Питер Брук гротовский: искусство как проводник*

Не устаю поражаться: ничто так не радует, как парадокс, а вместе с тем, говоря о Гротовском и его работе, мы тут же ока­зываемся лицом к лицу с огромным и странным парадоксом. Гро­товский, каким я его знаю на протяжении более двадцати лет, — это человек очень простодушный, ведущий исследование углуб­ленное и чистое. Как же получилось, что вот уже долгие годы в результате этой чистой простоты возникают различные сложно­сти и даже своего рода смятение?

Соприкасаясь с его деятельностью, я познал ее достоинства самым непосредственным образом. Работа, предпринятая в Поль­ше этим уникальным человеком вместе с маленькой группой ак­теров, невероятно быстро — в результате гастролей, поездок и всей системы взаимосвязей и общения, так характерной для XX века, — стала достоянием прессы, книг и журналов, обозрений и интервью. Она проникла в практику небольших театральных трупп всех стран мира. Вот тогда-то и обнаружилось, что подобное стре­мительное проникновение происходило отнюдь не так, как поло­жено, то есть через квалифицированных людей. Вокруг имени Гротовского начали, подобно снежному кому, лепиться и мно­житься всяческие «наносы» и «наросты», разрастаясь в самого разного рода недоразумения.

Вспоминаю, как несколько лет назад в парижском аэропорту служил один авиадиспетчер. Возвращаясь домой после своей ра­боты, и так достаточно утомительной, он проводил в пригороде, где жил, «курс Гротовского». Не берусь судить, мог ли этот чело­век квалифицированно преподать какие-то важные вещи по сво­ей специальности, возможно, и мог. Но, может быть, он был как раз одним из тех, кто, наблюдая однажды за посадкой самолета польской авиакомпании, счел себя с той поры специалистом в польских делах, и тем самым, специалистом, знающим толк в ра­боте Гротовского?

* Выступление Питера Брука на конференции с участием Гротовского, со­стоявшейся во Флоренции 14 марта 1987 года.

48

В результате многолетних недоразумений возникла определен­ная неясность, которую необходимо прояснить: каковы связи ме­жду работой Гротовского и театром?

Был период, когда все выглядело достаточно просто, так как актеры из Вроцлава играли спектакли, вызывавшие в театральном мире шок, вызывавшие истинное потрясение. Происходило это благодаря прежде всего качеству их работы. Тогда это было подоб­но сильнейшему источнику света, подобно маяку, осветившему возможности актера и показавшему, что в театре можно выразить подлинную глубину и высочайшую напряженность. Но при усло­вии, если актер дойдет до такого постижения своих возможно­стей, какого не существует в привычном театре, — при условии, если он достигнет состояния жертвенности. Вот тогда-то очень скоро появилось первое недоразумение. Многие театральные груп­пы в других странах, испытывавшие такое же желание выйти за пределы «прогнившего» театра, последовали путем Гротовского. Последовали, не отдавая себе отчета в том, что если учитель и его ученики не обладают той же степенью жертвенного проникнове­ния и понимания, достигнутых в результате собственного опыта, то вся их работа, какой бы искренней она ни была, вместо того, чтобы поднимать их к вожделенному идеалу, будет, напротив, опускать идеал до их уровня. До того уровня, против которого они восставали.

Вторая фаза работы Гротовского, если взглянуть на нее со сто­роны, оказалась еще более таинственной и сложной. Потому что Гротовский, хотя и продолжал идти своим путем, по-прежнему простым, логичным и последовательным, стал производить впе­чатление человека, совершившего на этом пути некий необычай­ный поворот: он перестал давать публичные представления.

Если взглянуть на работу Гротовского вблизи, то можно заме­тить, что она продолжала развиваться, становилась все более на­сыщенной, богатой, необходимой и важной; издалека же она про­изводит впечатление деятельности таинственной, и чем далее, тем все более таинственной. Но всякая серьезная работа должна быть ограждена от вторжений, она не может являться углубленным по­иском и в то же время быть открытой для тех, кто теснится вокруг нее с вполне естественным любопытством. По-настоящему напря­женную работу таким образом можно только разрушить. Но я ду­маю, что бывают минуты особого свойства, такие, например, как сегодняшний день, когда надо позволить великому ветру открытия откинуть завесу таинственности. Давайте же ближе вглядимся во все, что нам хотелось бы как можно лучше понять.

4 - 7475

49

Сначала — с точки зрения театра. Самым сильным проводником во всех формах театра, существующих в мире, всегда был чело­век. Этот человек до сих пор не постигнут, он по-прежнему нам неизвестен. Поэтому абсолютно необходимо — необходимо для блага самого же театра, — чтобы хоть где-нибудь существовали ус­ловия, в которых исследователь мог бы продолжать изучать этого загадочного незнакомца: человека-актера.

Входя сюда, я приветствовал Гротовского как своего старого друга, напомнившего мне, что он — истинный сын одного из са­мых великих наших учителей, Гордона Крэга. Одного из самых ве­ликих наших учителей, говорю я, потому что немногие оказали столь непосредственное и столь же продолжительное влияние на театральное искусство нашего века, как Гордон Крэг. Это влия­ние происходило благодаря двум-трем вещам, и хотя замечены, прочитаны или увидены они были совсем немногими людьми, это были вещи поистине необычайные. Само качество исканий Гор­дона Крэга породило веяние, пронизавшее мир. Ибо мир театра — мир интуитивный, мир, способный чутко улавливать то, что но­сится в воздухе, и в этом его огромное преимущество. Великие веяния проникают глубоко и распространяются очень широко. Вот почему я могу сказать, что работа Гротовского в последние годы, безусловно, касается мира театра, затрагивает его. И прежде все­го потому, что имеет характер лаборатории, то есть места, где ве­дутся опыты, которые вне лабораторных условий были бы совер­шенно невозможны. Если наш Международный Центр творчества в Париже сотрудничает с Итальянским Центром Гротовского, то потому, что мы абсолютно убеждены: между его закрытыми от любопытных глаз исследованиями и той пищей, которые они мо­гут дать театру, открытому для публики, должна установиться жи­вая и постоянная связь.

Однако я думаю, что сегодня было бы интересно затронуть еще иной аспект. С того момента, как начинается исследование воз­можностей человека (хотим мы того или не хотим, страшимся ли осознать, что же представляет собой само это явление, или нет), мы должны прямо взглянуть в лицо факту: такое исследование яв­ляется исследованием духовным. Я начинаю со слова, обладающе­го мощной силой, хотя, казалось бы, слова очень простого, и тем не менее оно порождает немалые недоразумения. Я говорю «духовным исследованием», имея в виду то, что, продвигаясь к глубинной сущности человека, мы идем от известного к неизвест­ному. Я говорю, что по мере того, как работа Гротовского стано­вилась, благодаря его личной эволюции, все более существен­

50

ной, — внутренние точки, затронутые исследованием, станови­лись все более неуловимыми, все более ускользающими от любых попыток тривиальных определений.

Можно сказать, что в какую-то иную эпоху такая работа была бы подобием естественной эволюции великой духовной традиции. Потому что великие духовные традиции на протяжении всей ис­тории человечества всегда испытывали потребность воплотиться в какие-то конкретные формы. Нет ничего хуже, чем тяга к транс­цендентности, жажда потустороннего, выраженные аморфно, принявшие облик неопределенностей и «общих мест». В великой духовной традиции можно встретить, к примеру, монахов, искав­ших опору своим внутренним духовным метаниям в гончарном ремесле; или же людей, которые открывали для себя в качестве проводника — музыку. Мне кажется, что сегодня мы стоим перед лицом вещей когда-то уже существовавших, но оказавшихся с те­чением многих веков забытыми. Между тем, среди тех средств- проводников, что позволяют человеку достичь иного уровня и слу­жить своему предназначению во вселенной более справедливо, есть и такое средство, как драматическое искусство во всех его формах.

Но от чего это зависит? От одного-единственного условия: личность должна быть одарена способностями к этой форме. Ведь очевидно: если человек, отправившийся на поиски Бога, пришел в монастырь, где вся деятельность сосредоточена вокруг музыки, а у него к музыке душа не лежит, ему попросту «медведь на ухо наступил», то, вероятнее всего, он ошибся адресом. И напротив, есть в мире немало людей, привлеченных «игровой» формой дея­тельности, естественной для тех, кто по натуре склонен к игре. Мы очень хорошо знаем из опыта прослушиваний молодежи, по­ступающей в театральные студии, что человечество делится на две части: на тех, кто хочет играть, но не имеет таланта, и на тех, кто этим талантом одарен. Так вот, те, кто одарен талантом, не име­ют ни малейшего представления, что это значит, они не умеют этого объяснить даже самим себе; они попросту знают, что у них есть какие-то способности, склонности, какое-то тяготение. Об­ладая этой склонностью, этим тяготением, человек, стремящий­ся в жизни стать актером, может совершенно естественно чув­ствовать, что его долг — играть на сцене. Но он может чувствовать и нечто другое, чувствовать, что весь его дар, вся его страсть — это лишь путь, открывшийся к иному пониманию, иному призва­нию. Может чувствовать, что найти этот путь, достигнуть этого понимания он сумеет только в процессе индивидуальной работы

4*

51

с учителем, как это происходило во всех потаенных, передавав­шихся непосредственно эзотерических традициях.

По этим причинам я и хотел бы попросить моего друга, наше­го друга, Ежи Гротовского прояснить нам, каким образом и до какой степени его работа в области драматического искусства приобрела для тех людей, кто работает вместе с ним, особую форму. Эту форму нельзя отделить от необходимой эволюции лич­ности. Хотелось бы, чтобы он бросил луч света именно на эту про­блему. Что касается меня, то я убежден, что его активная деятель­ность в той области, которую можно назвать «искусство как проводник», не только обладает высокой ценностью для сегодняш­него мира; дело в том, что вряд ли кто-то другой мог бы подра­жать ему или делать что-либо за него.

Поэтому я и пришел к одному простому выводу: никому не следует говорить за него*.

* Ответом Питеру Бруку стало выступление Гротовского, которое было опубликовано под названием «PERFORMER».

ОТ БЕДНОГО ТЕАТРА

К ИСКУССТВУ- ПРОВОДНИКУ