они сбрасывают одежду, которую считают неудобной условностью, с упоением скребут свои волосатые ляжки, торопятся подхарчиться

куском сырого мяса, пожаренного на костре из старых газет.

Федор Шаляпин прожил долгую жизнь. Ему рукоплескали народные массы, ему снисходительно улыбались аристократы и купцы. Шаляпин лавировал между дворцовой прихожей и извозчичьей чайной. Он ловил награды и подачки со стола Николая Романова и в это же время бегал брататься с бедным студенчеством, заигрывал с революционерами.

Царский режим рассыпался в прах. Из Советской страны Шаляпин уехал, отчаявшись восстановить собственность на дома, дачи и текущие счета, национализированные Октябрьской революцией. Сейчас живет он свободно на подножном корму, встречается только со своими антрепренерами, да с одичалыми, вымирающими остатками петербургской знати и духовенства: с «милейшим, образованнейшим и трогательнейшим священником, отцом Георгием Спасским из эмигрантской церкви в Париже».

И вот теперь, наконец, можно сладостно раздеться, скинуть неудобные одежды всяческих приличий и принципов, почесать ногой за ухом, сказать себе и другим, кто ты есть такой без всяких стеснений.

Книга «Маска и душа» — страшная книга. Страшна не какими-нибудь трагическими откровениями или разоблачениями. Она страшна спокойной мерзостью человека, похабно оголившегося, выставляющего напоказ некоторые части тела.

«Тут я решил покривить душой», — пишет Шаляпин. Вы думаете, что выражение это — ироническое, шутливое. Но нет. Через каждые несколько страниц автор вспоминает, где, как и по какому случаю он кривил душой. Случаев оказывается бесчисленное множество.

За кулисами императорской оперы: «Спрашивали меня иногда, — знаешь

ли такого-то начальника ремонтировочной части?

– Да так, знаю, говорю, немножко, встречаю на сцене.

–Правда, симпатичный, милый чело-

век?

–Да, хороший человек, –— осторожно соглашаюсь я... Актеры всегда друг перед другом похваливали то одного, то другого дармоеда».

Девятьсот пятый год. Москва в огне восстания. Шаляпин участвует в концерте. По просьбе публики он поет популярную народную песню. В антракте к нему входит знаменитый автор приказа «патронов не жалеть» генерал Трепов[5].

«Он признавал себя моим поклонником,

иотношения между нами были весьма любезные. Ласковый, благовоспитанный, в эффектно расшитом мундире, припахивая немного духами, генерал Трепов расправлял на рябом лице бравого солдата белокурый ус и вкрадчиво говорил.

–Зачем это вы, Федор Иванович, поете такие никому не нужные прокламационные арии? Ведь если вдуматься, эти рокочущие слова в своем содержании очень глупы, а вы так хорошо поете, что хотелось бы от вас слушать о любви, о природе...

«Я сказал генералу Трепову, что песня хорошая, слова красивые, мне нравятся, отчего же не петь? Политический резон моего собеседника я пропустил мимо ушей и в спор с ним не вступил».

Правило о невмешательстве в политические споры Шаляпин старается соблюдать всегда и при всех случаях. Так спокойнее, так безопаснее. «Как только начальство начинает говорить громким голосом, я немедленно умолкаю».

Но невмешательство — оно не означает у знаменитого певца нейтралитета или демонстративной оторванности от политической и классовой борьбы. Шаляпин сочувствует и умиляется поочередно то великим князьям, то порабощенным мужикам, то царю в его конфликте с великими князьями, то революционным рабочим.

Он ухитряется блистать своим присутствием и сочувствием в разных лагерях в один и тот же день. Девятого января 1905 года. Петербург завален трупами, залит лужами рабочей крови. Шаляпин встречает

Богу, меня».

Значит, на колени не становился? Все было клеветой? Зря обидели Федора Ивановича злые люди?

Выходит, так.

Но тут же рядом, буквально на соседней странице, Федор Иванович рассказывает другое.

«Из задней двери декорации высыпала, предводительствуемая одной актрисой, густая толпа хористов, с пением «Боже царя храни» направилась на авансцену и бухнулась на колени. Я ясно почувствовал, что с моей высокой фигурой торчать так нелепо, как чучело впереди хора, стоящего на коленях, я ни секунды больше не могу. А тут как раз стояло кресло Бориса; я быстро присел к ручке кресла на одно колено».

Значит, все-таки присел? На одно колено? На одно.

Почему на одно колено?

Потому что признаться, что «присел» на оба колена, Федору Ивановичу было теперь неудобно после долголетнего отрицания этого факта.

Сказать, что совсем на колени не становился, Федору Ивановичу сейчас неудобно в среде белогвардейских эмигрантов, принявших Федора Ивановича в свою парижскую среду как своего, как монархиста.

Федор Иванович поделил свои колени «напополам». Чтобы и волки сыты и овцы целы. Мудрый человек Федор Иванович!

Публичное подхалимство перед царем вызвало общее возмущение и бойкот Шаляпина революционными кругами. Плеханов вернул подаренный ему Шаляпиным портрет, сделав на нем надпись: «Возвращается за ненадобностью». Даже сравнительно тихий художник Серов[6] написал: «Что это за горе, что даже ты кончаешь карачками. Постыдился бы!»

Шаляпин сам рассказывает об этих подробностях бойкота. «Мелкие это были раны, но они долго в моей душе не заживали».

Шаляпин ответил на бойкот тем, что опять покривил душой.

«Под воздействием неутихающей боли

я совершил поступок, противоречивший в сущности моему внутреннему чувству: я отказался участвовать в празднествах по случаю трехсотлетнего юбилея дома Романовых. Думаю, что я по совести не имел никаких оснований это делать. Мое чувство вполне позволяло мне петь в торжественном юбилейном спектакле. Я однако уклонился. И поступил я так только потому, что воспоминание о пережитой травле лишило меня спокойствия. Мысль о том, что она может в какой-нибудь форме возобновиться, сделала меня малодушным».

Следовательно, малодушный моральный страх перед революционными кругами толкнул Шаляпина на демонстративный жест против самодержавия? Так, что ли?

Но нет, не беспокойтесь. Дважды покривив душой в ту и в другую сторону, Федор Иванович не забыл покривить душой в третий раз. Протесты — протестами, мораль

— моралью, а службишка и начальство — вещи серьезные.

«Я был тогда в Германии и оттуда конфиденциально написал В.А. Теляковскому, что не могу принять участие в юбилейном спектакле, чувствую себя нездоровым. Было так легко признать мое уклонение «саботажем», сделать из этого «организационные выводы» и лишить меня звания солиста его величества. Но Теляковский был истинный джентльмен и представитель «буржуазной» культуры. Об отказе моем он никому не молвил ни слова. Звания солиста меня никто и не думал лишать».

Какая тончайшая деликатность психологии: Шаляпину стыдно перед революционерами за подхалимский поступок, который он совершил случайно или совсем не совершал (скажем, наполовину: одно колено). От стыда он решается сделать поступок противоположный и тоже не соответствующий своему чувству (демонстративный саботаж юбилея Романовых). Директор императорских театров, получив письмо Шаляпина, понимает, что оно является уступкой революционерам. Он этот поступок покрывает, он сохраняет Шаляпина как придворного актера, и уберегает его одновременно от