History_of_Journalizm_4_year_2nd_semestr

дач...» — это из докладной двух инспекторов окружного колхозсоюза.)

-Теперь о моральном облике Топорова. Гордый был чересчур. По рукездоровался с немногими. Страшно самомнительный — это его недостаток. Мылсявсегда в своей бане. По-белому. Были случаи, я лично видел, отчитывалмужиков, как барин какой: «Что у тебя, времени не было помыться?» Коровуимел свою, она стояла в общей стайке. Но молоко пил только от своей коровы.Почему? — спрашивается. Молока в коммуне хватало, пять копеек литр. И всемнам давали, а он свое пил молочко-то! Вот вам его моральный облик, самыйнастоящий. Что нам еще не нравилось в его действиях? Вот эта книга Топорова- в ней ведь бедняцкой прослойки, можно считать, нет. Бедняку не до книжек!Я сам-то с Тюменской области, у нас хуже жили; я как приехал, все удивлялся,как это на Алтае считают: десять гектаров — не кулак. И народ упрям, у наснарод легче. У нас, скажем, у зырян, хлеб

укулака изымаешь, а он же тебяяйцами угостит и на перину уложит, да-а... Вы учтите, тогда это всеболезненно воспринималось, не как сейчас. Почему один ходит с голой пузой, ау другого смазные сапоги? Почему читкам этим привержен? Какое у негопрошлое?.. И как мы стали кулаков выявлять, так Топоров до того дошел, чтооткрыто на собрании выступил некоторым на защиту: мол, они воевали вгражданскую и вообще труженики. Но белое оно и есть белое, его в красное неперекрасишь, да! Все ж таки их раскулачили. Чья правота? Фамилии? Не помнюсейчас. Блиновых там было семей пятнадцать, полдеревни Титовых...

Задумался, вспоминая.

-Да-а, Топоров. Он на меня так смотрел всегда... Как все равно настекло: видит и не видит. Гордый! Знал ведь, что я приехал неспроста, и язнал, что он знает, а ничем, видишь, не показал этого. Сквозь смотрел! Нуничего, материал мы все ж таки собрали. А уж когда перед КК и РКИ поставилиего, тут я сидел в центра, а он перед нами стоял. Час целый стоял...Говорил-то он красно.

Вот главный подвиг жизни этого человека, предмет тайной гордости, да ине тайной

даже — сказал же он мне об этом, до сих пор вспоминает с упоением:»Я сижу — он стоит». Что еще? Топорова из коммуны в конце концов выжили, счтением книг покончили, оркестр разогнали, последнюю скрипку нашли начердаке и сломали мальчишки что-нибудь году в тридцать восьмом, простотак... Степан Павлович Титов сказал мне о гонителях Топорова: «Зависть,думаете? А умеют ли они завидовать? Это ведь тоже сильное чувство. Чтобызавидовать, надо хотя бы понимать величие того, чему завидуешь. Нет, этохуже зависти. Это желание извести, растоптать все, что лучше, умнее, вышетебя... Как они только живут на свете?»

Живут. И один из них сидит передо мной, смотрит на меня сквозь толстыестекла очков, и я вижу, что за все эти годы он так ничего и не понял, неразоружился и хоть встревожен визитом, а стоит на своем и все еще убежден,что правильно прожил свою долгую, ровную, пустую жизнь.

- Конечно, — говорит он, — вы, писатели, можете все написать, что вамохота. Но если сейчас появится опять про Топорова, да еще

впохвалу, то этодля нас, старых борцов, будет оскорбление. Лучше вы не пишите. Не советуювам, товарищ Аграновский. Что же тогда выйдет, что напрасно все? Зря? Этобыло прекрасное время, лучшее время: преданным людям верили, несогласныхумели осадить, и все шло чинно-благородно. И учтите: мы не сами решали. Мытолько выполняли указания... Понимаете меня?

Да, я понял.

Две жизни стояли у меня перед глазами — его жизнь и жизнь Топорова. Онполагал свою удачной: учился помалу, других учил, дом выстроил себе уютный ссадом, и была в его положении устойчивость, и не было передряг. Он лукавит,когда говорит, «что только выполнял указания»: по-разному выполнялись они,да и разные были указания. Топорова защищали райком и райисполком, егоподдерживали «Известия», «Правда», и, скажем, под статьей в защиту Топорова,напечатанной

в«Советской Сибири», стояла подпись первого секретаряокружного комитета партии. Так что не все тут было просто и однознач-

но.Топоров и на Урале, куда он перебрался с Алтая, воевал с дураками, и тамписал колючие селькоровские заметки, и не нажил добра, а нажил врагов, иснова собирали на него «материал»... Очень трудная жизнь.

Но человек всегда был и по сей день остался самим собой: он размышлял,негодовал, восторгался, писал статьи, сотни статей, писал книги, отстаивалсвои воззрения, и всегда его окружали интересные люди, он переписывался,встречался, дружил с В. Вересаевым, С. Подъячевым, А. НовиковымПрибоем, Н.Рубакиным, Ф. Гладковым, П. Замойским; в романе «Горы» В. Зазубрин с него,Топорова, писал своего героя Митрофана Ивановича; когда в театре «Майскогоутра» (был у Топорова и театр) ставился «Недоросль» и заболел пастух,игравший Вральмана, его вызвался заменить заезжий корреспондент — это былБорис Горбатов; книга Топорова «Крестьяне о писателях» стала хрестоматийной,записи эти читал Горький

— читал, как он выразился, з а х л е б ы в а я с ьо т в о с т о р г а. Какая же это чер-товски богатая, завидная жизнь!

Я не написал еще толком о Топорове, хотя впоследствии ездил к нему, ион был у меня в гостях, при мне встретился старик с Германом Титовым, — я недовел до печатных страниц давнюю эту, можно сказать, от отца унаследованнуютему. Но над книгой думал, к ней готовился и в третьем томе «Летописи жизнии творчества А. М. Горького» наткнулся на весьма любопытное место. Триписьма помянуты там: Горький написал их одно за другим. Первое — в Сибирь,где он дает отзыв о записках Топорова, второе — в Калугу, где справляется оделах и нуждах Циолковского, третье — Макаренко на Украину. И еще однописьмо — тогдашнему редактору «Известий» И. И. Скворцову-Степанову: Горькийпросит послать корреспондента в Куряж, чтоб защитить Макаренко... Я подумал:должно быть, и сейчас живы те, кто отнял у Макаренко Куряж, кто травил его,мешал работать. Может, они и лекции читают о великом педагоге. А что мызнаем о них? Что помним мы о тех ученых мужах, которые третировали «самоучкуиз Калуги», издевались над его «фанта-

зиями», — нам ведь даже имена ихнеизвестны. Мудро ли это — забывать гонителей? Я не суда требую, ненаказаний — боже упаси,

— но помнить, знать имена... Так думал я, а глянулна старика, сидящего передо мною, и понял вдруг, как не просто было бы дляменя назвать здесь его подлинное имя. Ведь он стар и болен, и у него семья,и вот сейчас смотрит на меня, и дрожит за стеклами страх... Не знаю, незнаю.

-Нет,—сказаляему.—ОТопоровеписать будут. Обязательно будут. Выслышали по радио: в космосе был Герман Титов. А он родом из той самойдеревни, из «Майского утра». И родители его при мне сказали журналистам, чтовсем лучшим, что есть в них, они обязаны своему первому учителю — Топорову.Так что ничем не могу вам помочь: будут теперь о Топорове писать.

Долго он молчал. Мы сидели с ним в школе, просторной и чистой, в пустомклассе, он за учительским столом, я на передней парте, пахло ремонтом,солнечные квадраты лежали на крашеном полу, а впереди висела черная, нетронутая еще мелом, блестящая доска... Я думал об этом споре длиною в жизнь.Худший враг любого, даже самого хорошего дела — тупой исполнитель. Давно ужесказано: заставь его богу молиться, он и лоб расшибет. И ведь чтохарактерно: не себе — настолько-то он не дурак! Все другим норовитрасшибить.

Иоправдание наготове: он не сам придумал, его «заставили».Заставь дурака... А кто победитель? — думал я дальше. Макаренко -победитель. Циолковский — победитель. Потому и забыты гонители их, чтоповержены. Топоров — победитель. Так было, так будет. Так должно быть.

-М-да... — сказал он наконец. — Вот уж действительно гора с горой несходится... Я ведь тогда письмо к вам написал. В газету «Известия ЦИК», такназывалась. Отразил ошибки... Конечно, как я тогда понимал.

-Получили ответ?

-Я политическую дал оценку, с точки зрения обостренной классовойборьбы, — сказал он. — Идейно написал, а ответ был несерьезный, я помню...Дескать, вы беретесь судить о Топорове, который на десять голов

А.А. Аграновский

Реконструкция

Главврач одного родительного дома

— хорошего, куда заранее просились женщины со всего города, — писал на заявлениях (сам видел) та-

кую резолюцию: «Роды разрешаю».

А вдруг бы не разрешил! Страшно подумать... Дело, о котором пойдет разговор, запрету не подлежит. Оно сегодня, хочется верить, неизбежно. И это вселяет известный оптимизм.

Мы не можем бесконечно строить новое. Как ни велика держава, а граница есть, и других земель не предвидится. Как ни велик народ, а сосчитан, и все ощутимее нехватка рабочих рук. Ученые говорят: выбыли факторы экстенсивного роста. Роста вширь — за счет числа заводов и работников. Задача не

вбеспредельном наращивании капитальных вложений, а в наиболее эффективном их использовании.

Реконструкция — вот слово, которое в ущерб стилю придется мне все время повторять. Реконструкция — вот дело, к которому пора привлечь самое широкое общественное мнение. Реконструкции мы отдаем приоритет

внаших планах. Мало того, начиная с одиннадцатой пятилетки новостройки допускаются лишь в том случае, когда потребности страны не может покрыть все та же реконструкция.

Это все известно, не ново, объявлено, но пока что тратим мы на нее всего двадцать процентов средств, выделенных на строительство. Силы инерции слишком велики

— тут начинается моя тема. И сразу другая цифра, определившая адрес: тридцать семь процентов тратит на эти цели Днепропетровская область. Больше, чем ей было назначено. Чуть ли не вдвое больше, чем в среднем по Союзу.

Стало быть, там уже поняли.

–Без развития завод — труп, — сказал Шведченко. — И директор — труп. Живой труп.

Беседа наша была отчасти странна. Я все допытывался, зачем он сам взвалил на свои плечи тяжелейшую перестройку. Вопрос, никогда не занимавший меня на новых объектах (запланированы — вот и строят), тут почему-

то возник.

–Шел, конечно, на риск, — сказал он. — Когда первый раз вылез с идеей, многие шарахнулись: что этот дед, с ума сошел?

История такая. Новомосковский трубный, по всему судя, проваливал десятую пятилетку. Намечался ввод нового цеха, а строить его не стали. Почему — для нас не важно. То ли денег не хватило, то ли мощностей, то ли фондов. Другое важно: объективная причина была у директора первый сорт. Не дали цеха — снимайте план. Отписаться мог легче легкого. А он решил выйти на контрольную цифру.

–Привык выполнять, — таково было его объяснение. — Я уже двадцать лет в директорах. Буду прямо говорить: ни разу не сорвал.

–Но вины-то вашей тут бы не было.

–Точно, — улыбнулся он. — Когда срыв, виноватых не найдешь. А когда успех, спроси, кто участвовал, и со всех сторон: «Я!»...

Что же было придумано? Взамен строительства нового цеха перевооружить старый. Увеличить в нем скорость прокатки и сварки. Одно это обещало годовой прирост полутораста тысяч тонн труб. Такова была мысль, ее разрабатывали потом ученые, проектировщики, но родилась она на заводе. В институте «Укргипромез» мне с некоторым даже удивлением сказали: «Шведченко все время шел впереди нас». То же подтвердили в стройтресте, он не отпирался.

–Строителей удалось взять за горло. Как?

Авсе им давали. Обычно ведь они садятся на шею заказчику: того нет, этого нет. А мы давали. Леса не хватает? Найдем. Фронт работ? Обеспечим. Крана нет? Будет. Второй нужен? На! Куда им деться?

Посмеивается, очень довольный собой. Но это сказать легко, что все он даст. А где взять? Надо было менять энергетику, менять машины, усилить фундаменты, разрыть полцеха. И все — не останавливая производства. Вот сложность любой реконструкции: план с завода не снимают. Веди стройку рядом с грохочущим станом. Ютись на кухне, пока ремонтируют твою квартиру.

–Никто не верил, что сделаем в срок. Даже друзья не верили. Поставки за год? Да

ни в жизнь! А мы получили досрочно. Везло мне, конечно, и удалась одна хитрость: наше предложение включили в соцобязательства республики. А уж с этой-то газетой!..

Глаза моего собеседника сощурены, но «хитрость» его никого не обманула. Поддержал идею обком, дали добро в министерстве, и было это совершенно необходимо. Потому что есть вторая сложность: если для новостроек все заложено в плане, то здесь едва ли не все пришлось выбивать. Шведченко сам ездил на заводы-поставщики, и, надо думать, помогли его давние связи, опыт, знания, да и звания тоже — лауреата, Героя Социалистического Труда. Хотя, по его словам, все сделалось просто: «Директор директора всегда поймет».

–Я им прямо говорил: слушай, мне в мои годы ошибиться нельзя. Молодому простят, подучится, то, се. Мне нужно стопроцентное попадание. Я срывать не могу.

Пожалуй, вы уже поняли, что это за характер. Он еще прежде всех удивил. Долгие годы руководил Южнотрубным, одним из крупнейших заводов области, и вдруг сам попросился на завод незнаменитый, средний

—почему? Слухи ходили разные, сошлись на одном: возраст. Умный мужик, учел свои возможности, ну и взял работу потише. Годы Антона Антоновича и впрямь подошли к пенсионным, карьеру строить нужды не имел, перебрался вдобавок ближе к областному центру, а там у него дети, внуки. Все казалось ясно, но, приняв дела, он и начал реконструкцию. Житейские мотивы рухнули: ждать после этого тишины и покоя «умный мужик» не мог.

–Я мог сравнивать. После большого видел, как плохо на малом. Привык к развитию, а тут болото. Когда у тебя в руках настоящее дело, совсем другое самочувствие. Ты говоришь — тебя же слышат!

То был, наверное, самый трудный год его жизни. Мотался по стране, оставив любимых внуков, груз тянул, какой трем молодым не под силу, инструкции нарушал, за все готов был держать ответ, а что в итоге? В итоге, если удача, достигнутое впишут заводу в план, опять придется перевыполнять его, а

зарплата директора, само собой, останется прежней.

– Сколько можно об этом? — сказал Шведченко. — Суть в другом: мне ведь самому было интересно. А вообще-то трубы нужны народному хозяйству. Заново нам бы за год ничего не построить — факт. А мы в январе семьдесят восьмого начали — в декабре кончили. И трубы бегут, как водичка. На все про все потратили шесть миллионов рублей, а новый цех встал бы втрое! Это, считай, мы взяли двенадцать миллионов и положили в карман государству. Так или не так?

Видимая выгода реконструкции — первое, что бросается в глаза. Денег (на то же количество руды, чугуна, стали, труб) повсюду уходит меньше, чем при новом строительстве. Прибыль от реализации возросла в Новомосковске с 18,8 до 29 миллионов. Другими словами, в первый же год они покрыли все затраты. Но это даже не главное.

Главное — сами «лишние» трубы, которые удалось как бы вырвать из будущего. Мы худо считаем упущенную выгоду. Нет ее и нет, и будто быть не должно. Прикинем, однако, к чему привела бы нехватка продукции, кому-то твердо уже предназначенной. Труб этих ждали по всей стране. Не получи их строители, и подвели бы газовщиков, а те энергетиков, химиков — провалы такого рода накапливаются лавиной. Сбережено время, эта экономия дороже всего.

Не берем мы в расчет и экономию земли. Между тем Днепропетровщина, одна из наших житниц, потеряла за пятилетие район — около двадцати тысяч гектаров. Пришлось потеснить поля и фермы ради заводских корпусов, новых рудников, открытых разработок. Нужны они, спору нет, но кто взвесил ущерб? Когда в споре с одним радетелем марганца я сказал, что надо бы поаккуратней с землей, он руками замахал: «Да вы что! То, что мы добываем, — это ж валюта первой категории». Одно я нашелся ответить: «А хлеб, мясо — не первой?»...

Оценим, что свой промышленный урожай трубники сняли на прежней площади, в стенах того же цеха. И, по существу, теми же рабочими руками: годовая выработка на одного

человека повышена у них со ста семидесяти восьми тысяч рублей до двухсот тридцати тысяч. Притом не пришлось людей переселять, укоренять в иных местах, строить для них жилые кварталы, а то и целые города с детсадами, школами, больницами, стадионами, клубами и всем прочим, что умиляет нашего брата журналиста.

Вывод: учтенные миллионы — малость по сравнению со всею суммой экономии, вполне достоверной, хотя измерять ее толком мы не научились.Нотутпораотметитьдругоесвойство реконструкции, которое тоже бросается в глаза, — видимую ее необязательность, внеплановость, некую даже случайность.

Судите сами. Потребовалось для начала, чтоб «заморозили» объект, как раз и стоявший в плане. А будь он возведен, лишняя трата денег, материалов, времени, сил всем казалась бы нормой. Затем должен был прийти такой Шведченко. Сильный директор, который не только захотел, но смог добиться перестройки. Своего министра Казанца встретил в кулуарах XXV съезда (он и сам был делегат), и все они обговорили, и Иван Павлович сказал: «Я ваш помощник». Затем проектировщикам предстояло изучить старый цех, и выяснилось, что строил его, будучи еще молодым инженером, нынешний глава «Укргипромеза» Александр Селиверстович Зинченко. А осваивал, вводил в строй все тот же Шведченко, командированный из Никополя. («Помните, Аденауэр не дал нам труб для газопроводов? Вот тогда и ввели».) Он опытнейший прокатчик, кандидат наук, что тоже следует нам отнести к разряду «везений».

Нужна была, как видите, цепь счастливых случайностей, чтобы вышло хорошее, нужное, полезное дело. Оно вдобавок и экономически подкреплено пока слабо, или, говоря проще, невыгодно и проектировщикам, и строителям, и поставщикам, и заказчикам. Выгодно оно только (всего лишь!) обществу, стране. Проблема эта требует особого разбора, пока же замечу: успех все еще удивляет. Удача выглядит скорее исключением, нежели правилом.

Не быть реконструкции — проще, чем

быть.

Когда хочешь поразить движущуюся цель, стрелять надо с упреждением. Техника в наш век движется слишком быстро, и если долгая стройка плоха, то затянутая перестройка (а у нас и такое случается) — нелепость в квадрате. Это твердо усвоили те, чей опыт мы с вами взялись изучать.

ВДнепродзержинске перевооружали домну № 8, которой все равно положен был капитальный ремонт. Полезный ее объем увеличили вдвое, сэкономили против нового строительства три с половиной миллиона рублей, но мне сейчас другое важно: простой они сократили до минимума. Старая печь работала — новую монтировали в стороне. Собрали почти целиком, потом разбили торжественно бутылку шампанского, и махина поплыла, встала на свое законное место.

ВНовомосковске стройку тоже чуть ли не до конца вели при действующем стане. А когда отключили, весь завод знал: часы тикают. По проекту «останов» намечался на шестьдесят дней. Свели до сорока. Новую мощность могли вводить полгода. Управились за три месяца. Рутина отошла, пришлось использовать резервы людской изобретательности, азарта, смелости — таков был нравственный эффект. Не одному директору стало интересно работать.

Реконструкция всегда экзамен. «Тут только увидел, — сказал он мне, — кто инженер, а у кого диплом». Пришел, скажем, на техсовет мастер Евгений Михайлович Лесов

ссобственным проектом модернизации гидропрессов. И сам же, с бригадой слесарей, осуществил. Заразились общим настроением производители «ширпотреба», которые вроде бы вовсе стояли от этих дел в стороне. Провели свою малую перестройку, и выпуск эмалированной посуды (замечу, отменной, ярких цветов, с итальянским изящным рисунком — «деколем») увеличили за пятилетку больше чем на треть. Примеров такого рода у меня полон блокнот. — Люди работают, как заново народились, — бросил в разговоре главный инженер завода Баранцов. Мы шли

сИваном Гавриловичем вдоль линии главного стана. Цех был огромен, девять гектаров,

даль пролета тонула в тумане. Цех был пустынен, за пультами я насчитал всего тринадцать человек. На погрузке магнитные краны освободили от тяжелой работы сорок такелажников. Труд людей облегчен, ритмичность полная, они теперь конкурентоспособны, они лучше служат, дольше служат, сберегая металл, — и тут экономия, нами недоучтенная.

Ловлю себя на том, что все меня тянет доказывать пользу реконструкции, чего в об- щем-то не требуется. Но еще один резон приведу: народ здесь и зажил по-другому. Завод не прозябает, а растет и получает «под рост» деньги на социальное развитие. Несравнимые с ценою новых городов, да ведь и быт они не строят заново, а опять же реконструируют, улучшают. Важно, что новая рабочая столовая, и свежие овощи в ней, и отличные душевые, и зелень, украсившая всю территорию, — это все не с неба свалилось, а честно людьми заработано.

В Кривом Роге, на Южном горно-обога- тительном комбинате, мне показали свою радоновую водолечебницу, новый профилакторий, туристскую базу, рассказали о собственных санаториях в горах, на Балтике, на южных берегах. Есть даже такой «индустриальный объект», как родильный дом. Иван Иванович Савицкий, директор комбината, Герой Социалистического Труда, объяснил: коллектив у него многотысячный, молодой, свадеб хватало, а рожениц приходилось возить за десятки километров. И были нарекания, жалобы рабочих, вот он и взял грех на душу: строил роддом под видом цеха.

(Конечно, лучше бы добился официального разрешения, законы надо соблюдать, но, к слову, восхитившая меня передвижка домны № 8 делалась по «льготному финансированию», без узаконенного проекта. Приехали потом в Госстрой за визами, а эксперт: «Я вам бытовки не пропущу». Фотоснимки показали ему, печь уже на месте, все, мол, закончили, выстроили, а он: «Против правил, не могу утвердить».)...

Нарушение у Савицкого тоже раскрылось и тоже было прощено. Почему? Человек он честнейший, директор знатный, а всего важней, что экономии добился колоссальной. Ре-

конструкцию комбината вели, вовсе не останавливая производства, дали сверх плана сотни тысяч тонн концентрата, и общий прирост обошелся по сравнению с новым строительством на сорок миллионов рублей дешевле. На этаком фоне незаконный роддом трудно было и разглядеть. Однако, само собой, пришли хмурые ревизоры с сердитым вопросом: «Что за объект?» — «Цех». — «Какой такой цех?» — «Родильный», — ответил Савицкий. Между прочим, так его и называют с той поры горняки: «родильный цех». И довольны: Иван Иванович облегчил жизнь им и их семьям.

Разрешил роды.

Бьюсь об заклад, читатель: вам это не было известно. Или мало что было известно. Если не занимались проблемой, не выезжали на место, не видели все своими глазами. Сужу по себе: я до поездки не знал.

Летом 1980 года проходило совещание энергостроителей в ЦК КПСС. И в газетном отчете мелькнуло: после реконструкции Братская ГЭС увеличила мощность на четыреста тысяч киловатт. Между делом при сравнительно малых затратах, как говорится, в рабочем порядке ввели в строй, считай, первый Днепрогэс — и тихо. Не будь совещания, мог бы и пропустить. И стало мне стыдно. На строительство в Братск я ведь ездил, тьма там перебывала писателей и журналистов.

Нам подавай новизну, к этому мы привыкли. Приучены со времен первых пятилеток и никак не можем отстать. Выездные редакции газет, литпосты журналов — где они? Километры кинохроники — о чем? БАМ, КамАЗ, Тюмень, Нурекская ГЭС... Эффектно, заметно. Не было ни гроша, да вдруг алтын. А если было, но больше стало вдвое, втрое, на том же месте? Нам это неинтересно, скучно.

Знаменит «Атоммаш» — завод XXI века. Заслуженно знаменит: он дает начало целой отрасли. Но, между прочим, есть на берегах Невы старый Ижорский завод, который делает пока что, да и всю одиннадцатую пятилетку будет делать, для оснащения АЭС неизмеримо больше. Я не знаток атомных дел, но в журналистике могу в какой-то мере считать себя специалистом: о ленинградских машиностроителях мизерно пишем. Вряд ли кто и

разглядел петитные строки о том, что реконструкция Ижоры увеличила выпуск продукции на две трети.

Был у меня лет десять назад очерк под названием «Узел». Двое молодых проектировщиков затеяли перевооружение пяти заводов, вели спор со многими ведомствами, добились своего и получили в награду, как говорили они, «кучу неприятностей». Потом посланы были на год в суровый край (в Италию), чтобы участвовать в создании автозавода в Тольятти. Не хочу сказать, что эта работа не требовала упорства, таланта, ума. Я от души поздравил Якова Жукова и Дениса Четыркина, когда они стали лауреатами Государственной премии СССР. Характерно другое: ни мне, ни им самим даже в голову не пришло, что столь же высоко могла быть оценена реконструкция.

И вот люди, занятые кропотливым, как бы даже мелочным делом, остаются у нас в тени. А можно ли сказать, что им легко? Да нет же: в чистом поле и проектировать проще, и строить легче, чем в тесноте старых цехов. Но, ковыряясь на пятачках, куда экскаватор не заведешь, разбивая кувалдами бетон, а то и взрывая его, опускаясь в преисподнюю подвалов, работая под раскаленными слитками (с соблюдением, понятно, техники безопасности, что тоже непросто), теряя при этом нередко в зарплате, они, эти незаметные герои, приходят домой и читают, слышат, видят не про себя, про других — героев переднего края. А они, выходит, на «заднем», они тыловики.

Но это же кругом неправда! И по сложности боев и по значению их для победы. Реконструкция скромна, она не лезет на глаза, не старается показать, как ей трудно, не требует сверхзатрат, но в том и смысл ее. Еще раз придется повторить: это отныне не просто одно из направлений капитального строительства, но направление генеральное. Значит, пора нам наши взгляды, наши привычки, нашу психологию менять. Слова «эффектно» и «эффективно» лишь по звучанию сходны. По сути они антиподы.

Это поняли горняки, металлурги, машиностроители Приднепровья, потому и важен их

Я.К. Голованов

Этюды об ученых

(первые пять этюдов из книги)

I. АРХИМЕД: «ЭВРИКА!»

Он жил так невообразимо давно, что память о нём, словно древняя галера, плывущая по океану времени, обросла ракушками вымыслов и легенд. И наверное, за 2262 года легенд этих стало больше, чем правды.

Отец его был математиком и астрономом и состоял в близком родстве с Гиероном, тираном Сиракуз. Архимед с детства подружился с миром чисел и всю жизнь не переставал восхищаться строгой логикой их вечных законов, рядом с которыми законы мира людей так преходящи и несовершенны. Он чувствовал это особенно остро в Александрии, где всесильные Птолемеи, по словам одного странствующего философа, «откармливают легионы книжных червей ручных, что ведут бесконечные споры в птичнике муз…». «Ручные книжные черви»

— цвет науки и поэзии той поры — были собраны здесь со всех берегов, дабы прославить своими трудами повелителей Египта.

Это было время тонкой и умной лести, обаятельного заискивания, чистосердечного раболепства, когда желание нравиться Птолемею охватило не только склонный к восторгам ум поэтов, но и гений астрономов, физиков, геометров. Может быть, это изощрённое в выражении верноподданнических чувств общество и заставило молодого учёного из Сиракуз расстаться с фолиантами богатейшей библиотеки мира и уплыть домой, в Сицилию.

А может быть, он покинул Александрию ещё и потому, что не мог разделять модных там Аристотелевых воззрений на механику как на «ремесленный навык», достойный раба. Именно механика, прекрасная, не уступающая по красоте своей геометрии, влекла его к себе все более. Он понимает, что законы рычага — это поистине вселенские законы, и выстраивает цепь механических постулатов и теорем, которой позави- цо-вал бы сам Евклид. Домой, в Сиракузы, он привёз основы новой науки, которую