Krizis_multikulturalisma
.pdf
290 Часть III. Мультикультурализм: украинское измерение
Все это несопоставимо с масштабами миграции в состоятельные страны Западной Европы. Достаточно напомнить, что в Германии с населением 82 млн (население Украины — 45 млн) численность только лишь зарегистрированных граждан Турции составляла на 2011 г. 1,607 млн человек. Согласно же британской переписи того же года, с 2001 по 2011 г. в пределах Англии и Уэльса вследствие усиленной иммиграции доля аборигенного английского и валлийского населения уменьшилась с 87 до 80%1.
Среди влиятельных украинских экспертов высказывалось мнение (Элла Либанова), что в силу непрестанного ухудшения демографической ситуации и грозящего Украине сокращения населения на тринадцать миллионов человек власти должны максимально содействовать иммиграции, в том числе из стран Азии и Африки2. Но это явно не вопрос сегодняшнего дня.
Что же касается украинской эмиграции, то ее численность значительно выше иммиграции в Украину. Международная организация миграции оценивает в 6,5 млн человек3, а Институт демографии и социальных исследований им. В. Птухи НАНУ в 2,5–3 млн человек4.
Конечно, существует высокий риск того, что с учетом возросшего уровня ксенофобии при интенсификации потока мигрантов, а также в случае провоцирования ситуации со стороны экстремистских политических группировок, использующих в своих целях ксенофобские мотивы, усиления бизнес-конфликтов, в которых коммерческие интересы переплетены с этническими факторами, или же обострении политической ситуации в Крымской автономии в Украине воспроизведутся схемы межэтнического напряжения между различными этническими сообществами. Об этом, в частности, свидетельствуют столкновения в Марганце (Днепропетровская область) в июне 2009 г. между молодежью украинского и армянского происхождения, в ходе которых трагически погиб сотрудник МВД.
Столкновения происходили на фоне того, что, согласно распространенным оценкам, рынок (в том числе теневой) муниципальной земли в этом регионе формируется с участием не только специфического капитала с местными славянскими корнями, но
иособых бизнес-группировок, связанных с этническими диаспора-
1 «British whites» are the minority in London // www.dailymail.co.uk/news/ar- ticle-2246288/Census-2011-UK-immigrant-population-jumps-THREE-MILLION- 10-years.htm.
2 См.: http://1tv.com.ua/news/ukraine/05/08/122005.html.
3 Там же.
4 Каждый седьмой украинец — трудовой мигрант // http://migraciya.com.
ua/news/migrant-workers/964-kazhdyjj-sedmojj-ukraine-trudovojj-migrant/.
Антон Финько 291
ми Северного и Южного Кавказа. Характерно также, что волнения
вМарганце были использованы в своих политических интересах как украинскими, так и пророссийскими национал-радикальны- ми силами. Лидеры «Свободы» посчитали их возрождением «лучших традиций Запорожской Сечи»1. В свою очередь руководители крымских казачьих организаций заявили о своей готовности вмешаться в ситуацию в этом городе, попутно бросив обвинения татарам и цыганам2.
Вцелом нельзя сказать, что мультикультурализм и его ключевая проблема — соотношение разных культур в рамках одной отдельно взятой нации-государства — является чем-то малозначимым для Украины. Как раз напротив, эта проблематика для украинского общества весьма актуальна, однако в ином аспекте, чем это свойственно странам Западной Европы, для которых дебаты вокруг мультикультурализма сосредоточиваются на вопросах взаимоотношений культур автохтонного населения и иммигрантских сообществ.
ВУкраине на первый план в отношении мультикультурализма выдвигается отличающаяся исключительной сложностью, а зачастую и политической напряженностью проблема взаимоотношений между украиноязычной и русскоязычной культурами и языками.
Это отчасти (но лишь отчасти) напоминает ситуацию, сложившуюся в Канаде, для которой исторически характерен достаточно высокий уровень напряжения между англофонной и франкофонной частями общества.
Особенно явственно такого рода конфликтность проявилась
входе дебатов во время принятия в июне-июле 2012 г. в Украине закона 5029-YI «Об основах государственной языковой политики» (т.н. «закон Колесниченко–Кивалова»). Этот закон несколько расширяет возможности использования русского языка на местном уровне в качестве регионального, тем самым усиливая в правоотношениях влияние идеологии мультикультурализма, а точнее бикультурности — сосуществования украиноязычной и русскоязычной культур. Также он расширяет возможности для использования языков национальных меньшинств, включая венгерский и румынский,
врегионах их компактного расселения.
Естественно, что наибольшее сопротивление ему оказали правые политические деятели этнонационалистического, придержива-
1 Тягнибок побоища в Марганце назвал «возрождением казацких традиций» // http://24.ua/news/show/id/83165.htm.
2 Крымские казаки собираются на помощь жителям Марганца // http:// news.nswap.info/?p=21161&cp=all.
292 Часть III. Мультикультурализм: украинское измерение
ющиеся национал-радикальных (радикально-националистически)
инационал-демократических (умеренно-националистических) взглядов. Именно этот политический сегмент в наибольшей степени заинтересован в том, чтобы этнокультурное развитие в Украине направлялось по сценарию полной монокультурности и, соответственно, одноязычия.
Напомним, что, согласно выводам Эрнеста Геллнера, проанализировавшего процесс формирования этнонационализма на этапе перехода Европы в ХIХ и ХХ вв. от аграрного к индустриальному обществу1, утверждения монокультурности составляет idea fix этой идеологии. По его мнению, определяющим признаком эпохи этнонационализма или «ирредентизма» является стремление воплотить в жизнь формулу «одна культура — одно государство». Средством ее воплощения могут быть как политика в сфере культуры, так и исключительно насильственные и экстремистские средства — геноцид по этническому признаку, этнические чистки в форме массового изгнания, принудительные изменения границ.
Впроцессе утверждения этого идеала ирредентистским силам, подчеркивает Эрнест Геллнер, пришлось преодолевать сопротивление трех мощных имперских образований. Ведь земли Восточной Европы вплоть до Первой мировой войны были поделены между владениями Габсбургов, Романовых и Османской империей.
Метафизика этнонационализма на первых порах была мягкой
иимела исключительно романтическо-популистские корни. Она исходила из того, что человеку следует утверждаться в «народной» (gemeinschaft), фольклорной культуре, а не в отчужденной от человека и «холодной» городской среде.
Однако далее этот тезис был дополнен формированием образа врага как антипода витального крестьянина — городского торгаша. Под влиянием социал-дарвинистских теорий получил распространение культ энергии, чувств, иррационального натиска как основы «народной культуры» и движущей силы выживания сильнейших в состязании за аутентичную красоту. Идеализированная эстетика воинов и земледельцев стала, как отмечает Эрнест Геллнер, противопоставляться низкому образу городского торгашества с его сомнительными сделками и зачастую инонациональным происхождением.
«Национализм, — писал Эрнест Геллнер, — представляет собой восстание деревенской вегетирующей культуры против “холодного” универсализма — будь то универсализм куртуазный, ин-
1Геллнер Э. Пришествие национализма. Мифы нации и класса // Нации
инационализм. М.: Праксис, 2002. С. 146–200.
Антон Финько 293
дустриальный или бюрократический. Национализм — это деревня, пошедшая против Версаля, или Хофбурга и венских кафе, или против Манчестера»1.
Однако в действительности, отмечает Геллнер, носителями этнонационализма были не деревенские жители, озабоченные своими повседневными заботами, а представители индустриального общества (или общества, вставшего на путь к индустриализации), которые имели целью навязать обществу идеал «одна культура — одно государство».
Их организационной ячейкой поначалу стали военизированные спортивные, прежде всего гимнастические, объединения, прообразом которых являлось чешское парамилитарное спортивное общество «Соколы» (оно существует по сей день в некоторых славянских странах, а также в Германии среди лужицких сербов). В рамках этих формирований, подчеркивал Эрнест Геллнер, устанавливались ритуалы, которые давали возможность проявлять солидарность большим анонимным сообществам, имеющим сходную культуру. Они также поддерживали военную выучку большого количества людей, что отвечало «энергетически-наступательному» этосу радикального этнонационализма.
Постепенно на основе объединения поэтичной идеологии романтизации фольклорных основ и метафизики энергетического самоутверждения с его недоверием к универсалистскому и дискурсивному мышлению, отмечал Эрнест Геллнер, образовалась сверхжесткая версия этнонационализма. Ее отличительными чертами были общинный дух, культурная однородность, дисциплина, иерархия и жестокость. Главные усилия были направлены на сплочение национального государства и «очищение» его от каких-либо меньшинств. Наиболее энергично «очищались» от тех, по мнению Э. Геллнера, кто ассоциировался с духом коммерции или интеллектуализма.
В контексте геллнеровских размышлений особое значение приобретают слова Бенедикта Андерсона о том, что идея «очищения», свойственная этнонационализму, тесно связана с доведенным в его пределах до наиболее рафинированного уровня морального требования самопожертвования человека как исполнения долга перед своим этническим сообществом, перед своей общиной. По мнению Бенедикта Андерсона, лишь два символа сформировались как в полной мере оправдывающие человеческое самопожертвование. Это — национальная родина и революция. «…Большие войны
1 Геллнер Э. Указ. соч. С. 171–172.
294 Часть III. Мультикультурализм: украинское измерение
этого столетия, — пишет он, — исключительны не столько потому, что они позволили людям убивать в беспрецедентных масштабах, сколько колоссальным числом тех, кто из убеждения жертвовал своей жизнью. Не очевидно ли, что количество убитых значительно превышает количество тех, кто убивал? Идея наивысшего самопожертвования, которого требует судьба, существует лишь в паре с идеей очищения. Умирая за свою страну, которую преимущественно не выбирают, человек приобретает нравственное величие, несравнимое со смертью ради лейбористской партии, американской медицинской ассоциации или даже “Международной амнистии”, ведь во все эти организации можно вступить и выйти по собственной воле. Гибель за революцию также приобретает величие вследствие того, что считается чем-то фундаментально чистым»1.
Отсюда становится понятной немалая притягательность идеалистичной моральной программы революционного национализма для ее сторонников. Он обеспечивает, так сказать, «мультиплицированные» жертвенность и «очищение», предоставляя возможность индивидууму принести себя в жертву, одновременно, нации-родине и революции.
Вторая мировая война (а вернее, ее итоги) нанесли сокрушительный удар по романтическому культу агрессии и идеалистическому этосу сплоченного национального сообщества. В то же время, как акцентирует Эрнест Геллнер, дух экспансионистского национализма претерпел деструкцию вследствие давления стандартов массового потребления и успехам, достигнутым производственнокоммерческой этикой: «Потребительское общество опровергло традиционные понятия о “чести”, с которыми в свое время не смогла совладать чистая коммерция. Жизненное пространство (lebensraum), как выяснилось, ничего не определяет»2. Произошел отказ от свойственного этнофундаментализму идеалистически-агрессивного понимания чести в рамках борьбы за расширение Lebensraum в пользу конформной этики, которая приспособлена к условиям общества массового потребления и исходит из ориентации homo economicus3.
1Цит. по: Андерсон Б. Уявлені спільноти. Міркування про походження
йпоширення націоналізму. К.: Критика, 2001. С. 180.
2 Геллнер Э. Указ. соч. С. 175.
3 См.: размышления Б. Сутора и Ф. Бломе-Дреза относительно того, что западноевропейская рыночная этика с ее так или иначе ориентированностью на модель homo oeconomicus является этикой малых групп (Политическая
иэкономическая этика. М.: ФАИР-ПРЕСС, 2001. С. 259). Напротив, этнофундаменталистская, последовательно ирредентистская этика апеллирует не к малым группам, а ко всему национальному сообществу, стремясь к его сплочению
и«очищению», а также призывая к всеобщей жертвенности.
Антон Финько 295
На украинских землях, по крайней мере тех, которые на начало ХХ в. принадлежали к империи Габсбургов, развитие национализма осуществлялось отчасти во многом, хотя и не целиком по сценарию, близкому к описанному Геллнером. Украинское парамилитарное «сечевое движение» создавалось Украинской радикальной партией, учрежденной последователями и учениками Михаила Драгоманова, по образцу упомянутого Геллнером чешского общества «Соколы»: «Первыми, кто более всего послужили основанию и популяризации [сечевой] организации, были Василий Нагорный и Владимир Лавровский. Они в 1894 году по образцу организации чешской молодежи “Соколы” и на основе чешского устава, приспособленного к украинским обстоятельствам, начали организовывать молодежь в Галичине в форме гимнастического общества…»1
Затем под руководством одного из лидеров Украинской радикальной партии депутата австрийского парламента Кирилла Трилевского в сечевое движение была привнесена идеология перенятого от Восточной Украины романтического «запорожско-рыцарского» казакофильства в соединении с «воинским духом». Далее сечевые парамилитарные организации приобрели заметное распространение, сыграв значительную роль в формировании во время Первой мировой войны регулярного национального воинского формирования Легион сечевых стрельцов, действовавшего в составе Австро-венгерской армии.
Дальнейшее развитие украинского этнонационализма, по крайней мере в западной части Украины, также весьма напоминает схему Геллнера. Вместе с тем первоначально руководство регулярным украинским национальным движением осуществлялось под значительным влиянием политических деятелей из Радикальной партии, придерживающихся скорее леводемократических национал-освободительных взглядов.
Это обстоятельство явственно проявилось в доктринально важной для украинского национально-освободительного движения работе одного из теоретиков «радикалов» национал-марксиста Юлиана Бачинского «Україна irredenta» (1895), в которой с позиций, близких к австромарксизму, впервые была обоснована идея обретения Украиной полной государственной независимости, о чем ныне упоминается не очень часто. В работе, начинавшейся со ссылки на Николая Чернышевского, особенно подчеркивалось, что перспектива создания независимого украинского государства непременно связана с включением в процесс государственного строительства всех этносов, находящихся на территории Украины.
1 Макух І. На народній службі. Спогади. К.: Основні цінності, 2001. С. 85.
296 Часть III. Мультикультурализм: украинское измерение
Однако после войны между ЗУНР (Западно-украинская народная республика) и Польшей и общего поражения национальных сил Украины в период 1918–1921 гг. главную роль в украинской политической жизни (в Западной Украине, т.е. на территориях межвоенной Польши) стали играть иные тенденции. Этому в значительной степени способствовал переход инициативы в национально-осво- бодительном движении к политическим деятелям, чей менталитет сформировался в конспиративных структурах наподобие Украинской военной организации (УВО). Одновременно радикализация этнонационалистических эмоций была вызвана репрессивным характером политики власти Второй Речи Посполитой в отношении украинского меньшинства, в глазах значительной части которого она не могла восприниматься как легитимная.
Вдеятельности лидеров новой праворадикальной волны этнонационалистического движения, сгруппировавшегося вокруг Организации украинских националистов (ОУН), получила преобладание ставка на террористические и революционные методы борьбы во имя формирования моноэтнического и монокультурного государства. В их среде была культивирована идеология революционного этнонационализма с присущим ей культом «очищения» и идеалистического самопожертвования во имя нации.
Значительный вклад в ее развитие внес один из пропагандистов доктрины «интегрального национализма» Дмитрий Донцов, воспроизведший на украинской почве идеи антиинтеллектуального волюнтаризма, тоталитаризма, моноэтничности, культа чувств, энергии, натиска, «сильной личности», диктатуры и антидемократического элитаризма. Он явно симпатизировал идеям Б. Муссолини, а также стимулировал ксенофобские настроения благодаря созданию образа врага в лице «модерного москвофильства», объявляя одним из главных апологетов последнего украинско-российского левого либерала Михаила Драгоманова.
Вто же время исторически развитие этнополитической ситуации на украинских землях развивалось, однако, и по альтернативному сценарию. Длительное время наблюдалась конкуренция между представлениями о полной самостоятельности украинской (малорусской, малороссийской, южнорусской) идентичности, развивавшаяся культуртрегерами народнического и романтического толка,
содной стороны, и консервативными установками панрусизма, согласно которых малорусская культура соподчинена единой трехсоставной общерусской культуре, а малороссы (украинцы) являются русским субэтносом, поддерживавшаяся российским имперским центром. Весьма небезынтересной и проницательной представляет-
Антон Финько 297
ся проведенная современными исследователями русофильства аналогия между этим движениям, с одной стороны, и «славянофильскими» концепциями — югославянским иллиризмом (выдвинутая в 30–40-е годы XIX в. группой хорватских общественных деятелей во главе с Людевитом Гаем и Иосифом-Георгом Штроссмайером панславистская концепция культурного и этнического единства всех югославянских народов), а также идеями чехо-словацкого единства, с другой стороны1.
Напомним также, что панславистские и славянофильские идеи были характерны и для действовавшего в 40-е годы XIX в. нацио- нал-романтического Кирилло-Мефодиевского братства (Н. Костомаров, А. Навроцкий, П. Кулиш, В. Белозерский, Н. Гулак, О. Маркович, а также Т. Шевченко) — организации, положившей начало национально-освободительному движению разночинной интеллигенции на украинских землях, входивших в состав Российской империи. Панславизм проявлялся уже в самой исходной апелляции создателей Братства к ключевому общеславянскому символу — наследию «солунских братьев» и «учителей словенских» Кирилла и Мефодия. При этом национальные деятели, как отмечают исследователи, определенное время колебались в выборе между терминами «Украина» и «украинцы», с одной стороны, и «Малороссия», «малороссы» — с другой.
В целом для Украины был свойственен относительно низкий культурный барьер в отношении великорусской идентичности, и, напротив, этот барьер был весьма высок в отношении идентичности польской. Как отмечает Алексей Миллер, «в течение всего XIX в. большинство образованных малороссов считало поляков врагом номер один, а для крестьян ненависть к польским панам вообще была краеугольным камнем представлений об окружающем мире. Этническая, религиозная и социальная вражда к полякам подталкивала большинство малороссов к ориентации на Россию хотя бы через механизм негативного выбора. Даже некоторые лидеры Кирилло-Мефодиевского общества позднее готовы были служить царю в качестве чиновников-русификаторов, если эта служба была “против поляков”»2.
1 Аркуша О., Мудрий М. Русофільство в Галичині в середині XIХ — на початку ХХ століття: ґенеза, етапи розвитку, світогляд. Вісник ЛНУ. Серія історична. 1999. Вип. 34. С. 235.
2 Миллер А. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIХ века) // www.ukrhistory.narod.ru/texts/ miller-finish.htm.
298 Часть III. Мультикультурализм: украинское измерение
Начиная c революции 1848 г. и вплоть до 80-х годов ХIХ в. «общерусская» позиция была господствующей даже в рамках национального движения в Галичине, входившей в состав империи Габсбургов, в котором длительное время задавало тон включавшее
всебя немало греко-католических священников консервативное ре- лигиозно-идеологическое движение «русофилов» («москвофилов»). Его наиболее видными лидерами в начале ХХ ст. были Владимир Дудикевич, Семен Бандасюк и Юлиан Яворский. Консервативная идеологическая позиция «русофилов», противостоящая украинофильству «народовцев» и «радикалов», базировалась на отрицании самостоятельного существования украинского этноса и восприятия западных украинцев (русинов) как этнических русских, а также на следующих постулатах: «1) Киев — центр древнерусской цивилизации; 2) после упадка Киева в середине ХІІІ ст. этот центр переместился в Москву; 3) все это время галицкие земли были оторваны от общерусского процесса и пребывали в польском плену, теперь пришло время восполнить отставание — заимствовать готовую российскую культуру и дополнить ее местными галицкими элементами»1.
Как отмечает Дмитрий Полюхович, «значительному распространению москвофильских настроений содействовало не только представление о России, как альтернативе польскому влиянию, но и как о своеобразной “земле обещанной” (обетованной). Ведь,
вто время Галичина уже успела вкусить все прелести дикого капитализма, в то время как в России еще сохранялись старые, патриархальные порядки, и капитализм только нарождался»2. Впрочем, как свидетельствуют воспоминания вдовы Игнатия Райсса Елизаветы Порецкой, участвовавшей в политической жизни приграничного галицкого Подволочиска в начале XX в., среди русофилов («москвофилов») была значительна прослойка зажиточных людей и состоятельной интеллигенции, сохранявших греко-католическое вероисповедание, но в быту стремившихся использовать русский литературный язык. В оппозиционной и революционной среде русофилы воспринимались в качестве ультраконсерваторов, в то время как их противники, отстаивавшие идею полной самостоятельности украинской национальной идентичности, рассматривались как прогрессивные политические деятели.
Русофилы опирались на разветвленную сеть общественных организаций (Ставропигийский институт во Львове, «Общество
1 Полюхович Д. Як помирала москвофільська Галичина, потужніша за російськомовний Крим // www.rep-ua.com.
2 Там же.
Антон Финько 299
русских дам», Галицко-русская «Матица», студенческое общество «Друг», к которому в молодые годы некоторое время принадлежал классик украинской литературы И. Франко, общество «Русский Сокол» и т.д.) и собственные органы печати (газеты «Червонная Русь», «Галичанин», «Прикарпатская Русь» и др.), пользовавшиеся поддержкой России. Созданная ими Русская народная партия направляла своих депутатов в начале ХХ в. в парламент Австрии и галицкий краевой сейм. В литературной деятельности они использовали поначалу преимущественно так называемый галицко-русский язык (на политическом жаргоне «язычие»), а затем все больше — русский литературный язык. Причем из этой среды вышел ряд русскоязычных писателей — В. Залозецкий, В. Луцык, Н. Глебовицкий.
Исследователи отмечают, что к 1909 г. в рамках этого движения оформилось два курса. Традиционалисты («старорусины») во главе
сМихаилом Королем оставались на позициях панрусизма, оставляя историческому будущему вопрос о специфике малорусов. Их более радикальные молодые оппоненты, руководимые Владимиром Дудикевичем, настаивали на полном культурном единстве галичан
справославной Россией1.В ходе Первой мировой войны, которую великорусские правые силы рассматривали как шанс по объединению всех составляющих «святой Руси»2 — Великой, Малой, Белой и Червонной (т.е. Галичины)3, галицкие русофилы (москвофилы) стали объектом репрессий со стороны австрийских властей. Многие из них были заключены в тюремный замок Терезин и концлагерь Талергоф, где царила высокая смертность. 8 октября 2004 г. Верховная Рада Украины по инициативе группы депутатов-коммунистов приняла постановление «О 90-летии трагедии Талергофа», предусматривающая увековечение памяти жертв этих преследований.
Что касается украинских земель, входивших в состав Российской империи, особенно для тех, на которых было характерна этнокультурная напряженность во взаимоотношениях с польским
1 См.: Аркуша О., Мудрий М. Русофільство в Галичині в середині XIХ — на початку ХХ століття: ґенеза, етапи розвитку, світогляд. Вісник ЛНУ. Серія історична. 1999. Вип. 34. С. 253.
2 Во время патриотических демонстраций, охвативших Петроград в на-
чале Первой мировой войны, были видны транспаранты с лозунгами «Свободу Галицкой Руси!».
3 См.: Иванов А.А. «Наша стихия сильнее Нибелунговой»: отношение правой группы Государственного совета России к Первой мировой войне и ее зачинщикам. Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2011. № 2(8). Ч. 1. С. 67.