History_of_Journalizm_4_year_2nd_semestr

юза демократий» дополняется немедленно униженным пресмыкательством пред Гитлером и усердной чисткой его сапог. Таков Сталин!

В Чехословакии капитуляция «демократии» перед фашизмом нашла свое персонифицированное выражение в смене правительства. В СССР, благодаря неоценимым преимуществам тоталитарного режима, Сталин является своим собственным Бенешем и своим собственным генералом Сировым. Он меняет принципы своей политики именно для того, чтоб не сменили его самого. Бонапартистская клика хочет жить и господствовать, а все остальное есть для нее вопрос «техники».

Политические методы Сталина ничем по существу не отличаются от методов Гитлера. Но в сфере международной политики разница результатов бьет в глаза. Гитлер за короткое время вернул Саарскую область, опрокинул Версальский договор, захватил Австрию и судетских немцев, подчинил своему господству Чехословакию и своему влиянию — ряд других второстепенных и третьестепенных государств. За те же годы Сталин не знал на международной арене ничего, кроме поражений и унижений (Китай, Чехословакия, Испания). Искать объяснения этой разницы в личных качествах Гитлера и Сталина было бы слишком поверхностно. Гитлер несомненно проницательнее и смелее Сталина. Однако, решает не это. Решают общие социальные условия обеих стран.

Сейчас в поверхностных радикальных кругах вошло в моду валить в одну кучу социальные режимы Германии и СССР. Это никуда не годится. В Германии, несмотря на все государственные «регулирования», существует режим частной собственности на средства производства. В Советском Союзе промышленность национализирована, а сельское хозяйство коллективизировано. Мы знаем все социальные уродства, которые бюрократия взрастила на территории Октябрьской революции. Но факт планового хозяйства на основе огосударствления и коллективизации средств производства ос-

тается. Это огосударствленное хозяйство имеет свои собственные законы, которые все меньше мирятся с деспотизмом, невежеством и воровством сталинской бюрократии.

Монополистский капитализм во всем мире и особенно в Германии находится в безвыходном кризисе. Сам фашизм есть выражение этого кризиса. Но в рамках монополистского капитализма режим Гитлера есть для Германии единственно возможный режим. Разгадка успехов Гитлера в том, что своим полицейским режимом он дает крайнее выражение тенденциям империализма. Наоборот, режим Сталина вступил в непримиримое противоречие с тенденциями советского общества. Разумеется, успехи Гитлера непрочны, зыбки, ограничены возможностями умирающего буржуазного общества. Гитлер скоро приблизится, если уже не приблизился к апогею, чтобы скатиться затем вниз. Но этот момент еще не наступил. Гитлер еще эксплуатирует динамическую силу империализма, борющегося за свое существование. Наоборот, противоречия между бонапартистским режимом Сталина и потребностями хозяйства и культуры достигли невыносимого напряжения. Борьба Кремля за самосохранение лишь углубляет и обостряет противоречия, ведя к непрерывной гражданской войне и к вытекающим отсюда поражениям на международной арене.

Что представляет собою речь Сталина: звено в цепи сложившейся новой политики, опирающейся на уже достигнутые первые соглашения с Гитлером, или же только пробный шар, одностороннее предложение руки и сердца? Весьма вероятно, что действительность проходит ближе ко второму варианту, чем к первому. ПобедительГитлер отнюдь не спешит закреплять свои дружбы и вражды. Наоборот, он очень заинтересован в том, чтобы Советский Союз и западные демократии подбрасывали друг другу обвинения в «провокации войны». Своим напором Гитлер во всяком случае кое-чего уже достиг: Сталин, вчера еще «Александр Невский» западных де-

Л.Д. Троцкий

Сталин — интендант Гитлера

Газеты много писали за последние месяцы о тайных переговорах между Берлином и Москвой, о подготовке политического и даже военного

соглашения под видом экономического договора. Трудно пока судить, что именно в этих сведениях верно. Во всяком случае совершенно безошибочные симптомы свидетельствуют, что какие-то переговоры велись и ведутся. Каков будет результат таинственных переговоров, на данной стадии, зависит во всяком случае не от сталинской верности принципам демократии, как и не от верности Гитлера знамени «антимарксизма», а от международной конъюнктуры. Соглашение Сталина с Гитлером, если б оно состоялось, — а в этом нет ничего невозможного, — способно было бы удивить только самых безнадежных простаков из всякого рода демократических «Фронтов» и пацифистских «Лиг».

Мы не станем здесь останавливаться на вопросе о том, в какой мере соглашение Сталина с Гитлером, или, вернее, Гитлера со Сталиным, вероятно, в ближайшее время. Этот вопрос потребовал бы детального анализа международной обстановки, во всех ее вариантах; но и в этом случае возможен был бы только очень условный ответ, так как сами участники игры сейчас вряд ли могут с полной определенностью сказать, куда именно эта игра заведет их. Но прежде еще, чем соглашение между Москвой и Берлином осуществилось на деле, оно стало фактором международной политики, ибо с возможностью его считаются теперь все дипломатические центры Европы и мира. Попытаемся кратко учесть эту возможность и мы.

Соглашение с империалистской страной,

— все равно, фашистского или демократического типа, — является соглашением с рабовладельцами и эксплуататорами. Временное соглашение такого рода может, конечно, быть навязано обстоятельствами. Нельзя сказать раз навсегда, что соглашения с империалистами не допустимы ни при каких условиях, как нельзя сказать профессиональному союзу, что он не имеет права

ни при каких обстоятельствах заключать компромисс с капиталистом. Такого рода «непримиримость» имела бы чисто словесный характер. Пока рабочее государство изолированно, его эпизодические соглашения с империалистами в тех или других пределах неизбежны. Но нужно ясно понимать, что дело сводится к использованию антагонизма между двумя шайками империалистов, не более того. Не может быть и речи о прикрытии таких соглашений общими идеалистическими лозунгами, вроде совместной «защиты демократии», лозунгами, не заключающими в себе ничего, кроме подлейшего обмана рабочих. Нужно, чтобы рабочие капиталистических стран не были связаны эмпирическими соглашениями рабочего государства в классовой борьбе против своей буржуазии. Это — основное правило, которое строжайше соблюдалось в первый период существования советской республики.

Однако, вопрос о том, допустимы ли вообще соглашения рабочего государства с империалистским, в том числе фашистским, и на каких именно условиях, теряет ныне — в этой своей абстрактной форме — всякое значение. Дело идет не о рабочем государстве вообще, а о выродившемся, загнивающем рабочем государстве. Характер соглашения, его цель и его пределы зависят непосредственно от того, кто заключает соглашение. Правительство Ленина могло оказаться вынуждено в Брест-Литов- ске заключить временное соглашение с Гогенцоллерном — для спасения революции. Правительство Сталина способно заключать соглашения только в интересах правящей кремлевской клики и в ущерб интересам международного пролетариата. Соглашения Кремля с «демократиями» означали для соответственных секций Коминтерна отказ от классовой борьбы, удушение революционных организаций, поддержку соци- ал-патриотизма и, как результат, крушение испанской революции и саботаж классовой борьбы французского пролетариата. Соглашение с Чан-Кай-Ши означало немедленную ликвидацию революционного крес-

тьянского движения, отказ от последних остатков самостоятельности компартии, официальную замену марксизма сунятсенизмом. Полусоглашение с Польшей означало разрушение польской коммунистической партии и истребление ее руководства. Всякое соглашение кремлевской клики с иностранной буржуазией немедленно направляется против пролетариата страны,

скоторой заключается соглашение, как и пролетариата СССР. Бонапартистская шайка Кремля не может уже жить иначе, как ослабляя, деморализуя, подавляя пролетариат всюду, куда дотягиваются ее руки.

ВВеликобритании Коминтерн ведет ныне агитацию за создание «Народного фронта» с участием либералов. Смысл этой политики на первый взгляд представляется совершенно непонятным. Лейбористская партия представляет могущественную организацию: можно легко понять стремление социал-патриотического Коминтерна сблизиться с нею. Но либералы представляют совершенно скомпрометированную и политически второстепенную величину; к тому же они расколоты на несколько групп. В борьбе за свое влияние лейбористы естественно избегают всякой мысли о блоке с либералами, чтобы не привить себе гангренозный яд; они довольно энергично — путем исключений — защищаются от идеи «Народного фронта». Почему же Коминтерн не ограничивается борьбой за сотрудничество с лейбористами, а требует непременно включения в единый фронт либеральных теней прошлого? Суть дела в том, что политика Лейбор-партии слишком радикальна для Кремля. Союз коммунистов

слейбористами мог бы принять тот или другой оттенок антиимпериализма и затруднил бы тем самым сближение Москвы с Лондоном. Либералы внутри «Народного фронта» означают прямую и непосредственную цензуру империализма над действиями рабочей партии. Под прикрытием этой цензуры Сталин сможет оказывать британскому империализму все необходимые услуги.

Основной чертой международной политики Сталина в последние годы является

то обстоятельство, что он торгует рабочим движением, как нефтью, марганцем и другими продуктами. В этих словах нет ни капли преувеличения. Сталин рассматривает секции Коминтерна в разных странах и освободительную борьбу угнетенных народов, как разменную монету при сделках с империалистскими государствами. Когда ему нужна помощь Франции, он подчиняет французский пролетариат радикальной буржуазии. Когда ему нужно поддержать Китай против Японии, он подчиняет китайский пролетариат Гоминдану. Как поступит он в случае соглашения с Гитлером? Гитлер не особенно нуждается, правда, в помощи Сталина для удушения германской компартии. Состояние ничтожества, в котором она находится, обеспечено к тому же всей ее предшествующей политикой. Но весьма вероятно, что Сталин согласится прекратить субсидирование нелегальной работы в Германии: это одна из наименьших уступок, какую ему придется сделать, и он ее сделает вполне охотно. Надо полагать также, что та шумная, визгливая и пустая кампания «против фашизма», которую за последние годы вел Коминтерн, взята будет под сурдинку. Достойно внимания, что 20 февраля, когда наша американская секция мобилизовала значительные массы рабочих на борьбу против американских наци, сталинцы наотрез отказались принять участие в этой контр-манифестации, получившей национальный резонанс, и сделали все от них зависящее, чтоб преуменьшить ее значение и помочь таким образом американским сторонникам Гитлера. Что лежит в основе этой поистине предательской политики: только ли консервативное тупоумие и ненависть к IV Интернационалу или также нечто новое, например, свежая инструкция из Москвы, которая рекомендует господам «антифашистам» надеть на себя намордники, чтобы не мешать переговорам московской дипломатии с дипломатией Берлина? Эта гипотеза совсем не так невероятна. Близкое будущее принесет проверку.

С уверенностью можно сказать одно: соглашение Сталина с Гитлером ничего, по

существу, не изменило бы в контрреволюционной функции кремлевской олигархии. Оно только обнажило бы эту функцию, придало бы ей более вызывающий характер и ускорило бы крушение иллюзий и фальсификаций. Политическая задача состоит не в том, чтоб «уберечь» Сталина от объятий Гитлера, а в том, чтоб низвергнуть обоих.

Койоакан, 6 марта 1939 г.

Г.П. Федотов

Сумерки

Отечества

Война классов или война народов? Так ставят вопрос на обоих крайних флангах современной политической Европы. Увы, если так его

ставить, то приходится сказать, что выбора нет. Социальная революция, победившая в одной стране, создает непрестанную военную угрозу для мира. Но еще несомненнее, что война, каков бы ни был ее исход, создает угрозу социальной революции. И даже если видеть в революции большее зло, чем в войне, — к чему так склонны русские эмигранты, — то и с этой точки зрения война оказывается все-таки злом большим в условиях нашего времени. Ибо она создает революцию с большей необходимостью, чем революция войну. Это наш опыт. Современный коммунизм — дитя не капитализма, а войны, и в этом его отличие от радикального социализма довоенной эпохи. Социализм начала XX века, сохранивший революционную фразеологию 40-х годов, давно отказался от революции ради социальной реформы. Он быстрыми шагами шел к мирному завоеванию власти и приятию государственной и национальной ответственности. Только война и вызванные ею социальные потрясения обострили классовые антагонизмы и, вместе с апофеозом насилия, возродили мечту о кровавом очищении мира.

Война нашего времени питается не религиозными идеями и не династическими притязаниями — с этим все согласны: но и не экономическими интересами — марксисты ошибаются или преувеличивают. Война питается, по преимуществу, национальными страстями. Вне этих страстей противоположные интересы финансовых олигархий (кстати, сталкивающиеся и внутри отдельных стран) никогда не могли бы заставить народы с таким ожесточением в течение четырех лет истреблять друг друга. В условиях современных демократических обществ

— а Германия Го-генцоллернов по своей структуре была тоже своеобразной демократией — война немыслима без вольного и страстного приятия ее народом, без взрыва пламенных аффектов ненависти и мести.

Демагогия, обман — говорят одни. Демагогия и обман сыграли свою отвратительную роль во внутренней политике войны, но не за обман отдали свою жизнь миллионы мучеников и тысячи героев. Они отдали ее за любовь к родине и за ненависть к врагу. К сожалению, ненависть немцев и французов друг к другу — не обман, а подлинный факт, отравляющий духовную жизнь Европы уже два поколения. Не обман, взаимное недоверие, подозрение или антипатия между Англией — Францией, Францией — Италией, Италией — Германией, Германией — Польшей, Сербией — Болгарией и т. д., и т. д. Вся Европа, с одного конца до другого,

— огромный, полузасыпанный золой костер национальной злобы.

Что составляет роковую особенность национального чувства, так это глубокая сплетенность в нем отрицательных и низменных аффектов с самыми благородными и высокими. Отечество или родина для большинства европейцев наших дней является единственной религией, единственным моральным императивом, спасающим от индивидуалистического разложения...

Величие родины оправдывает всякий грех, превращает низость в геройство, как в эпоху примата церковного сознания злодейства принималось ad maiorem Dei gioriam. Можно бороться с корыстным интересом, с низкой страстью во имя общественного идеала. Но как бороться с тем великим началом, из которого вырастает почти вся наша культура?

Социалисты и космополиты, не видящие в национальном сознании ничего, кроме предрассудка, слишком облегчают себе задачу — теоретически, и вместе с тем практически бегут разбить себе голову об стену.

Горе не в природе национальной жизни, а в современных формах ее, в болезни национального сознания.

Прошло не более века с тех пор, как национальный принцип начал победоносно утверждать себя в государственной жизни Европы. И вот он уже разлагается — вместе со всем содержанием великой, но оторвав-

шейся от христианского лона культуры. Прежде всего обратим внимание на все

возрастающую насильственность и исключительность национальных чувств. Романтики, творцы современного национального сознания когда-то любовно пестовали чужих детей. Кельтский, германский, романовский фольклор, универсальный мир средневековья — представляли общий фонд, откуда черпали певцы и культуртрегеры современного национализма. В наши дни подобная широта представляется невозможной. Вместе с сужением сознания растет его насильственность. В довоенной Европе десятых годов нашего века — что возмущало безоблачное небо? Не классовая борьба, смягчившаяся со временем, а исключительно национальные революционные движения. Австро-Венгрия — театр непрекращающейся борьбы народов. Балканы (Македония) — дикий национальный террор. Ирландия — пороховой погреб. Всего интереснее то, что в Ирландии наиболее агрессивны не синфайнеры, а' ульстерцы, которые готовили открыто гражданскую войну, организовали целую армию для борьбы против гомруля. Консерваторы готовились защищать свой Ульстер против Британской империи! В этом факте выразилась обоюдоострость национальной опасности. Национальные революции угрожают и слева, и справа, то есть как со стороны угнетенных, так и со стороны господствующих народов.

Все насильственные энергии, накопившиеся в довоенной Европе, разрядились, не убывая, в мировой войне. И в этой войне выяснилась вторая особенность современного национализма: невозможность его удовлетворения и, следовательно, историческая бесплодность его активности. Говоря это, мы имеем в виду, конечно, не культурный, а государственный национализм, идеал которого — совпадение границ нации и государства. XIX век приучил нас видеть в национальном единстве последнее моральное основание государства. Государства, не построенные на начале национальном, казались устарелыми пе-

режитками и даже, в силу одного факта своей многонациональное™, непременно деспотизм. Великая правда национального лица культуры (социальное выражение христианской идеи личности), переносимая

вполитическую сферу, сделала из истории XIX века непрерывный ряд национальных войн и революций. Объединение Германии и Италии (создание оси Берлин — Рим. Прим. ред.) были великими историческими удачами национализма. Мы все еще слишком живем в накаленной атмосфере этих движений, чтобы сознавать отчетливо всю относительность их идей. Поразительно, что национализм был воспринят как государственная идеология даже в России, где он, последовательно проводимый, означал бы расчленение Империи. Правительства Европы, созданной Венским конгрессом, до середины прошлого века сознавали государственную опасность национализма. В России лишь Александр III сделал его официальной идеологией. Разумеется, для этого потребовалось осложнить его добавочной, но острой подробностью: насильственным обрусением инородцев, то есть около 50% страны. Эта политика в нашем поколении поставила под угрозу самое существование России.

Разрушение Австро-Венгрии и Турции, приведя к «балканизации» Европы, вскрыло огромные трудности для построения чисто национальных государств. Пестрота этнографической карты, несовпадение ее с географическими и экономическими областями приводят к безнадежным конфликтам. Единственный выход из них, пока найденный, это создание взамен старых насильственных единств новых многонациональных государств (Польша, Югославия) с неизбежным революционно-взрывчатым содержанием. Эльзас-Лотарингская проблема показывает невозможность точного определения границ даже таких классически строгих национальных единств, как Германия и Франция. Но Эльзас-Лотарингия

— не Балканы. Пока Эльзас будет яблоком раздора, в Европе не бывать миру. Именно

вэтой полоске земли и лежал узел, соеди-

нивший восточноевропейский театр войны с западным, то есть придавший войне мировой характер. Поскольку будущая война станет исправлять недоделанное в Версале, ей придется разрушить не только Польшу, Югославию, но и Бельгию, Испанию и, может быть, Швейцарию — наверно, и Швейцарию, если она не сумеет сохранить своего нейтралитета.

Что может привести в отчаяние полити- ка-националиста, так это неустойчивость и капризность национального сознания. Оно то расширяется, то сужается на протяжении кратких отрезков исторического времени.

Из переливчатой, богатой нюансами карты народностей можно выкраивать и большие, и меньшие государственно-националь- ные куски. Сегодня национальное сознание стремится к объединению раздробленных, но близких этнографически и культурно народностей. Завтра хочет разбить уже сложившиеся национальные целые, пользуясь неполным, не до конца завершенным единством. Южные и северные итальянцы, даже немцы, при всех своих глубоких антагонизмах, пришли к своему — хотя и не для всех вольному — единству. Но хорваты отталкиваются от сербов, каталонцы от испанцев, а малороссы от великороссов. Если в этих прихотливых' приливах и отливах национального чувства можно искать какой-либо закономерности, то мы констатируем: в начале XIX века национальности стремились к большим, в начале XX века — к малым государственным образованиям. Но это явление для нашего времени делает чрезвычайно трудным и опасным удовлетворение национального чувства. Ниже известного территориального предела и экономическая, и культурная жизнь государства становится невозможной.

Обращаемся, в-третьих, наконец, к самому содержанию национального сознания нашего времени. И тут мы усматриваем, по сравнению с началом прошлого века, глубокое вырождение. Национальное чувство романтической эпохи было прекрасно и морально глубоко своей укорененностью в почве народной жизни. Оно воскреша-

ло впервые средневековую христианскую культуру и открывало богатую, еще цветущую бытовую и художественную жизнь народа. Национальное чувство той поры было одновременно и народничеством, и культурным откровением,, то есть нисхождением и восхождением вместе. С тех пор все изменилось. «Век пара и электричества» безжалостно разрушил своеобразие народной жизни, унифицировал культурный мир. Смерть романтизма, убыль христианского сознания подорвали средневековые традиции. Современное художественное чувство не имеет ничего общего с готикой. Национализм нашего времени, обеднев духовно, защищает не идеалы, а интересы наций, то есть государств, — общие для всех. Творчество народов утратило глубоко национальный (то есть обращенный к нации, питающийся нацией) характер — сохранив, конечно, национальные оттенки и манеры. Особенно в мире политики содержание идей националиста — француза, немца, итальянца — почти совпадает. «Законные интересы» нации, воля к власти, культурная гегемония, создание колониальной империи — для всех одно и то же. Характерно, что по мере упадка средневековых, то есть родных, традиций — европейский национализм повсеместно принимает традицию Рима. Французы, немцы и итальянцы, при всей разделяющей их пропасти, одинаково сознают себя законными и притом единственными преемниками Рима. Но Рим никогда не был нацией. Покоренным народам он нес не свою, а греческую культуру. Воспитанный на Риме национализм наших дней отрекается от своей собственной природы.

Во всяком национальном чувстве можно различать отцовское и материнское сознания — находящие себя как любовь к отечеству и любовь к родине. Родина, материнство связаны с языком, с песней и сказкой, с народностью и неопределимой, но могущественной жизнью бессознательного. Отечество, отцовство — с долгом и правом, с социально-государственной, сознательной жизнью. В соединении их было величие национального задания XIX века.

Ныне, как и в прошлые исторические эпохи, отечество и родина расторгают свою связь. Национальное сознание становится исключительно рациональным, политическим, экономическим. Вместе с тем оно совпадает, по своему содержанию, с государственным сознанием вообще, то есть утрачивает право на национальное имя.

Сказать, что от старого национализма уцелели только комплексы интересов, было бы невероятно. Не интересы, а страсти. Никакой интерес не может быть удовлетворен

всовременной войне. Но страсть предпочитает свою и общую гибель торжеству противника. Воля к могуществу является более точным именем для содержания современного национализма.

Национальное чувство часто сравнивают с эротикой. Объектом его является нация, то есть женственное начало культуры. Нельзя отрицать, что современный националист любит свою Францию, Германию, Италию. Однако, если продолжить это сравнение, любовь к нации перестает быть любовью к личности. Страсть к обладанию, не просветленная личным началом', становится чистой сексуальностью. И естественно, что она не убывает, а скорее возрастает в силе отрицательных аффектов любви: ненасытности обладания, ревности и ненависти. Современный национальный эрос уже не достоин быть темой трагедии в стиле Шекспира. Он являет нам сцены каждодневных и пошлых бульварных преступлений «на романтической почве».

Лишь малые нации, только что созданные или создающиеся, переживают еще медовые годы своей любви. Для великих

— исчезающее чувство родины ищет для себя нового воплощения. Замечательно, что вместе с интернационализацией национального чувства неутоленная потребность

вматеринском лоне родины направляется по новому руслу: открывает, в границах великой, малые родины и на них переносит свою любовь. Областничество — очень заметное явление культурной жизни Запада. Как недавно Париж, казалось, был единственной родиной французских беллетрис-

тов, так теперь почти каждый писатель стремится подчеркнуть свой провинциализм. В провинции набираются вдохновений, внимательно ловя следы уходящей жизни, собирая крупицы фольклора или совершая иногда, как в Провансе, Бретани, если не воскрешение, то искусственную старого языка и быта. В Германии Heimatsliteratur имеет под собой еще более глубокую почву. Областничество, как правило, свободно от насильственных эмоций. Оно чуждо началу отцовства, которое предоставляется в удел большому национализму государства.

Областничество — не только симптом вырождения великодержавного национализма. Оно — драгоценный намек на возможную эволюцию национального сознания. Национализм должен стать на путь возвращения: от отечества к родине, к материнскому началу, утраченному вместе с иррациональными комплексами культуры.

Что же станет с отечеством? С великодержавными стремлениями наций?

Эти стремления давно уже не останавливаются в границах — столь трудно определимых — национального государства. Каждое государство-нация мечтает о гегемонии в более или менее широком круге наций

— в конечном счете, о мировой гегемонии. С другой стороны, государство уже перестало быть самодовлеющим — «автаркийным» организмом. Не парадоксально ли, что в момент экономического кризиса, при не-утихшей национальной злобе, государства Европы вынуждены материальными жертвами спасать своих врагов: разорение врага влечет за собою, вследствие единства хозяйственной системы, их собственный крах. Трудно подыскать более разительное доказательство невозможности национальных эгоизмов, национальных интересов — того, что составляет единственное содержание государственного национализма. Этот парадокс может означать лишь одно: Европа — вернее, человечество — стоит на пороге мировой империи.

Вспоминается Греция Пелопоннесских войн, средиземноморский мир, ждущий объединителя: Македонию, Рим. И тог-

да племенные и городские патриотизмы противились чужеземному завоеванию. Но культурное и экономическое единство древнего мира делало процесс политического слияния неизбежным. Для поколений, исстрадавшихся от нескончаемых войн, римская власть несла «мир» — тот мир, который для измученных и отчаявшихся выше «справедливости». Но римский мир нес и справедливость: pax et justitia. Насильственное объединение есть естественный и единственный исход из эпохи великих войн. При всеобщем истощении победитель, кто бы он ни был, становится господином.

В настоящее время Европа, конечно, и не думает о такой перспективе. Для этого потрясений одной мировой войны явно недостаточно. Но, готовясь к новым войнам, Европа тем самым готовится к мировой империи. Сейчас не видно на горизонте той силы, которая могла бы реально осуществить притязания нового Рима. Только Германия имела волю и почти достаточные силы для этого дела. Но Германия надолго выбыла из строя. Россия еще при Александре III могла бы сыграть роль Македонии: подобно Германии, она надорвана войной и революцией. Италия имеет волю, но не силы. Франция — ни воли, ни сил. Мир был бы счастлив, если бы Британия могла дать ему свой свободный закон. Но Британия теряет куски за кусками своей собственной слабеющей империи. Состояние равновесия, в котором оказалась Европа и вместе с нею мир, делает, казалось бы, безнадежным возрождение империализма (хотя мы стоим в самом начале эпохи). И тут приобретают все свое значение робкие попытки создания европейской и всемирной федерации наций. Практически они, конечно, значат немного: тонкая паутина, опутавшая доспехи Марса. Сейчас гораздо актуальнее космополитизм биржи, который спасает международную солидарность. Но в Женеве впервые провозглашается не утопистами, а государственными людьми Европы ограничение национального суверенитета. Принципиальный отказ от войны не может означать ничего другого, как подчинение