- •Isbn 5-87334-073-0 © «Артист. Режиссер. Театр», 2003 г.
- •Контуры биографии
- •Питер Брук гротовский: искусство как проводник*
- •К Бедному Театру
- •Оголенный актер
- •«Театр-Лаборатория 13 рядов». Ежи Гротовский об искусстве актера
- •Он не был целостным и не был самим собой
- •Актерские техники Беседа с Дени Бабле
- •Упражнения
- •Ответ Станиславскому
- •О романтизме
- •Режиссер как профессиональный зритель
- •Performer
- •Угроза и шанс
- •Что я вспоминаю
- •* Don’t improvise, please! (англ.) — Не импровизируйте, пожалуйста!
- •Внутренний человек
- •Стойкий принц Ришарда Несляка
- •«Акрополь»
- •«Акрополь наш...»
- •Реальность представления
- •Костюмы*
- •Мифы и действительность
- •Бедный Театр
- •Замечания об актерском исполнении
- •«Стойкий принц»
- •Возвращение Христа
- •Дополнение к «Апокалипсису»
- •Питер Брук Гротовский: искусство как проводник
- •Ответ Станиславскому
- •О романтизме
- •Режиссер как профессиональный зритель
- •Performer
- •Стойкий принц Ришарда Чесляка
- •Interruption de Mouley
- •Les rires du Prince ¡49*40"
- •51 ' Fin de l’acte
- •Указатель имен*
- •Указатель драматических произведений
- •Содержание
- •ViumUniN л
Обычно,
говоря об упражнениях, имеют в виду
некий набор парагимнастических элементов
и движений, призванных натренировать
ловкость актера. В пантомиме, например,
считается, что надо постоянно повторять
определенное число знаков—жестов и
прочих «двигательных» знаков — таким
образом, чтобы путем повторений
присвоить их себе, заставив функционировать
в качестве выразительности, присущей
миму. Таков пример классической
пантомимы.
В
классическом
восточном театре,
например в Пекинской опере, в индийском
театре Катхакали или в японском театре
Но (хотя в последнем и в более ограниченной
степени, чем в Пекинской опере),
действительно существует определенный
вид алфавита знаков, являющихся
выразительными знаками тела. В Европе,
впрочем, почти всегда говорится о
«знаках-жестах», что неточно, потому
что не только жесты входят в их число,
но также и различные, полные значения
движения и позиции тела, и определенное
количество вокальных голосовых знаков.
Именно в классическом восточном театре
по-настоящему ставилась проблема:
каким образом актер должен научиться
набору знаков и каким образом он
должен потом их совершенствовать. А
ведь это не двадцать и не тридцать
знаков, а сотни. Актерский тренинг в
таком театре основывается на
ежедневной работе, в которой отрабатываются
знаки, а также совершенствуется
естественная ловкость тела для того,
чтобы в дальнейшем воплощать эти знаки
уже без сопротивления; ищутся, наконец,
способы снятия физических блокировок
актера — в смысле некой вялости,
энергетической энтропии. Выполняется
целая серия так называемых акробатических
упражнений, чтобы избавиться от
естественных ограничений, создаваемых
пространством, силой земного притяжения
и т.п.
Восточный
театр выступает как бы моделью театра
алфавита. Европейская
пантомима в определенной степени —
тоже. Это те виды зрелищных искусств,
где актеры достигли относительного
профессионального совершенства и где
великие актеры произво
121Упражнения
дят
впечатление магов. Они до такой степени
являются мастерами своего тела — в
смысле мастерства самой его
профессиональной лексики, — что
рождается впечатление чуда. Вместе с
тем, с определенной точки зрения, это
порой бывает бесплодно. Можно менять
комбинации знаков, менять буквы этого
алфавита, но таким способом не открыть
человеческой личности; я хочу сказать
— не открыть актера как бытие.
В
восточном театре веками все
«режиссировалось» временем и традициями,
а не режиссером, которого там не было.
Спектакли игрались целыми столетиями.
Сын заступал на место отца и воспроизводил
ту же самую роль в том же самом наборе
знаков. Быть может, он вносил кое-какие
модификации, изменив два-три знака,
заменив их другими. Тогда пораженные
зрители говорили: «Он совершил великий
переворот». Несомненно, там существует
личность актера в смысле его обаяния
или его умелости, но — как бы сказать?.,
там нет исповедальное™. Восточные
актеры — люди огромных достоинств.
Европейским актерам надлежало бы видеть
спектакли классического восточного
театра, чтобы понять, что значит работать
по-настоящему, быть по-настоящему
подготовленным, по-настоящему
проявлять свою профессиональность.
Однако все это уходит корнями в
совершенно иную цивилизацию, и то, что
для нас является в искусстве существенным
— а именно выражение интимности или
выявление человеческой личности, —
там не существует. Существует, возможно,
выразительность целого рода, традиция
народа или его элиты. Там можно найти
типы (например, Великий Мандарин), но
типы собирательные, а не индивидуальные.
На
примере классического восточного
театра роль тренинга достаточно
очевидна. Чтобы не забыть знаки тела,
чтобы их совершенствовать, надо
развивать предельные возможности тела,
преодолевать ограничения силы
притяжения (гравитации) и ограничения
пространства. Тот же вид упражнений
существует и в пантомиме. Но мы можем
поставить вопрос: развивают ли эти
приемы и способы работы живые импульсы
тела? Нет. Весьма любопытно, что
многие поистине необычайные актеры
пантомимы страдают тем, что их голос
заблокирован, так как в их работе
применение структурированного,
«искусственного» движения блокирует
естественные импульсы тела, а голос —
продолжение импульсов тела. В
классическом восточном театре актеры,
правда, умеют оперировать голосом, к
тому же с большим совершенством, но
голос там — искусственный. Впрочем, в
том типе театра, который они представляют,
все это осознано, направлено на оп
122
ределенную
цель и отмечено огромной профессиональной
добросовестностью.
Теперь
о европейских актерах.
Что
делают актеры в так называемом
драматическом
театре,
готовясь к работе? Большей частью не
делают ничего, то есть повторяют
пройденное и включаются в проигрывание
роли. Это пренебрежение к каждодневной
тренировке критиковал Станиславский,
который и предложил целую систему
подготовительных упражнений, назвав
ее тренингом.
С одной стороны, это были актерские
этюды, с другой — упражнения, развивающие
некоторые возможности тела, голоса и
артикуляции.
Станиславский
был убежден, что актеру необходимы
занятия гимнастикой, фехтованием и
даже акробатикой. Тот, кто полон
неуверенности в себе, кто трепещет
перед выполнением трудного движения,
всегда сопряженного в акробатике с
определенной долей риска, будет точно
так же мучиться неуверенностью и
трепетать перед кульминационным
моментом роли.
Упражнения
для развития каждодневных, будничных
действий — типа «писание воображаемого
письма воображаемым пером на
воображаемой бумаге» — были любимой
идеей Станиславского, чрезвычайно
ему дорогой. И для театра, который он
создавал, это была разумная и эффективная
идея. Однако, стремясь вести себя на
сцене «как в жизни», актеры нередко
имитируют лишь мелкие жизненные
действия и, возможно, именно поэтому
быстро теряют тонкость и точность.
Станиславский заметил, что если
изучать простые, элементарные движения,
то внутри них можно обнаружить целую
серию еще более мелких действий. Как
брать перо тяжелое и как — легкое, как
к нему притрагиваться, как и на чем
сосредоточивать силы руки и пальцев,
чтобы его не выронить, какие манипуляции
сопровождают сам процесс писания, как
опираться на стол и т.п. Все эти наблюдения
развивают точность движений, точность
каждодневного, обыденного действия.
Таким образом, не теряется ни одна, даже
самая микроскопическая деталь
человеческого поведения, и в конечном
счете все в целом начинает производить
впечатление некоего выразительного
действия, хотя в жизни оно и было этой
выразительности лишено.
Станиславский,
изучая какой-то конкретный аспект
проблемы, стремился именно через
точность достигнуть плодотворных
результатов. Сейчас, прикрываясь его
именем, нередко делают вещи, внешне
соответствующие его исканиям, но именно
— внешне. Подражают внешней видимости,
избегая всей трудности, со
123
держащейся
в глубине. (Это все равно что силиться
испытать «высшие ощущения» при
помощи наркотика LSD.)
Станиславский,
например, предлагал «чувствовать
предмет». Актеры иногда готовы
бесконечно долго трогать его, чтобы
получить его «подлинное» ощущение. Я
смотрю на руку актера, который это
делает, и вижу сплошную неточность.
Обычно этому не придают значения, так
как считается, что достигнуто главное
— «впечатление от предмета». Так
происходит своеобразный самогипноз,
психическое плутовство с самим
собой, и это почему-то считается
подготовкой актера. Сущность работы
Станиславского, который действительно
умел заставить своих актеров точно
овладевать конкретными, дробными
физическими действиями, утрачивается:
она как бы проваливается в некую
психическую плазму — во «впечатление»
или «чувство» от предмета. «Чувствую»,
«не чувствую» — вот единственно
остающиеся критерии. И все это совершается
под прикрытием имени Станиславского.
Станиславский
первым заметил, что почти у каждого
«зажатого» актера всегда есть
определенная точка в организме, в каждом
случае иная, в которой как бы концентрируется
это ощущение физической скованности,
становясь центром
напряжения, зажима. Это
состояние может распространиться на
все тело. Есть актеры, зажатые до такой
степени, что они становятся почти не
способными к действию. Станиславский
заметил, что зажим начинается всегда
в определенной точке: на лбу, например,
существует несколько мускулов,
обладающих способностью сжиматься;
есть они и в спине; в каком-то случае
они могут поразить бедра или икры.
Следовательно, от актера требуется,
чтобы он умел разжимать эту точку,
которая в свою очередь может ослабить
весь процесс зажима. Это положение
Станиславского очень важно в
профессиональном плане. В практике я
расширил его только следующим
наблюдением: существуют актеры, которые
обладают определенной точкой
расслабленности.
Если они находятся в состоянии страха
или профессиональной астении, они
расслабляются вслепую и могут стать
безвольными как тряпка.
Искания
Станиславского были точны и направлены
в ту точку, где зарождается зло. Он
не раз приводил пример с кошкой. Кошка
мягка и расслаблена, но этому всегда
есть предел. Ее расслабленность
всегда сохраняет в себе способность
эффективного и быстрого движения, она
постоянно мышечно мобилизована, но
лишь до той степени, которая необходима,
не более того. Поэтому Станиславский,
предлагая актерам занять какое-нибудь
положение на стуле, а потом расслабить
мускулы, в которых нет необ
124
ходимости
для поддержания этого положения (не
менять позицию и не упасть) говорил:
«Это в точности то, что вам необходимо
в жизненных действиях, но, выходя на
сцену, вы начинаете напрягаться
намного больше, чем нужно. Следовательно,
задача первостепенной важности:
снять излишки напряжения, ненужные при
данном типе движения, а потом искать
точку, где возникает искусственное
напряжение». Так актеры европейских
или американских театров, покоряясь
высокой репутации имени Станиславского,
услышали о проблеме расслабления.
Еще
до второй мировой войны — а после войны
все больше и больше — в медицинской
психотерапии начали применять
разнообразные системы расслабления.
Наиболее известна школа Шульца,
называемая «аутогенной тренировкой».
Эта школа опирается на наблюдения и
опыт системы хатха-йоги. (Станиславский
тоже немного занимался хатха-йогой и
под ее влиянием изучал проблему
расслабления. Однако он не применял
хатха-йоги в тренировке актеров.)
Аутогенная тренировка школы Шульца
как система определенной психической
гармонизации, то есть развития
способности быть расслабленным,
«разжатым» в психофизическом смысле
этого слова, оказалась эффективной и
в применении к людям современной
европейской цивилизации, к людям,
находящимся в постоянной зажатости,
в чрезмерном напряжении беспрерывной
спешки. Аутогенный тренинг не пытается
имитировать хатха-йогу, да и всякая
имитация в таких случаях была бы
фальшивой — слишком уж велика разница
между европейской и индийской
цивилизациями. Это скорее европейский
вариант хат- ха-йоги. Так как медицинское
расслабление становится все более
широко известным, а хатха-йога также
стала модной в Европе, множество
самозванных оракулов начали предлагать
и предлагают по сей день актерам
различные чудодейственные рецепты
расслабления. И сегодня можно
наблюдать во многих театральных школах
Европы и Америки студентов-актеров,
неподвижно распростершихся на полу
и таким образом «расслабляющихся». Они
особенно охотно принимают позицию,
называемую в хатха-йоге «шавасана»
(что означает «бездыханное тело»), не
зная притом, что это — позиция трупа.
Говоря откровенно, все это влечет за
собой лишь неизбежное увядание тела
актера, развивает астению. Я видел
студентов, будущих актеров, замедленных
в движениях, с полуоткрытыми ртами, с
руками как плети, висящими вдоль тела;
они слоняются таким образом, ожидая
«высвобождения» экспрессивности;
им кажется также, что таким путем
достигается исключительное, из ряда
вон выходящее психическое состояние.
На
125
деле
же лишь стимулируются различные типы
астении. К тому моменту, когда надо
начинать играть, одни из них оказываются
снова зажатыми и должны опять возвращаться
к расслаблению, другие остаются полностью
расслабленными, астеничными, плавающими
в полусонных ощущениях. И все это
делается под прикрытием имени
Станиславского...
Предложения
Станиславского искать центры
неестественного напряжения и ликвидировать
его избыток (что было его точной
профессиональной целью) вновь
проваливаются, также как и в примере с
упражнениями без предмета, в своего
рода плазму, в некие аморфные «упражнения».
Ведь каждый может расслабляться,
лежа на полу, это приятно, но в этом нет
ничего, кроме нарциссизма. Таким делом
можно заниматься часами, это своего
рода алиби. Но для профессии никакой
пользы, напротив — много вреда.
Конечно, чрезмерное напряжение должно
быть ликвидировано. Может быть,
Станиславский и не довел анализ этой
проблемы до конца, но мне кажется,
что он полностью осознавал жизнь в ее
цикличности — как цепь волнообразных
смен напряжения и расслабления,
которые, кстати сказать, вполне
естественны и взаимодействуют между
собой. Поэтому их трудно заключить
в рамки каких-то определений и совсем
уж невозможно постоянно управлять ими.
Безусловно,
избыток физического напряжения должен
быть ликвидирован. Но избыток
расслабленности — тоже. Ибо избыток
расслабленности, тормозящий выразительность
актера, является либо симптомом
предрасположенности к игре истерической
или астенической, либо попросту симптомом
страха, блокирующего выразительность
актера на сцене. Существует точно
расположенная точка, для каждого
своя, в которой возникают избытки
напряжения или расслабления.
В
процессе анализа этих двух элементарных
примеров из «системы» Станиславского
можно заметить и опасности тренинга.
Состояние трудно достижимое, дающее
результат лишь после длительной работы
в области распознавания тайников своего
ремесла, как было в практике самого
Станиславского, превращается в руках
шарлатанов в то, что я уже назвал подобием
плазмы, в то, что может быть достигнуто,
как им кажется, сейчас же, без особой
затраты времени и к тому же облегченным
путем с помощью чудодейственных
рецептов: ощущения предмета, расслабления
и других. Обманчивая надежда на рецепты,
которые могут избавить нас от всех
творческих затруднений и решить все
проблемы. Но таких рецептов
не существует.
126
Есть
путь, требующий знаний и добросовестности,
отваги и множества мелких действий. Я
не хотел бы употреблять слово «усилий»,
речь идет именно о мелких действиях,
направленных и обращенных прежде всего
к нам самим. Но, с другой стороны, если
мы станем думать, что существует только
этот путь настоящего движения вперед,
мы можем впасть в другую опасную
крайность — в крайность бесконечного
совершенствования самих себя. Дальше
я это постараюсь объяснить.
А
сейчас вернемся к проблеме тренировки
актера. В условиях нашей культуры во
всех областях творческой жизни
существовало понятие того, что лично,
индивидуально.
Я
не согласен с теми видами тренинга, где
развитие целостности актера считается
возможным через развитие частей,
различных «секторов»; что уроки
дикции, вокала, занятия акробатикой,
фехтованием, гимнастикой, классическим
и современным танцем, элементами
пантомимы могут обеспечить актеру
целостное развитие, помочь ему
обрести полноту. Такая философия
тренинга очень популярна. Почти
повсеместно существует убеждение,
что можно таким образом подготовить
актера к акту творчества. Это абсолютно
ошибочно. Наиболее поразительное в
нашей профессии заключается в том, что
самые простые и существенные истины
остаются незамеченными, и поэтому часто
повторяются одни и те же весьма
значительные ошибки. Правда, актер
может исполнять на сцене классический
или современный танец, но он не создает
таким образом своего собственного
танца; он выполняет танец, продиктованный
ему кем-то другим. Постигая те или
иные элементы пантомимы, обучаясь целой
системе пантомимических знаков,
актер, если понадобится, должен уметь
воспроизвести их на сцене. Но — обратите
внимание — во всех этих случаях актеры
пользуются вещами, не являющимися
результатом
их творческого процесса,
не являющимися индивидуальными
элементами и вообще — принадлежащими
другой сфере. Может ли он станцевать
павану? Может. Показать пантомиму?
Может. Вот только где во всем этом его
творчество? Творчество самого актера?
Занимаясь гимнастикой, актеры чуть
больше развивают свое тело (что само
по себе неплохо), но понаблюдайте за
ними: какова жизненная, витальная, если
хотите, биологическая выразительность
актера, какова его выразительность как
индивида? Актеры гибки в специфических
движениях, но выразительны ли они во
всех мельчайших оттенках того, что
составляет приметы и проявления
самой жизни — их собственной жизни?
Нет,
127
именно
это у них заблокировано. Потому-то они
и производят впечатление тяжеловесности:
гимнастика развивает всего лишь
отдельные мышцы, отдельные силовые
области тела, его мускульную
подвижность. Эта мускульная подвижность
может найти применение в специфических
и достаточно локальных областях: в
прыжке (вплоть до сальто), в беге, в
поднятии тяжестей.
Актеры,
тренированные таким образом, становятся
своего рода «першеронами» (есть
такая порода лошадей-тяжеловозов), с
атлетически развитыми мышцами. Любопытно,
что актеры-«пер- шероны» в трудных
ситуациях переживают чаще всего острый
психический кризис и легко впадают в
панику.
Есть
актеры хоть и не «першероны», но зато
типа акроба- тов-спортсменов. Они сильны,
легки, мускулисты, «мужественны»,
но все их реакции носят резкий, отрывистый
характер. При всей их силе и подвижности
в них нет тока живых импульсов, иногда
почти невидимых, которые и делают актера
способным к излучению, способным
говорить — ничего не говоря; и не
потому, что он хочет говорить, а
потому, что он — живет. Гимнастика сама
по себе не высвобождает тело, напротив,
она как бы замыкает тело внутри
некоего количества определенным образом
отработанных движений и реакций.
Достаточно усовершенствованными
оказываются лишь некоторые движения
и реакции, все же другие — недоразвиты.
Тело не освобождено, тело только
выдрессировано.
Огромная разница.
Итак,
гимнастика, — невзирая на то, что актеры
должны быть физически тренированными
и ловкими,
— дает лишь блокирующий эффект. Конечно,
лучше избыток специально выработанной
тренированности, чем тотальная
неумелость. Но в конечном итоге не в
дрессировке отдельных «секторов» тела
— путь для актера. Надо освободить
тело. Дать телу шанс. Дать ему возможность
жизни.
Существуют
упражнения, часто называемые
«пластическими» или «упражнениями
жеста». Здесь, правда, актеры не повторяют
одних и тех же деталей движений (если
бы повторяли, то, может, и разработали
бы в конце концов какую-то их область),
а тренируют эстетику жестов-движений,
прекрасных, как цветы. В терминологии
тренинга жестов часто употребляется
определение «расцветать». Говорят:
«Рука должна быть выразительна и
прекрасна... Ее движения должны быть
подобны волне и прекрасны...» Слова
«прекрасно» и «эстетично» повторяются
особенно часто. Что тренируется
таким образом? В «Бане» Маяковского
Победоносиков спрашивает режиссера,
отчего он не поставил спектакля «с кра
128
сивыми
людьми среди красивых пейзажей»?
Победоносиков имеет в виду Большой
театр, где можно увидеть «эльфов,
цвельфов и сифилид». Вот это в точности
то, чему можно научиться в упражнениях
жеста. Можно научиться отсекать жест
от тела, что само по себе очень опасно.
Существует фальшивое понимание жеста:
жесты — выразительные движения рук.
Неверно представлять себе, что существуют
какие-то движения рук, выразительные
сами по себе. Если реакция начинается
в руке, а не в недрах тела, она в результате
и становится «жестом»: Актеры, впрочем,
чаще всего так и делают, а это... фальшиво.
Потому что, если реакция живая,
она всегда начинается в недрах тела и
только оканчивается в руке.
Думается,
что во всех видах упражнений зло
проистекает из того ошибочного
представления, что можно якобы развить
разные части тела и таким путем
высвободить актера, его выразительность.
Это неверно. Не следует «тренироваться».
Само слово «тренинг» — неточное
слово. Не следует тренироваться ни в
гимнастике, ни в акробатике, ни в
танце, ни в жесте. В работе, существенно
отличающейся от обычных репетиций,
следует дать возможность актеру
соприкоснуться с тем, что является
самой
сутью,
зерном творчества. Я мог бы долго
рассказывать, каким образом мы искали
для этого особые типы упражнений и
занятий. Конечно, сначала наши поиски
были связаны с немалым количеством
заблуждений и ошибок, и мы сами еще
находились под властью различных
условностей и предрассудков. Был период,
когда мы увлекались акробатикой, и наши
актеры умели делать двойное сальто
вперед и назад, и все же, думаю, что это
не дало нам ничего существенного.
Для
изображения цирка на сцене можно
пригласить артистов цирка, они сделают
все намного лучше; или самим дорасти
до их уровня, что не так-то просто.
Были
периоды, когда, репетируя «Акрополь»,
мы начали поиски такого выражения
человеческих чувств, какое в трагической
ситуации спектакля (действие происходило
в Освенциме) не прозвучало бы
сентиментально. В той ситуации игра на
специфических эмоциональных нотах
означала бы в равной степени и
бесстыдство, и нарушение меры. Как
же найти ту человеческую выразительность,
которая могла бы служить базой спектакля,
но базой, достаточно охлажденной?
Мы прибегли к некоторым элементам
пантомимы, изменив их настолько, что
она уже не была классической
пантомимой. Элементы пантомимы постоянно
изменялись, как бы преодолеваясь
изнутри и трансформируясь живыми
импульсами актера. Возникла борьба
между структурой и живыми
9
- 7475
129
импульсами.
Но для того, чтобы прийти к этому, мы
долго работали над «присвоением»
пантомимических упражнений. Мы
отрабатывали их до тех пор, пока не
стали отдавать себе отчет в том, что
они начинают функционировать как
стереотипы, блокирующие индивидуальные
импульсы актера.
В
практике мы применяли упражнения двух
основных типов, отобранные из огромного
множества других. По традиции они
называются упражнениями «физическими»
и «пластическими». Но это лишь
терминологическая традиционность;
суть здесь иная.
Вначале,
когда под влиянием Дельсарта мы
занимались так называемыми
пластическими
упражнениями,
мы искали средства для дифференциации
реакций, идущих от нас к другим и от
других к нам, то есть реакций экстравертных
и интравертных. Это не дало сколько-нибудь
существенных результатов. В конце
концов, пройдя через опыт различных
пластических упражнений по хорошо
известным системам Дельсарта,
Далькроза и других, мы, двигаясь шаг за
шагом, открыли для себя так называемые
пластические упражнения как некое
coniunctio
oppositorum*
между структурой и спонтанностью.
Здесь
в движениях тела зафиксированы детали,
которые можно назвать формами. Первый
момент заключается в том, чтобы закрепить
определенное количество деталей
и добиться их точности.
Затем
— найти индивидуальные импульсы,
которые могли бы воплотиться в эти
детали и, воплощаясь, изменять их.
Изменять, но не разрушать. Возникает
вопрос: как же вначале импровизировать
только с порядком, ритмом зафиксированных
деталей, а потом изменить порядок и
ритмы, также как и саму композицию
деталей? При этом изменить, что очень
существенно, не заранее обдумав их,
а так, как струится «поток», продиктованный
нашим собственным телом? Как найти эту
«спонтанную» линию поведения тела,
которая, воплощаясь в деталях, охватывала
бы их и объединяла, но в то же время
сохраняла их точность? Это невозможно,
если детали носят характер жестов, то
есть воплощаются только в ногах или
руках, а не укоренены в целостности
тела.
На
уроках классического танца плохим
танцором называют того, кто прибегает
к так называемой компенсации, то есть,
выполняя тот или иной элемент танца,
приноравливает к нему свое тело.
Опытным путем мы открыли, что подобная
«компенсация» не так уж плоха. Напротив.
Плохая «компенсация» основывается на
облегчении себе выполнения той или
иной детали, элемента дви
* coniunctio
oppositorum
(лат.)
—
сопряжение противоречий.
130
жения.
Например, движением головы влево вы
должны коснуться плеча, и вы делаете
ответное движение плечом, чтобы
приблизить его к голове. Это облегчение
уничтожает элемент движения. Напротив,
в живой «компенсации» — ее можно назвать
также адаптацией, приспособляемостью
тела — первопричина движения исходит,
в органическом смысле, из самого тела.
Существует
ошибочное представление о том, что жест
будто бы является выразительным
движением руки. Это неверно. Не существует
движения рук, которые сами по себе были
бы выразительно экспрессивны. Если
какая-то реакция начинается в моей
руке, а не в глубинах тела, это и есть
«жест», и только «жест», и это — фальшиво;
здесь коренится «актерство». Если
реакция живая, она всегда начинается
не на поверхности, а внутри тела, в его
недрах. Все, что внешне, все так называемые
жесты являются лишь конечным выражением
этого процесса. Если реакция не родилась
внутри тела, она — обман. Она искусственна,
окостенела, мертва. Но все-таки
где
начинается
реакция?
Ответ на этот вопрос может быть воспринят
как своего рода рецепт. И в таком случае
как рецепт фальшивый, а применение его
на репетициях будет бесплодно. Но если
понимать его в относительном смысле и
трезво (не прибегая к нему на
репетициях), то открытие это окажется
очень существенным. Существенным для
упражняющегося.
Так
где же все-таки
начинается
этот процесс? В той точке тела, которую
принято называть крестцом, то есть в
нижней части позвоночного столба,
включая всю опорную область тела, в том
числе и брюшную. Именно там начинаются
импульсы.
Достаточно
относительно знать об этом, и можно
будет эту область разблокировать,
но не манипулировать ею во время
репетиционных занятий, а уж тем более
никогда во время действия (ведь это не
абсолютная истина).
Все
наше тело является памятью, и в нашем
теле-памяти возникают различные
точки выхода. Но если мы будем сознательно
концентрироваться на крестце в творческом
процессе, мы заблокируем всю память
тела и тем самым все тело-память. А
поскольку вся органическая база
физических реакций в определенном
смысле является объективной, то, если
заблокировать ее во время упражнений,
она в той же степени заблокируется во
время действия. И тогда эта блокада
охватит и все остальные побудительные
точки тела-памяти.
Шаг
за шагом мы выделили определенное
количество так называемых пластических
упражнений, которые давали нам воз
9*
131
можность
выявить органическую реакцию, укорененную
в теле и вместе с тем находившую свое
окончательное завершение и воплощение
в точных деталях. Спонтанный поток
тела, воплощенный в деталях, которые
необходимо сохранять, несмотря на
спонтанность. Вот почему мы всегда
искали, вместе с актерами, точности в
деталях: когда этой точности нет,
невозможно работать, все обращается
в плазму и растворяется в ней. В жизни
все наши реакции, как правило, точны до
самой последней детали. Но как в жизни,
так и в творчестве их количество, их
множество не может и не должно быть
заранее ограничено. Все, что делается,
что совершается до конца, — точно.
Например, неуклюжая юная девушка, почти
подросток, неожиданно уронила какой-то
предмет. Почему и как она его уронила?
Одна юная девушка объяснила мне: «Я
хотела выпить чаю, но, поднося чашку ко
рту, почувствовала, что краснею, мне
захотелось закрыть лицо руками, и я
уронила чашку». Здесь все движения,
даже проявившаяся в них «неуклюжесть»
— отражение смущения — были точными.
В жизненных действиях, в поступках
существует множество элементов,
возникающих лишь на одну секунду, но
всегда точных. Поэтому, занимаясь
разработкой упражнений и стараясь не
впасть в плазматическое состояние,
надо начинать с точности деталей.
Тело-память.
Считается, что память есть нечто
независимое от всего человеческого
тела. В действительности же — по крайней
мере для актера — это совсем не так.
И не в том дело, что тело имеет память.
Оно само и есть
память.
Нужно разблокировать тело-память.
Однако если мы начинаем диктовать себе:
«здесь изменить ритм», «здесь порядок
деталей» — мы вовсе не высвобождаем
тело-память. Напротив, именно потому,
что мы себе это диктуем, мы его и
блокируем. Действующей здесь становится
сама мысль. Но если, сохраняя точность
деталей, позволить телу диктовать
различные ритмы, все время меняя ритм,
меняя порядок, схватывая как бы на
лету другие детали, — тогда кто нам все
это диктует? Это не мысль. Но и не случай.
Здесь есть связь с жизнью. Неизвестно
даже — как, но это было именно тело-память.
Или тело-жизнь?
Ибо оно превышает память. Тело-жизнь
или те- ло-память диктовало, что делать,
и была в этом некая связь с опытом жизни,
а может быть, даже с целыми циклами
опыта жизни. Или — с ее возможностями?..
Вот
он, маленький шаг к тому, чтобы воплотить
нашу жизнь в импульсы. Каждый раз, даже
на простейшем уровне, элементы и детали
движений руки и пальцев, если они точные,
трансформируются в воспоминание, в
возвращение в прошлое, в память об
132
опыте
прикосновения к кому-то, быть может, в
любви, к какому-то важному событию-опыту,
которое было или должно
быть. Так
проявляет себя тело-память и тело-жизнь.
Деталь существует, но она уже пройдена
и преодолена, она вступила на уровень
импульсов, в тело-жизнь, на уровень,
если хотите, мотивации (хотя «мотивация»
предполагает некий вид обдуманности,
диктат самому себе, заранее продуманный
проект — здесь вовсе не нужный и даже
порой вредный). Ритм, изменение ритма,
порядка. А дальше тело-память «съедает»
их, и все уже идет само собой — они
существуют во внешней точности, но
теперь уже как бы взрываемые изнутри
нашим витальным импульсом. И что же мы
получаем в результате? В том-то и дело,
что мы не получаем — мы высвобождаем.
А высвобождаем мы зачаток, росток,
зерно. И теперь меж берегов деталей
течет «река нашей жизни». Спонтанность
и дисциплина
одновременно.
По сути дела — это и есть решающее.
Если
это назвать противоречивым сопряжением
спонтанности и дисциплины, или, если
хотите, спонтанности и структуры, или,
иначе, спонтанности и точности, формула
может показаться слишком сухой,
слишком вычисленной. Хотя объективно
это точно.
Но
в опытной, пережитой практике все
выглядит несколько иначе. Тело-жизнь
как бы струится по определенному каналу
— по стезе, которая уже лишена
плазматичности. В пластических
упражнениях она точна на уровне
деталей. Посредством ее проявляет себя
тело-память. Тело-память, — полнота и
целостность нашего существования
— это и есть память.
Но, говоря: целостность нашей жизни, мы
склонны не развивать ее возможности,
а погружаться в область воспоминаний
и ностальгии. Поэтому точнее было бы
говорить: тело-жизнь.
Несомненно,
можно расширять круг и количество
пластических элементов, можно шаг
за шагом находить новые. Тот цикл
пластических элементов-деталей, который
создали мы, был результатом нашего
собственного опыта. Эволюция происходила
тут, как у Дарвина, путем естественного
отбора, путем селекции. Но можно выбрать
себе для опоры и другую базу. Можно
отыскать совершенно иной цикл деталей,
разумеется, в процессе не одного
года работы. Однако во всех случаях
предполагается длительное отсеивание
элементов неорганичных, искусственных,
излишне эстетизированных, блокирующих
тело-жизнь. Тип деталей, побуждающих
инициативу, не важен. Важен дух самой
работы.
В
так называемых физических
упражнениях
мы также прошли долгую эволюцию через
подбор и отсеивание деталей; действи
133
тельно,
некоторые наши упражнения базировались
на хатха-йоге. Мы их преобразовали,
придав им противоположный ритм
(динамичность вместо статичности).
Можно применять элементы и других
типов.
У
актеров есть множество блокирующих
моментов не только в плане физическом,
но и в еще большей степени в плане их
взаимоотношений с собственным телом.
Разговоры о том, что актеры легко впадают
в эксгибиционизм, в нарциссизм, куда
более правдивы в смысле психическом
(психический эксгибиционизм, психический
нарциссизм), чем в смысле физическом,
кроме тех исключительных случаев,
когда актриса или актер действительно
занимаются своей профессией лишь ради
самоутверждения, повышения самоценности
как женщины или мужчины. На самом деле
актеры испытывают не завидную легкость,
а большие трудности в приятии
собственного тела.
Дело
здесь вовсе не в том, что собственного
тела стыдятся. Здесь нечто гораздо
большее. Тело функционирует двояко: и
как нечто невероятно ценное, и одновременно
— как своего рода интимный враг. Оно
порождает трудности: либо его не хватает,
либо его слишком много. Как будто все
наши жизненные поражения и неудачи,
отсутствие полноты жизни сфокусировались
на теле, оставив в нем свой след и
как бы сделав его за все ответственным.
Хочется принять свое собственное тело,
примириться с ним, но нет этого приятия.
Пытаются его, может излишне, подчеркивать
— возникает видимость некоторого
нарциссизма. На деле же, однако, приятия
нет.
Человеческое
существование постоянно разделено на
две разные сути: «я» и «мое тело».
Большинству актеров тело не дает
чувства безопасности. Актер,
воплощенный в теле, выполняющий задание
телесно, не чувствует себя в безопасности.
Более того — он в самом деле находится
в опасности. В результате к собственному
телу возникает недостаток доверия,
являющийся на самом деле выражением
недостатка доверия к самому себе. Это
недоверие и «разделяет» человека внутри
себя.
Сколько
же здесь парадоксов! Как часто повторяют
евангельское «возлюби ближнего
своего, как самого себя». При этом
забывают, что для того, чтобы любить
ближнего, надо — согласно этой же
формуле — любить себя. Тот, кто слишком
любит себя, в действительности не любит
себя вовсе — он не доверяет себе. Чтобы
жить и творить, надо себя принять. Но
чтобы у нас возник шанс приятия себя,
нам нужен другой,
кто-то, кто может нас принять. Не быть
разделенным — это и значит, по сути
дела, при
134
нять
себя. Не доверять собственному телу —
не иметь доверия к самому себе. Быть
разделенным. Не
быть разделенным
— вот не только зерно творчества
актера, но еще и зерно жизни, ее возможной
полноты.
Все,
что я сейчас скажу, покажется парадоксом,
но парадоксом отнюдь не стилистическим.
Все так и есть на самом деле, хотя с
точки зрения формальной логики здесь
трудно чему-либо найти подтверждение.
Ей-богу,
не знаю почему, но преодоление
себя, превышение себя возможно, если
мы себя принимаем.
Тут можно выдвигать разные гипотезы.
Преодоление себя не является манипуляцией.
Некоторые актеры во время физических
упражнений терзают и замучивают себя
вконец. Но это не преодоление себя, а
манипулирование на основе чувства вины
и само-репрессии. Преодоление себя —
«пассивно»; оно означает не
защищаться
перед лицом преодоления. Вот и все.
Существует нечто, что должно быть
исполнено, но что нас превышает. Не
будем же защищаться. Даже простой
разворот или бросок в упражнениях —
рискован (конечно, в ограниченном
радиусе). Он рискован, сопряжен с
возможностью боли, но этого достаточно,
чтобы суметь не защищаться перед
готовностью к риску.
Так
называемые физические упражнения и
являются той почвой, где принимается
вызов
преодоления себя. Для того, кто их
выполняет, они должны быть почти
невыполнимы. Однако он должен тем не
менее их сделать. «Должен тем не менее
их сделать», — сказано в двояком
смысле: с одной стороны, внешне упражнение
должно выглядеть невозможным для
выполнения, но актер не должен защищаться
перед его выполнением; с другой стороны,
он должен объективно быть в состоянии
его сделать: упражнение должно быть,
несмотря на всю видимость нереальности,
выполнимо. Тогда и начинает открываться
доверие к собственной оболочке.
Когда-то
в древности Феофил из Антиохии в ответ
на слова некоего язычника, требовавшего:
«Покажи мне твоего Бога», ответил:
«Покажи мне твоего человека, и я покажу
тебе моего Бога». Обратим внимание
пока лишь на первую половину этого
речения: твоего
человека...
Думается, что в этих словах, выходящих
за пределы религиозных понятий, Феофил
Антиохийский коснулся чего-то
основополагающего в человеческой
жизни. Покажи мне твоего человека... Это
одновременно ты — «твой человек», и
135
не-ты
— не-ты как образ, маска для других. Это
ты — неповторимый, единственный, ты
во всей полноте своей натуры; ты —
телесный, ты — обнаженный. И вместе
с тем: это ты — воплощающий всех
других, все существа, всю историю.
Если
от актера требуется сделать невозможное
и если он это невозможное делает, то не
он — актер — был тем, кто это мог
совершить, потому что он — актер —
мог совершить лишь нечто посильное,
известное. Это совершил «его человек».
В этот момент он касается самого важного,
существенного: «твоего
человека».
Если
он начинает делать какие-то трудные
вещи, он тем самым, выбрав путь не
защищаться, обнаруживает элементарное
доверие к своему телу, что значит — к
самому себе. И тогда он менее
«разделен». Не быть разделенным — вот
суть, вот зерно.
В
телесных упражнениях надо сохранять
конкретность
элементов,
также как в пластических — точность.
Без конкретности начинается самообман:
катания по земле, метания в беспорядочных
конвульсиях, и все это делается в
убеждении, что это и есть упражнения.
Можно
сказать, что некоторые аспекты нашей
работы поддаются анализу с технической
точки зрения, но само их решение никогда
не
бывает техническим.
К примеру, проблема равновесия в позициях
хатха-йоги. Актер пытается найти и
сохранить равновесие — и падает. Он
не «плутует», он пробует снова, и снова
падает. Становится ясно, что сама
природа диктует нам такой цикл движений.
Почему он потерял равновесие? Потому,
что начал действовать какой-то внешний
фактор — наша ли мысль, рассчитанный
ли самоконтроль, может быть, страх. «Я
потерял в эту минуту доверие к себе
и упал. Я не был послушным процессу и
упал». Это симптом. Вы бы не упали, если
бы вас действительно вела ваша
природа. Когда мы вторгаемся в нее без
надобности, мы падаем. Равновесие и
есть симптом того доверия, которое мы
находим в упражнениях.
Все
элементы наших упражнений — заменимы.
Мы их отбирали годами и отбросили
гораздо больше, чем сохранили. Но,
несомненно, можно принять в качестве
базы какой-то другой набор элементов.
Каким
же образом тело-память способно не
только выполнять эти упражнения, но и
управлять ими?
Если
вы не отказываетесь его принять, вы
находите, преодолевая его, то доверие
к себе, которое ищете. Вы начинаете
жить. И теперь уже само тело-память
диктует ритмы, порядок элементов,
их трансформацию, хотя сами элементы
остаются конкрет
136
ными.
Теперь они уже не растворяются в плазме.
Дело здесь уже не во внешней точности,
существующей в пластических деталях;
здесь присутствуют все конкретные
элементы, но мы уже не диктуем себе
естественной пульсации в их изменениях.
«Это»
диктуется,
«это»
делается
само.
Наша
жизнь, наш опыт, живое содержание нашего
прошлого (или будущего?) начинают
вторгаться в этот процесс, принимать
в нем участие, и в какую-то минуту нам
самим становится трудно сказать,
что это — упражнения или уже набросок,
почти этюд творчества. А может быть,
это и есть наше соприкосновение лицом
к лицу и с кем-то другим, и с другими, и
с нашей собственной жизнью, которая
воплощается в эту минуту, реализуясь
в движениях тела? Или, может быть,
тело-жизнь желает и жаждет вести нас к
другим горизонтам — к более глубокому
бытию, в безгранично распахнутое
пространство природы и неба, к солнцу,
к свету, к образам, которые давно уже
живут в нас? Или туда, где нет солнца,
где нет света, в пределы, наглухо
замкнутые?.. Этого нельзя рассчитать
заранее. Все
начинает быть телом-жизнью.
Но
если воспринимать все это и реализовать
как набор рецептов для упражнений,
оно лишится всякого смысла. То, что
выучено, то, чем вы овладели, не имеет
уже никакой ценности. Если в нашей
работе мы сохранили некоторые элементы,
мы сохранили их скорее как потребность
некой дисциплины, а не как средство
защиты перед тем, что диктует нам
тело-память или тело-жизнь, не как защиту
перед тем, что делается само собой.
Можно
увеличивать количество элементов,
можно и даже нужно постоянно искать
новые направления занятий и их
перспективу, потому что сами занятия
всегда должны быть своего рода вызовом
нашей природе. Этот вызов тоже должен
обновляться. Но какую-то область
усвоенного надо сохранять всегда и
всегда туда возвращаться. Без этого
можно погрязнуть в хаосе.
Постепенно
мы пришли к тому, что может быть названо
«органичной акробатикой», которая
диктуется нам какими-то сферами
тела-памяти, какими-то предчувствиями
тела-жизни. Это рождается в каждом
только ему
присущим
образом и может быть принято другими
тоже только по-своему. Так это происходит
у детей, которые ищут пути к свободе,
ищут радости освобождения от оков
земного притяжения и пространства,
никогда ничего не высчитывая заранее.
Снова стать детьми невозможно, но можно
найти источники, аналогичные детскому
поведению, а может быть, идентичные, и,
не играя детей, искать эту «органичную
индивидуальную акробатику» (которая
— не акробатика), обращен
137
ную
ко все еще живой и светящейся в нас
потребности творчества. Можно, если
мы еще не начали дюйм за дюймом, шаг за
шагом умирать, отрекаясь от зова
собственной нашей природы...
Чтобы
сконцентрироваться на самом существенном,
мы отказались от многих направлений
тренировок. Вначале, например, мы вели
поиск тренинга для мышц лица, «маски»,
во всем комплексе мускулов, во всей
продуманности и заданное™ специальных
тренировочных движений для частей
лица: лба, бровей, век, губ. Здесь были
движения центростремительные и
центробежные, движения экстравертные
(«вовне направленные») и движения ин-
травертные («внутрь направленные»),
закрытые — открытые. Это дало нам
возможность составить реестр различных
типов лиц и масок, что, кстати, бесплодно.
Однако мы подошли к открытию, сделанному,
впрочем, уже Рильке в книге о Родене,
что лицо каждого человека, черты его
лица, его морщины являются следами
жизни. Они охватывают целый цикл тех
ключевых переживаний, которые неустанно
повторялись в жизни, того опыта, который
нам беспрестанно доставляла жизнь.
Морщины — следы, трассы тех реакций и
эмоций, с которыми мы встречаем жизнь
лицом к лицу. Все наши: «Ах, я ошибся...»,
или «И все-таки
я
хочу жить...», или «В конце концов еще
не все потеряно...» и другие подобные
им мысли и фразы составляют наш
несформулированный ответ «миру». Он
прокладывает на нашем лице следы, а
потом и морщины. Можно прочесть этот
невысказанный ответ по лицу каждого
человека. И если — работая над ролью —
мы найдем ответ, постигнутый опытом
нашей собственной жизни и вместе с тем
соотносимый с «полем» роли, то лицо
само собой создаст для себя нужную
маску.
Это
наблюдение не лишено опасностей; актер
может увлечься поисками некой формулы,
чтобы выразить ее в словах, а потом
будет стараться торопясь ее повторить
в некоем типе искусственных черт,
искусственных морщин, искать маску,
персонаж — формулу персонажа. То есть
в один прекрасный день попробует
высветлить перед зрителем свое лицо,
а не всего себя — целостного. Мы
отказались от этих поисков, тем не менее
опыт у нас остался, и от него мы не
отказываемся, черпая из него, когда
необходимо. То же самое можно сказать
и о множестве других наших упражнений.
Упражнения
имеют и еще одну функцию, ее можно
назвать «биологической». Если актер
не живет, то есть не работает всей своей
натурой, если он постоянно остается
«разделенным», он — скажем так —
стареет.
138
До
какого-то определенного возраста в
глубине нашего существа, под всеми
напластованиями «разделенное™» и
«разорванности», внушенными и
навязанными нам воспитанием и рутиной
нашей собственной каждодневной жизни,
все еще теплится драгоценный зародыш
— росток жизни, ее зерно, сама природа.
Но постепенно, с годами, мы начинаем
уступать, отступать и опускаться,
оседая на кладбище вещей. Это еще не
окончательная смерть, но уже та, которой
шаг за шагом мы отдаем себя. Если же
работа в спектакле и на занятиях, если
творчество охватывают актера во
всей целостности его существа, если,
творя, актер раскрывает всю свою
полноту, — тогда он еще не опускается
на кладбище вещей. Но в другие дни
он туда опускается.
Поэтому
именно тогда, когда нет репетиций и
когда актеры не играют (я говорю о
совершении Акта), упражнения необходимы.
Упражнения утверждают ценности и
одновременно утверждают нашу веру и
доверие к самим себе. Это не лозунги, а
что-то живое, что надо подтверждать
каждый раз заново.
Почему
же я против упражнений как средства
«самосовершенствования»? Тот, кто
исходит из идеи совершенствования,
фактически задерживает истинный
Акт. Ведь тот, кто говорит: «Я морально
совершенствуюсь, каждый день я буду
лгать меньше», — подтверждает, по
существу, что он все же будет лгать.
Если мы мыслим в категориях постепенного
самосовершенствования, мы подтверждаем
тем самым нашу сегодняшнюю вялость,
наше прохладное ко всему отношение,
желание избежать Акта, уклониться
от того, что должно быть исполнено
сегодня, сейчас.
Присутствие
актерской техники не означает присутствия
Акта. Техника может быть (в равной
степени) симптомом суррогата Акта.
Если Акт совершается полно, техника
существует сама собой. Холодное
техническое умение может быть развито,
но холодное техническое умение служит
уклонению от Акта,
помогает спрятаться, скрыться от
него. Отсутствие же техники, в свою
очередь, — симптом нечестности,
поскольку техника возникает из
исполнения, совершения. Существуют
поэтому лишь постоянные опыты, а не их
совершенствование. Акт совершается
hic
et пипс.
Если это свершение произошло, оно
приведет нас к свидетельство- ванию.
Потому что оно было истинно, полно, без
самозащиты, без уклонения...
Вот
другой пример. Допустим, идет репетиция.
Начинается какая-то сцена. Выработаны
достаточно точные элементы; благодаря
общению, благодаря осязаемому присутствию
тела-памяти ак
139
тера,
в сцене все развивается взаимосвязанно.
Режиссер наблюдает все это. Он
замечает, что Акт осязаем, происходит
во всей полноте, что то, что совершается,
— действительно совершается... Однако
режиссер понимает, что все это служить
представлению не будет, так как движется
не в ту сторону. Что же ему делать? Если
он сам не несет в себе зерна творчества,
он прервет действие, остановит актера;
если же есть в нем зерно — не остановит.
Быть может, потом, когда все уже кончится,
он отыщет какие-то стыки, чтобы
найденное актером «вмонтировать» в
партитуру спектакля. А значит, оно
будет принято и хоть так обретет свое
место. Но допустим, что даже таким путем
окажется невозможным его «использовать».
Значит ли это, что оно пропало втуне?
Нисколько. Напротив! Что репетировалось
в тот день? Зерно творчества, истоки.
Безусловно,
необходимо осознание конечной
взаимосвязанности всей структуры:
достигается оно в пути. Структура может
быть выстроена, но процесс — никогда.
Никогда Акт не может быть замкнут,
закончен. Структура — да, организация
произведения — да. Если нет способности
взаимосвязанности и соотнесения —
творить невозможно. Но это только
условие творчества — не сущность.
Сущностей же факт исполнения — в данный
день и в каждый день, а не вечные
приготовления ко дню следующему.
1969
Голос
В
том, что касается актерского тренинга,
больше всего ошибок, думаю, совершается
в области голосовых упражнений.
Недоразумения
начинаются с проблемы
дыхания.
В конце XIX и начале XX века европейские
специалисты, занимавшиеся проблемами
голоса, почти повсеместно приняли
положение, что полноту голосу сообщает
так называемое брюшное дыхание (с
доминантой диафрагмы). Существуют
разные точки зрения в этой области.
Одни теоретики и практики рекомендуют
пользоваться исключительно брюшным
дыханием. Это означает (цитирую
соответствующий авторитет), что «во
время дыхания живот должен выполнять
движение вперед и назад», грудь же,
напротив, оставаться неподвижной.
Другие считают — и с практической точки
зрения это более очевидно, так как более
естественно, — что дыхание должно
иметь брюшную доминанту, но к нему, как
бы на втором плане, должна присоединяться
грудная клетка. Возьмем, к примеру,
детей, особенно маленьких, и людей,
принадлежащих к так называемым
примитивным культурам. У них процесс
дыхания начинается с живота, но и
грудь в это дело каким-то образом
включена тоже. Это не то дыхание, которое
можно воочию видеть на телекадрах
физкультурников-культуристов, стоящих
с выпяченной грудью. Это движение
дробное, малозаметное, его можно
обнаружить скорее прикосновением, чем
наблюдением. Однако оно существует
реально.
В
нашей цивилизации многие искажения в
дыхании вызваны как обычаями в одежде,
так и навыками и условностями поведения.
Именно поэтому женщины чаще дышат
грудью, хотя это не является органическим
дыханием. Это происходит не только
потому, что они, предположим, носили
лиф или корсет, но также потому, что
такова принятая условность правил
кокетства. Дыхание такого типа
достаточно ограничено, так как
используется только верхняя часть
легких, а не все легкие целиком, вмещающие
значительно больше воздуха.
Если
ищется брюшное дыхание с диафрагмальной
доминантой, то можно, ясное дело,
обращать преимущественное внима-
141
ниє
на движения
живота.
Это
и практикуется во множестве театральных
школ. И мы тоже в начале нашей деятельности
поступали именно так. Я заметил
тогда, что некоторым актерам, обладавшим
таким типом дыхания, не хватало воздуха.
Они делали вдох, но достаточного
количества воздуха не вдыхали. А все
потому, что существует имитация
подобного способа дыхания: мышцы двига-
тельно имитируют диафрагмальное
дыхание, а фактически — воздух не
втягивается. Позже путем консультаций
и тестов я нашел возможность более
органичного контроля, при котором
симуляция становится затруднительной.
Вдох, включающий в действие диафрагму,
раздвигает нижние ребра со стороны
спины вбок и назад, и это можно проверить
путем прикосновения. Имитировать это
мышцами очень трудно, а если и возможна
такая бессознательная имитация, то
движение, о котором идет речь, становится
очень ограниченным.
Поэтому,
если ищется такое школьное, «общепринятое»
дыхание, то лучше всего в этом случае
нащупывать, касаясь пальцами, нижние
ребра с боков, со стороны спины, как бы
желая именно оттуда начинать дыхание.
В результате дыхание будет не кончаться
там, а «начинаться». Тогда нижние ребра
расходятся назад и вбок (но скорее
вбок, чем назад). Обнаружить это можно
достаточно быстро, и, следовательно,
можно корректировать линию дыхания,
если она искажена. И одновременно таким
образом можно избежать бессознательной
симуляции у актера благодаря тому, что
контролируется не живот, а именно ребра.
Однако
это еще не решение проблемы. Потому что
фактически неверно, что все люди дышат
одинаково. Неправда также и то, что в
разных положениях, при разных действиях
и реакциях дыхание является одним и
тем же.
Самый
простой способ разобраться в этих
проблемах — понаблюдать за младенцами,
что не так трудно. Их дыхание меняется
в зависимости от того положения тела,
которое они принимают сами или
которое им предлагается. Так же и
спортсмены в действии: наблюдая их,
можно заметить, что их дыхание меняется
и даже «специализируется» или
«окрашивается» в зависимости от вида
спорта.
Во
многих театральных школах искомое для
актеров брюшное дыхание преподносится
в качестве своего рода «среднестатистического
дыхания». Обнаружено и установлено,
что существует некое правильное
«среднее» дыхание — и вот его и пытаются
применять ко всем, неким всеобщим
образом. Большинство же людей на самом
деле не в состоянии дышать вот таким
единым, «сред
142
нестатистическим»
образом, поскольку так или
иначе
известно, что именно различия в этой
сфере и составляют одну из характерных
черт жизни. В конце концов каждого
молодого актера вынуждают пользоваться
дыханием,
которое ему не присуще.
Вот здесь и начинаются всякие трудности.
Дыхание
— вещь невероятно деликатная; конечно,
его можно наблюдать, контролировать и
даже можно им управлять, если кому-то
этого хочется. Но если мы включились в
действие, контролировать дыхание
невозможно; тогда, по сути дела, дышит
сам наш организм, а любые вторжения,
любые вмешательства только нарушают
и путают органический процесс. В этом
случае, может быть, лучше ему не мешать.
Надо наблюдать то, что происходит: если
актер не испытывает трудностей с
вдыханием воздуха и во время действий
вдыхает его достаточно, то есть столько,
сколько нужно, вмешиваться в это нельзя,
даже если, согласно самым разным теориям,
он и дышал неправильно. Если актер
начнет вмешиваться в свой органический
процесс, начнутся неприятности. Это
— основополагающее наблюдение. Если
что-то не в порядке — вмешиваться;
если все идет как надо — оставить в
покое. Надо
довериться нашей собственной природе.
Таков первый момент.
Второй
момент следующий: во многих театральных
школах выполняется множество
упражнений для достижения долгого
выдоха. Делается это таким образом:
втягивают в себя воздух и громко считают
— «раз, два, три, четыре» и так далее,
вплоть до «двадцати, тридцати»... При
этом основываются на убеждении, что
таким способом актер наловчится удлинять
вдох и оттягивать выдох и, следовательно,
у него не будет затруднений с произнесением
длинных фраз. Это ошибочное убеждение.
Если студент ведет такой счет, то у
него нет трудностей только до тех пор,
пока ему легко, то есть пока ему хватает
органического дыхания. Но потом
бессознательно, чтобы сэкономить
набранный воздух, он начинает
закрывать, запирать гортань; именно
вот такое полуприкрытие гортани послужит
в будущем причиной целого ряда трудностей
в его работе. Итак, первой причиной
появления голосовых неприятностей
обычно является вмешательство в процесс
дыхания, второй — блокада
гортани.
Существует
и другой тип школьных упражнений,
блокирующих гортань. Во многих
театральных школах, например, выполняют
упражнения с согласными, тренируя
правильное произнесение согласных
(«п, б, д, т, с, ц» и так далее), а также
произнесение слов с обязательным
упором, с ударением именно на согласные.
Но таким способом также запирается
гортань. Потому
143
что
в реальности гортань способна оставаться
открытой, если, напротив, упор падает
на гласные. Если же он падает на
согласные, гортань замыкается. Чтобы
выработать правильную артикуляцию,
надо, действительно, как-то упражняться
на согласных; однако делать это надо
так, чтобы гласные сопутствовали
согласным — предваряли их «до» и
сопровождали «после»: «ата», а не
«т-т-т».
В
области дыхания существуют различные
особенности, возникающие в связи с
профессиональной принадлежностью.
Таким особенным профессиональным
дыханием пользуются, например, пловцы.
Также прибегают к деформированному
дыханию, но иного типа, некоторые
актеры-любители, подражающие
профессионалам: стремясь дышать
«артистично», они делают упор не на
живот, а на грудь и к тому же еще даже
не «вперед», а «вверх». Существуют также
и деформации, вызванные волнениями
актера во время физического тренинга.
К примеру, актерам, выполняющим
физические упражнения, не хватает
воздуха, и они начинают задыхаться.
Почему? Здесь две причины: одни актеры,
набрав воздух, на нем выполняют какое-то
движение, задерживая дыхание, после
чего, когда уже начинают задыхаться,
делают резкий, жадный вдох и — принимаются
терзать себя снова; другие стремятся
дышать (вдыхать и выдыхать) в том самом
ритме, в каком производят это движение,
что ошибочно, ибо, если телодвижениям
надлежит быть быстрыми, то им приходится
нагнетать свои вдохи с той же самой
скоростью, а это также приводит к удушью.
Где тут ошибка? Без всякого сомнения,
наша собственная природа сама
регулирует это. Если мы выполняем
быстрые движения, дыхание тоже будет
ускоренным, но оно не
будет иметь того же самого ритма.
Если действия медленные, дыхание тоже
будет замедленным, но не в том же
самом ритме. Если начать дышать в том
же самом ритме, что и ритм действий, и
к тому же делать это сознательно,
происходит слом органического процесса,
он нарушается, а актер задыхается,
как бы принося жертву на алтарь своего
телесного труда. Так что если актер
задыхается во время упражнений, то
происходит это обычно по какой-либо из
названных двух причин.
Ясно,
что то же самое будет происходить во
время игры, если в действиях актера нет
живых импульсов и если он трактует свои
действия как разновидность гимнастики,
как нечто автоматическое. Тогда он
«задохнется», совершая одну из упомянутых
двух ошибок. Или же, вдобавок, еще и от
волнения, от того, что нервы сдали.
144
Нельзя
контролировать процесс своего дыхания;
но надо знать, в связи с чем возникают
ваши блокады и ваши препоны, а это нечто
совсем иное. Надо наблюдать актера
извне, со стороны: говоря так, я имею в
виду режиссера или преподавателя.
Первый вопрос, каким следует в этом
плане задаться: есть ли у актера трудности
с дыханием во время работы? Если у него
есть трудности — и к тому же очевидные
— и мы видим, что они возникли по
какой-либо из вышеназванных причин,
следует ему об этом сказать. Он должен
следить за тем, чтобы не вмешиваться в
свое дыхание, не стараться его подчинять
ритму и скорости движений и тому
подобное.
И
все же это не единственные возможные
ошибки. Можно заметить, как актеры
совершают ошибки почти «классические»,
например, поднимая вверх и опуская
вниз плечи во время вдоха и выдоха. Но
если преподаватель захочет устранить
эту ошибку, то студент в ответ весь
напряжется и подавит движение живота
— и тем самым, вторгаясь в органический
процесс, нарушит и разрушит его.
Очень легко можно обнаружить другую
«классическую» ошибку — неполное
дыхание, когда живот остается в
бездействии, а активна только верхняя
часть груди. Чаще всего это происходит
у женщин. В таком случае надо искать,
найти и создать такую ситуацию, при
которой актер начнет дышать нормально.
Тут существуют разные возможности:
можно актера попросту уложить на пол
и пусть дышит, вот и все. А затем надо
указать ему, в какой именно момент
он начал дышать нормально. Тут очень
важны слова, к которым мы прибегаем.
Надо сказать ему: «Вот сейчас ты не
стесняешь естественного процесса», а
не: «Вот сейчас ты дышишь хорошо, а до
этого дышал плохо». Потому что если он
будет стараться сознательно регулировать
дыхание, то сведет на нет всю естественность
процесса. Поэтому, если сказать ему:
«Теперь ты не блокируешь процесса» —
это будет не только другая формулировка,
но также прежде всего другой вид
воздействия. Ведь все дело в том,
чтобы
дыхание дышало само.
Нередко
эту проблему невозможно разрешить и
даже отрегулировать сразу. Можно
проделать с актером и такое упражнение:
он должен попробовать затыкать себе
ноздри попеременно — одну на вдох,
другую — на выдох. Порой в таких случаях
дыхание нормализуется, особенно если
актер лежит на спине. Но и это не является
каким-то правилом, да к тому же... даже
если это и оправдает себя, смотришь,
через минуту снова могут вернуться все
те же трудности. Можно открыть нормальное
дыхание актеру в позициях, всецело
поглощающих его внимание и не позволяющих
10
- 7475
145
ему
в этот момент вторгаться в естественный
процесс. Если, например, актер
пытается, не будучи подготовленным,
сделать стойку на голове, то он
слишком поглощен задачей, чтобы в этот
момент думать о дыхании. Вот тут-то
в нем и высвобождается процесс и
начинается нормальное дыхание. Но чаще
лучше просто подождать той минуты,
когда действенное участие в этюдах, в
импровизациях или в работе над
спектаклем высвободит в актере
органические реакции, живые импульсы.
Когда высвобождается процесс жизни,
он захватывает, поглощает его целиком,
и... актер начинает дышать присущим
ему врожденным дыханием. А иногда нужно
попросту намучиться, порой специально
проделывая такие упражнения, которые
нас вконец измотают физически, чтобы
уж потом и не вмешиваться в органические
процессы. Это может оказаться небезопасным,
особенно если навязывается путем
давления извне, по-фельдфебельски, и
может стать причиной обид, зажимов и
тому подобного. И все же есть случаи,
когда только благодаря усталости
можно освободиться от манипуляции
дыханием.
В
конечном итоге — рецептов
не существует.
Для каждого актера в отдельности
надо отыскать ту причину, которая его
стесняет, мешает ему, а потом создать
такую ситуацию, где эта причина может
быть устранена и где сам процесс станет
свободным.
Повторю
еще раз, что прежде всего надо выжидать,
не торопиться с вмешательством,
ждать и искать — искать, каким образом
высвободить органический процесс,
высвободить его посредством действий,
потому что тогда — и так бывает почти
всегда — процесс дыхания высвободится
сам собой. Благодаря этому может вообще
не понадобиться вторжение в актера, и
он сам не будет ни направлять, ни
насиловать своего дыхания и тем самым
блокировать его.
Очень
важна, опять повторю, сфера языка, тех
слов, с которыми вы обращаетесь к
актеру. Всегда лучше прибегать
к негативным формулировкам
(«не так»), чем к позитивным («именно
так»).
Дыхание
— проблема индивидуальная, у каждого
актера — свои блокады. Несомненно
также, что и высвобожденное дыхание
тоже хоть немного, хоть в чем-то, но у
каждого — иное. Но вот именно эта
маленькая разница — даже совсем
крошечная — является решающей для
достижения органичности. А значит (и
это самое существенное), модели
идеального, «среднестатистического»
дыхания не существует, но зато существует
нечто такое, что можно назвать
разблокировкой
естественного дыхания.
С
другой стороны, очень редко, но все же
случается, что актер не в состоянии
дышать с видимой диафрагмальной
доминантой.
146
Не
знаю отчего. Возможно, если бы провести
анализ с фониатри- ческой* точки зрения,
кое-что прояснилось бы. Если у женщины
очень длинная и очень узкая грудная
клетка, она зачастую не в состоянии
дышать с диафрагмальной доминантой. И
вот в этом случае, пожалуй, ей следует
искать, каким образом можно включить
во вдох и выдох позвоночник. Искать, но
не в качестве подчеркнуто сознательного
приема, а скорее в качестве своего рода
жизненного приспособления: включить
позвоночник в реагирование, как если
бы он был изгибающимся «змеевиком», —
тогда дыхание высвободится (позвоночник,
кстати, не должен быть жестким, как
палка, что у актеров нередко встречается).
Перейдем
к голосу.
Если оставить в стороне серьезные —
органические, а не функциональные
— пороки голосового аппарата
(органические, то есть такие, например,
как бугристость голосовых связок
или физические дефекты гортани), то все
рассказы, все легенды о том, что якобы
существует голос широкий, сильный
и голос узкий, слабый, во всех случаях
фальшивы: этого не существует. Существует
только способ
действия голосом.
Вот и все.
Многие
актеры испытывают трудности с голосом
именно потому, что наблюдают за своим
голосовым аппаратом. Все внимание
актера, занятого собственным голосом,
сосредоточено на голосовом аппарате;
значит, во время работы актер наблюдает
сам себя, вслушивается в свой голос,
теряется в сомнениях, а если даже и
нет, то все равно он совершает что-то
вроде насилия над собой. Он все время
путем наблюдения вмешивается в свой
голосовой аппарат. Тут можно выдвигать
разные гипотезы, искать разные причины.
Объективно же, однако, результат
оказывается следующим: если во время
работы актер наблюдает за своим голосовым
аппаратом, то гортань замыкается — не
целиком, лишь слегка, возникает что-то
вроде полу прикрытия. Но это полуприкрытие
вскоре начнет нарастать, поскольку
актер начнет в свою очередь бороться
за силу голоса. В результате возникает
форсирование голоса, и тут-то и
начинаются трудности. Актер хрипнет,
а
охрипнув, в
еще большей степени насилует сам себя.
Появляются пороки гортани, голосовых
струн, правда, еще не физиологические,
а только функциональные. Но после
длительного периода работы в таком
духе, как ее следствие, они могут
перерасти в пороки физиологические.
Самое
важное в работе голосом — не
наблюдать за голосовым аппаратом.
Это прямая противоположность тому, что
прививает-
* фониатрия
— раздел вокальной педагогики, изучающий
физиологию и патологию голосового
аппарата.
10*
147
ся
студентам многих
театральных школ. Это также и
противоположность тому, что потом
делается в театре. Ведь актер со своими
голосовыми неприятностями идет к врачу.
Врач прописывает ему, к примеру,
ингаляцию. Если дело происходит летом,
еще полбеды, но если зимой, то теплые
ингаляции становятся опасными. Зимние
ингаляции приводят к тому, что,
разогревшись, голосовой аппарат
утончается. Между тем разница между
ингаляционной кабиной и улицей немалая.
Актер получает хрипоту. С каждым днем
нервничая все больше, он все пристальнее
приглядывается, прислушивается к своему
голосовому аппарату: прежде чем
вымолвить слово, прежде чем произнести
фразу, он колеблется, боясь, что
потеряет голос. Дело становится все
хуже. Самонаблюдение усиливается и
все сильнее воздействует на актера —
уже вся его природа нарушена. Прибавьте
волнение. Органические, естественные
импульсы, идущие через голос, теперь
уже заблокированы, и актер или актриса
(с актрисами это чаще случается) начинает
страдать болезнями голоса, которые,
если их не остановить, могут перерасти
в физиологические нарушения. А почему
это случается чаще у актрис, чем у
актеров? Потому что в отношении
актрис господствует мнение, что голос
их должен быть красивым, чистым, нежным
и сильным и что в этом его решающее
достоинство. Это вздор. Еще сегодня в
некоторых кругах говорят, что у
актрисы голос должен быть «подобен
колокольчику». В отношении актеров
действует тот же самый механизм, хотя
распространено иное мнение: будучи
мужчинами, они как бы могут позволить
себе быть пожестче, посуровее. И даже
если они хрипят, это не вызывает
серьезных возражений. Таким образом,
причины всех неприятностей лежат
на уровне детского сада, а вот последствия
— отнюдь нет. Заметьте, у актеров
подобные затруднения встречаются
часто, а у прохожих на улице — намного
реже. Крестьяне поют даже в холод, поют
в открытом поле, и хотя, казалось бы,
легко могут надорвать голос, поют себе
и не жалуются.
Вы
скажете, что и у лекторов, учителей,
педагогов часты подобные затруднения.
А почему? Достаточно внимательно
присмотреться к лектору-профессору
во время его работы: он все время
стремится контролировать свои движения,
считая, что его жестикуляция должна
быть упорядочена. Он старается говорить
выразительно и с этой целью, что мне
не раз приходилось наблюдать на разных
конференциях, особо акцентирует
согласные: стремится произносить все
фразы образцово правильно, жаждет быть
услышанным, а посему напирает на
согласные. И поэтому его гортань
полуприкрыта. С другой стороны, люди
подобной профессии час
148
то
бывают физически слабо развиты, тут мы
имеем дело как бы с цветущим мозгом в
хилом теле. Их тело подобно ростку,
тонкому или толстому, но изнеженному
ростку, вроде белого картофельного
ростка, проклюнувшегося в погребе. Вся
энергия организма сосредоточивается
в области головы и голосового аппарата.
К тому же еще они обязательно стремятся
сохранять спокойствие, самообладание
и самоконтроль, блокируя тем самым
импульсы. Таким образом, неосознанно
они произносят свои речи лишь голосовым
аппаратом, а не — собой. И долго
произносят, часами. И наносят вред
голосовому аппарату. А вот крестьяне
в поле не знают подобных забот; они
поют, занимаясь каким-нибудь делом.
Как-то,
находясь в кабинете, в театре, я услышал,
что в коридоре уборщица принялась
петь. Не могу сказать, что пела она
«хорошо», но зато без затруднений.
Она что-то делала в эту минуту и не
контролировала того, как пела, не следила
за своим способом пения, гортань ее
была открыта, голос проходил абсолютно
свободно. Я вышел в коридор, чтобы
увидеть, как она дышит. У нее было
нормальное дыхание с диафрагмальной
доминантой. Все дело в том, что она
находилась в состоянии естественного
действия. Вот так поют и крестьяне в
деревне.
Конечно,
могут быть неприятности с голосом из-за
какой-нибудь болезни, а часто и из-за
наложившейся на болезнь некой
социально-психологической ситуации
(либо наоборот). Так, например, у
проституток чаще всего голос хриплый.
Их голос не является чистым по двум
причинам: с одной стороны — алкоголь,
порой злоупотребление курением, а также
необходимость стоять подолгу на улице
в условиях перепадов температуры. Но
это не все. Существует еще причина,
которая, может быть, недостаточно
научна, но я в нее верю. Есть в этих
женщинах нечто такое, что можно
назвать нелюбовью к собственному телу,
специфически окрашенное отношение
к нему. И вот тут, в голосе, и проступает
подобная нелюбовь, отсутствие доверия
к телу (или же, напротив, доверие
чрезмерное, а значит — все равно
искаженное), проступает разделение
себя.
Наблюдая
актеров, обладающих органичным дыханием,
вызванным органичными, живыми
импульсами, то есть актеров здоровых,
я заметил, что даже обильное курение
не вызывает у них большей частью
затруднений с голосом. Я сам много курю,
но не испытываю никаких затруднений.
Разумеется, если мне случалось переходить
границу допустимого, выкуривая, к
примеру, 60 сигарет в день, то на
следующий день с горлом творилось
что-то неладное. Разумеется, курение
опасно для всего организма в целом.
149
Но
его воздействие непосредственно на
голос преувеличено. Впрочем, актеру
рекомендуется за час-два до спектакля
ограничить себя в курении, и большинство
актеров просто обязательно должны
это делать... Но если уж жажда курения
донимает вас столь же сильно, как Святого
Антония жажда женщины, то лучше выкурить
сигаретку перед спектаклем, чем создавать
в себе болезненные комплексы. Тут все
дело в разумной мере: надо себя попросту
ограничить, выкуривая одну сигарету
вместо пяти. Не следует слишком
преувеличивать то, что называют
«выработкой сильной воли». Наш путь
совершается не благодаря жесткой воле,
что «сильна как смерть», а благодаря
отношению
к целостности жизни.
Если
внимательно приглядеться к актерам,
страдающим голосовыми затруднениями,
довольно скоро можно обнаружить по
определенным симптомам, что все дело
здесь в проблеме гортани.
На уровне симптомов это важнейшая вещь.
В свое время я изучал схему строения
гортани и подобные весьма ученые вещи,
но вот никакого практического вывода
из названных занятий извлечь не мог.
Зато в Шанхае у меня была возможность
ознакомиться с научной школой доктора
Линя. Он был одновременно и профессором
Медицинской Академии, и профессором
Пекинской оперы. Сам он происходил
из семьи актеров классической китайской
оперы и в молодости работал актером.
Отсюда его интерес к работе голосом
в практическом аспекте. Именно у него
я впервые понял, чем является гортань.
Уже раньше я знал, что тут имеет значение,
открыта или закрыта гортань, но как это
быстро распознать, понял только у
него.
Можно
исследовать гортань пальцами. По обе
стороны от адамова яблока есть что-то
вроде двух холмиков, их можно легко
найти. Но они как бы слегка углублены,
находятся в глубине и сзади, и надо
ухватить с двух сторон гортань пальцами
там, где они кончаются (углублениями
по обе стороны адамова яблока). Тогда
можно глотнуть слюну и путем прикосновения
почувствовать, как меняется их
расположение. Когда мы глотаем, гортань
закрыта, — это просто. А можно наблюдать
такое состояние и во время речи. Вы
что-то произносите — и вот она открыта,
или же произносите — но она закрыта,
не полностью, но все же закрыта. Ученики
доктора Линя часто производили над
самими собой наблюдения и учились
распознавать подобные вещи. Не думаю,
чтоб такое самонаблюдение было
чем-то обязательным. Скорее это должен
делать педагог или режиссер, если
он хочет выяснить, какая у актера
гортань — закрытая или открытая. Имея
уже значительную, наработанную практику,
это можно установить и без прикосно
150
вения
— это попросту слышно. Я сам пользовался
таким приемом прикосновения к гортани
актеров; однако операция эта небезопасна,
если не обладаешь достаточной практикой
и знаниями. Можно также открыть гортань
извне пальцами, можно таким способом
создавать различные типы вибраций
голоса... что, однако, очень опасно, если
руки, проделывающие все это, не обладают
хирургической точностью. Не рекомендую
подобного типа манипуляции.
Существует
более простое средство. Дотроньтесь
до места в нижней челюсти под языком и
глотните слюну. Рукой держите подбородок,
а большим пальцем касайтесь мышцы под
подбородком, под языком. Эта мышца
в момент глотания напряжена. Вот тут и
заключена мудрость доктора Линя. Если
гортань закрыта, мышца напряжена. А
теперь — говорите. Стала ли она мягче?
Или по-прежнему напряжена? Если мышца
мягкая — гортань открыта, если
напряжена — гортань по меньшей мере
полуприкрыта. Это очень просто. Когда
ученики доктора Линя поют, они касаются
своей гортани вот таким образом. Хорошо
ли это? Не сказал бы. Думаю, что техника
эта была великим открытием, но она же
может стать причиной разных заболеваний
или же вызвать рецидив старых
профессиональных заболеваний. Потому
что тут вновь направляется внимание
актера на голосовой аппарат.
Но
прежде чем перейти к другому этапу
наших исканий, хочу проанализировать
одно упражнение доктора Линя. С точки
зрения форсированной работы голосом
оно весьма результативно. Надо принять
следующую позицию: ноги расставлены,
туловище должно быть наклонено
вперед. Зачем? Если туловище хоть немного
подано вперед, то, чтобы удержать
эту позицию, надо опереться на нижнюю
часть позвоночника, на крестец. Это
важно. Далее надо проследить за тем,
чтобы от крестца до затылка выдержать
прямую линию. Все должно быть по
прямой линии. Указательным пальцем
надо держать подбородок, а большим
касаться мышцы под языком, которая
напрягается или расслабляется в
зависимости от того, закрыта ли
гортань или открыта. А теперь другой
рукой, занеся ее над головой, надо
коснуться бровных дуг и вдавливающим
движением толкнуть их вверх-назад,
чтобы таким приемом открыть рот за счет
подъема всего черепа, но так, чтобы
подбородок остался на месте. Он должен
оставаться неподвижным в неизменном
положении. Череп надо толкать вверх и
назад (одновременно), лоб собран в
морщины кверху. Таким образом, рот
остается открытым, а нижняя челюсть —
без движения. Чтобы суметь так
удержаться, надо напрячь подзатылочную
часть шеи.
151
Рот
открыт, подбородок неподвижен,
подзатылочная часть шеи напряжена, но
мышца под языком должна быть расслаблена.
Мышцы задней части головы напряжены,
а передней части шеи и головы расслаблены.
Гортань открыта, и голос будет исходить
из нее со своего рода подголоском.
Несомненно, что в этом упражнении
создаются все естественные условия
для открытого голоса. Нижняя часть
позвоночника находится в действии под
нагрузкой и должна поддерживать тело,
а именно это и регулирует дыхание. В
этой позиции — благодаря действию
крестца — дыхание чаще всего бывает
брюшным. Кроме того, возникает отражение,
создаваемое затылком, и одновременно,
поскольку большим пальцем контролируется
мышца под языком, гортань остается
открытой.
И
вот случается, что актер, никогда не
пользовавшийся открытым голосом,
подлинным, естественным своим голосом,
может в этих условиях его впервые
услышать. Но сказав это, я сразу же
должен предупредить об опасности: актер
начинает вслушиваться в себя. Вновь
возникает опасность, что актер, повторяя
это упражнение, начнет наблюдать за
собой и манипулировать своим голосовым
аппаратом. Тем самым гортань его, быть
может, и будет оставаться открытой,
но голос его органичным не будет.
Разница весьма тонкая, но обнаружить
ее можно достаточно быстро. Голос —
даже открытый и сильный — становится
механическим и тяжелым, обнаруживая в
себе как бы некий автоматизм. Если
педагог или режиссер хочет услышать
открытый голос актера, заметив, что
тот не использует свой естественный
голос, то он может повторить с ним
этот опыт еще раз, но не более. Я считаю,
что многократное применение упражнений
подобного типа в большей степени
угрожает актеру неприятностями, чем
помогает ему. Школа доктора Линя тоже
имеет свои ограничения. Однако само
упражнение является открытием, так
как, проделывая его, можно услышать
подлинный голос актера.
Возможность
эта не единственная. Можно найти и
другие ситуации, которые сами по
себе дадут тот же эффект. К примеру, уже
ранее упоминавшаяся ситуация, когда
актер стоит на голове. Тогда, с одной
стороны, создается сильный напор всей
тяжестью тела на череп, а с другой —
все внимание актера поглощено
необходимостью удержать равновесие.
А значит, если в этом положении он
запоет или заговорит, то может случиться,
что он сделает это своим подлинным,
своим собственным, присущим ему голосом.
Существует
немало актеров, которые, из снобизма
или из кокетства, предпочитают
избегать естественного голоса. Скажем,
у
152
актера
высокий регистр голоса, и это его
естественный регистр; но чтобы
соответствовать стереотипу
«мужественности», ему хочется иметь
голос более низкий; он и в жизни прибегает
к более низкому голосу. Так он упражняет,
тренирует свой голос: с дополнительной
натугой и неорганичным образом. То же
самое явление можно заметить и у актрис
или певиц, желающих обладать более
высоким голосом, чем им дала природа.
Напомню случай с одной великой певицей,
весьма известной и почитаемой: у нее
особенно часто случались как
голосовые, так и нервные кризисы. А
причина в том, что она прибегала к
более высокому голосу, чем тот, что был
ей присущ от природы. Я имел случай не
раз убедиться: если актеры прибегают
и в работе, и в жизни к более высокой
либо более низкой шкале, чем та, что
соответствует их подлинному голосовому
регистру, у них возникают не только
голосовые, но и нервные срывы. Не
исключено, что ежедневное, в каждом
спектакле совершаемое над собой
насилие разрушительно воздействует
на всю нервную систему. Не хочу сказать
тем самым, что актер должен пользоваться
своим голосом исключительно на базовом
уровне. Но на базе своего органичного,
естественного голоса он может применять
любые голоса, самые высокие и самые
низкие. Однако при этом он должен
опираться
на базу,
а не вступать с ней в конфликт, не
выступать против нее.
Такое
самое высокое или самое низкое звучание
можно скорее отыскать, пользуясь
разными вибраторами или же разными
видами эха. Почти каждый актер или
актриса способны производить те же
самые голосовые эффекты, что и знаменитая
Има Су- мак, прославившаяся в свое время
тем, что прибегала к любым — мужским
или женским — голосам, пользовалась
голосами звериными или птичьими.
Каждый актер может это сделать. Но в
качестве исходного пункта, а также,
что очень важно, и в обычной жизни он
должен обладать своим собственным
голосом с естественным, органичным
базовым регистром. Наша природа все
равно отомстит нам, если мы будем
совершать над ней насилие, насилие над
тем, чем мы являемся в действительности.
Преодолевать себя, превышать себя?
Да. Но нельзя при этом делать вид, что
мы не то, что мы есть на самом деле, что
мы какие-то иные. Потому что в последнем
случае природа — или организм — пошлют
нам в ответ лишь болезни и страдания.
Вся
наша работа, вся многолетняя практика
нашей группы происходили не в пустоте.
Мы совместно изучали разные явления в
области голоса. Я проводил беседы и
консультации с разными специалистами,
наблюдал актеров в разных странах.
Прослеживал
153
также
то, какими способами люди, относящиеся
к разным цивилизациям, культурам и
языкам, оперируют телом в тот момент,
когда оперируют голосом.
Я
расспрашивал разных знатоков, профессоров
в области вокала и вообще голоса, и
встречался с большими неожиданностями.
Некоторые сведения мне удавалось
получить опосредованным путем. Так,
например, дошли до меня сведения от
человека, бывшего великим
знатоком-профессором и открывшего
некоторые важные органичные вещи в
природе голоса. Через его учеников
(которые, кстати, почти полностью
уничтожили его открытие), идя как бы по
его следам, по своего рода руинам,
обломкам, я приближался к тому, что он
знал, и извлекал то, что его учениками
было забыто. Какие-то вещи я открывал
благодаря скромным
преподавателям-«голосовикам», мало
известным в театральной среде столиц
или попросту работавшим на периферии,
в провинции. Учительница музыкальной
школы в Ополе, например, заметила
важные вещи в связи с употреблением
гласных, а также резонаторов (хотя в
последнем случае она считала, что
существует только два традиционных
вида: резонатор «маски» и «грудной»
резонатор). Но и это было немаловажно,
тем более что она знала: можно
парадоксальным образом менять местами
их доминанту и благодаря этому
достигать их симультанности.
Потом
наступила пора наблюдений в других
странах, прибавились материалы.
Например, я наблюдал способы работы
китайцев в классической опере: они
изучают голос не каким-то сознательным
образом (доктор Линь был исключением),
а повторяют изо дня в день одни и те же
типы движений и голоса, уже вписанные
в традицию роли. Но и там тоже случались
вещи поразительные. Например, однажды
кто-то из них сказал мне: «Рот, пожалуй,
следовало бы иметь вот тут», указав
этой странной фразой на возможность
существования самых различных
резонаторов, что, впрочем, более детально
и точно определить или сформулировать
он не сумел...
Какие-то
сведения мы почерпнули с граммофонных
пластинок. Например, манера пения у
Армстронга. Слушая его, я пришел к
убеждению: считать, что ключ характерности
его пения был только в хрипе, —
ошибочно; у жителей Африки можно заметить
тот же тип пения. Возможно, это очень
старая традиция. Как он пел? Его пение
подобно «напеву» тигра. Тот же самый
тип пения я слышал в некоторых
восточных театрах, там, где играли одни
только женщины (исполняя также и мужские
роли) и где все они прибегали
исключительно вот к такому голосу со
звериными резона
154
торами.
Когда я их спросил: «Что послужило
образцом для вашего голоса?» — они
ответили: «Так поют все дикие звери».
Такими
путями шаг за шагом я смог собрать
основательный материал, а также кое-что
открыть. Каков же результат этих
исканий?
Вероятно,
надо начать с того, что называется
поддержкой голоса в разных оперных
школах, а в особенности в так называемой
итальянской опере. Принято говорить,
что во время пения надо иметь «поддержку».
До сегодняшнего дня на разных европейских
оперных площадках не редкость певцы и
певицы, любящие держать в руке
платочек, а сами руки — на середине
живота. Этот платочек — дань давней
условности, а также реквизит. За этим
стоит определенная традиция, идущая
от певцов итальянской оперы, веривших
в то, что во время пения следует
пользоваться брюшным дыханием и после
вдоха, захватив воздух, следует сомкнуть
брюшные мышцы. В тот момент, когда в
брюшную область вошел уже максимальный
объем воздуха, ее следует подпереть
руками, «сомкнуть», если мы собираемся
петь или произносить речи. Тогда
воздух будет с силой нестись оттуда, и
эта сила будет нести голос. Чтобы
закамуфлировать эту чисто техническую
операцию, использовали маскирующий
прием — платочек. Впрочем, большинство
певиц уже давно позабыло, по какой
причине они держат руки с платочком на
животе.
В
Пекинской опере я мог наблюдать, как
актеры — даже самые юные, восьми- и
девятилетние дети — работают с сильно
затянутыми на животе поясами. Когда
я спросил, зачем это нужно, мне ответили,
что так лучше работается. Думаю, что в
конечном счете причина та же самая:
стиснуть брюшные мышцы призван пояс.
Когда вдох уже сделан, то этот напор
воздуха изнутри наружу, это сокращение
и это напряжение брюшных мышц производятся
сами собой. Однако здесь это более
органично, чем сознательная манипуляция,
практикуемая в итальянской опере. В
общем же и те и другие исходят из того,
что существуют возможности «подпорки»
голоса. Но обязательно ли это?
Мне
часто приходилось слышать утверждение,
что актерам следует практиковать
дыхательные упражнения, почерпнутые
из хатха-йоги. Мы уже знаем, что
вмешательство в дыхание небезопасно.
Но так как в подобных вопросах все лучше
проверять на практике, изучать
и тестировать, и не
верить на слово
даже самим себе, то мы пробовали и это
тоже. Не хотел бы тут слишком подробно
описывать все эти упражнения, хочу
только сделать выводы. Дыхательные
упражнения в йоге ставят своей целью
уничто
155
жение
дыхания. Здесь то же самое, что и во всех
упражнениях хатха-йоги: в текстах,
поясняющих и трактующих хатха-йогу,
повторяется постоянно, что ее целью
является задержание процессов дыхания,
мышления, некоторых других процессов.
И в самом деле, люди, занимающиеся
под контролем специалистов, следуя
старым техникам и длительное время
тренируя дыхание, могут его замедлить.
Нельзя сказать, чтоб они не дышали
вообще, но они дышат намного медленнее,
чем обычно. Процессы жизни не прекращаются,
но в значительной степени замедляются.
Но
вот только каков же конечный аспект
этих упражнений? Органичный результат
очень близок зимней спячке животных.
Наблюдение за животным в состоянии
такой спячки обнаруживает, что оно
дышит, но дыхание его сильно замедлено;
оно почти не шевелится и, если так можно
сказать, почти лишено всякого восприятия.
Какой же цели может служить приложение
этих упражнений к актерам, коль скоро
сама материя их работы полярно
противоположна «спячке»?
Каким
образом упражняются в хатха-йоге?
Начинается с контроля длительности
вдоха и выдоха. Ищут возможности вдыхать
медленно, а выдыхать еще медленней. Но
чтобы выдыхать намного медленней,
надо наполовину сомкнуть гортань. А
потом ищется пауза между вдохом и
выдохом; эта пауза с каждым днем должна
все удлиняться и удлиняться. И чтобы
сделать ее еще более долгой, гортань
надо уже совсем, по-настоящему закрыть
— не наполовину, а полностью. После
чего ее открывают наполовину, чтобы
медленно впустить воздух. Потихоньку
считают, стремясь удержать точный ритм
между вдохом, паузой и выдохом. Идя
таким путем, приходят к предельному
контролю всего процесса. У актера все
это может привести только к блокированию.
Я не отвергаю техники хатха-йоги,
если ее применяют в каких-то иных
целях,
но применение ее актерами — абсурдно.
Не могу понять, как некоторые специалисты
готовы применять к кому бы то ни было
совершенно безответственным образом
технику, вызывающую блокады и
заболевания, не изучив предварительно
ее возможных последствий. Известно,
чтобы оперировать голосом, надо
иметь дыхание широкое, открытое,
естественное. Можно обращаться к разным
техникам. К тому же распространено
мнение, что вообще необходимо
тренироваться. Но так как в этой области
точно выработанных упражнений не
существует, то склонны брать и берут
что угодно, лишь бы готовенькое, хотя
бы это и была психофизическая техника,
принадлежащая совершенно иной культуре,
служащая совершенно иным целям. Это
безответ
156
ственно.
Польза от подобных голосовых упражнений
— всего лишь миф.
Нет
сомнения, выдох
несет голос.
И несомненно, это — действие
материальное, а не какая-то метафора
или что-то неуловимое. Именно выдох
несет голос, без сомнения. Но чтобы он
мог нести голос, выдох должен быть
органичным и открытым. Гортань должна
быть открыта. И достичь этого посредством
тех или иных технических манипуляций
с голосовым аппаратом — невозможно.
Тут, вероятно, есть только один совет,
который можно дать актерам: не
экономить воздуха.
А тем временем то, что им прививается,
что им рекомендуется в школах — нечто
противоположное. Их учат, как надо,
задерживая, сберегать воздух, как
достигать долгого выдоха; учат разным
упражнениям со счетом и тому подобному.
Практикуется такой тип обучения актеров,
который вызывает затруднения с
голосом.
Воздух
надо набирать тогда, когда его не
хватает. Есть актеры, которые — по
причине ли чрезмерной нервной возбудимости
или увлеченные тренингом — без устали
производят вдох. Им надо сказать: «Зачем
делать вдох, если это не нужно? Так ведь
можно только задохнуться. Зачем
вмешиваться в свое дыхание?» С другой
стороны, есть актеры, которые в процессе
речи выдыхают лишь малую часть воздуха;
таким путем они закрывают свою гортань
наполовину и тоже начинают «задыхаться».
Им надо сказать: «Именно воздух несет
голос. Пользуйтесь воздухом. Не экономьте
его. Вдыхайте воздух тогда, когда это
нужно, а потом не экономьте его. Это он,
воздух, работает, это не голосовой
аппарат, а ваш выдох. Если хотите
донести свой голос как можно дальше,
пользуйтесь воздухом, выдыхая его
как можно «дальше», вот до того самого
места, до которого вы хотите его донести,
до того самого места — воображаемого,
неправдоподобно далекого, фантастического,
вот так, выталкивайте из себя воздух
голосом, выдыхайте! Не экономьте его».
Огромным
событием в наших исканиях на этом
поприще стало открытие
резонаторов.
Возможно, слово «вибраторы» было бы
точнее, поскольку с научной точки зрения
это, пожалуй, не резонаторы.
Уже
в театральном институте, будучи на
актерском факультете, я научился
тому, что актеру надо уметь применять
«маску». Что такое «маска»? Это та часть
лица, которая охватывает лоб, виски,
череп и скулы (щеки), вся та часть, на
которую когда-то актеры накладывали
маску. (Кстати, античная маска усиливала
го
157
лос.)
В современном драматическом театре
актер пользуется этой частью головы —
«маской» — как своего рода естественным
резонатором; и в самом деле, когда
актер говорит, посылая голос через
эту часть головы и лица, то слышна
какая-то вибрация, которая также
ощущается, если на голову ему положить
руку (но не на скулы, не на лоб, а именно
на голову). «Маска» связана с довольно
старой традицией европейского театра,
но актеры, пользующиеся этим
резонатором, в целом никаким иным не
пользуются. Тем самым сложилась и
существует некая достаточно определенная
окраска, некий характерный вид вибрации
голоса драматического актера. Эта
вибрация обладает одновременно и
чертами некоего как бы повышенного
благородства (что невероятно забавно),
и некой повышенной звучностью. Этот
вид голоса, резонирующего «в маску»,
легко заметить, к примеру, у тех английских
актеров, что и до сегодняшнего дня
стараются играть Шекспира в манере XIX
века.
В
некоторых вокальных школах (более
близких оперным) можно наблюдать,
как применяется также и другой тип
резонатора — грудной. Он приводится в
движение тогда, когда певец обладает
низким голосом, и поэтому пользуются
им преимущественно басы. Обладатели
теноров прибегают скорее к «маске».
С
первых шагов работы в театре я ощущал
неприязнь к такому, типично актерскому,
голосу. Мне в нем чувствовалось именно
«актерство».
Давайте
приглядимся к тому, каким образом
говорят люди в разных странах, из этих
наблюдений можно вывести интересные
заключения... Как, например, говорят
китайцы? Порой они издают очень
резкие звуки, способные производить
на нас впечатление чего-то
искусственного. Однако и в их случае
можно обнаружить естественный
вибратор — тут скорее вибрируют затылок
и подзатылочная точка. Существует,
следовательно, и такая возможность.
Можно искать, какими способами ввести
в состояние вибрации эту точку. Это
доступно также и европейцу, так как эта
точка является деталью и его анатомического
строения. Я искал этот вибратор
посредством слов, звучавших для меня
особенно «по-китайски»: «Кинг, кинг».
Искал, как бы забраться голосом как
можно выше, намного выше, чем это вообще
возможно. Сначала: как произносить
это губами, потом — носом, потом — лбом,
в конце концов — предельно высоко,
настолько, насколько это возможно,
верхом черепа, чтобы в конечном итоге
«атаковать» затылок: как бы наколоть
его иглой изнутри и проколоть эту
затылочную точку. И тогда получалось
высоким напевом: «Ки,
158
ки».
Голова при этом находится не просто в
обычном, прямом положении, а скорее
так: затылочная часть шеи напрягается
и вытягивается — вверх и вперед.
Возникает вибрация сзади черепа — ее
можно проверить прикосновением.
В
восточнославянских языках чаще
пользуются животом.
И
можно предполагать, что именно он и
дает вибрацию. Вибрацию животом
можно заметить и у полных, тучных людей
(или у японцев, тренирующих «харе» —
живот как центр тяжести), которые
как бы базируются на животе, как бы
опираются на него. Вспомним и Будду с
его большим животом... Такие люди
«располагаются» на животе, пользуясь
им как вибратором. Похожим голосом
пользуются коровы. Я искал достижения
этого эффекта с актерами следующим
образом. Предложенная позиция: принять
положение коровы (но не на четвереньках),
то есть на расставленных ногах, с
тяжелым животом («брюхом»), поданным
вперед. И исторгать из себя голос,
направленно идущий вниз, по ассоциации
с протяжным мычанием коровы. Вот тогда
они прибегали к брюшному вибратору.
А
как говорят немцы? Может быть, я не
совсем объективен, но мне хотелось бы
прежде всего нащупать путь к поиску.
Немецкий язык у меня ассоциируется
с зубами.
Именно зубы произносят все звуки в
«Auf
Wiedersehen». Ассоциация
из животного мира — пес, волк. Мы
разрабатывали упражнения для речи
зубами. Так, как если бы пес или волк
заговорил по-человечески. Кладя руку
на челюсти, на губы актеров, пользовавшихся
таким резонатором, я заметил, что
даже зубы находятся в состоянии вибрации
— очень тонкой, но очевидной. Возможно,
если быть еще точнее, это не зубы, а
челюстные кости.
Следующий
— кот. Каким образом кот издает звуки,
какими путями проходит его голос? Кот,
когда он мяучит, находится в движении,
двигается его позвоночник.
Я выработал и выполнял вместе с актерами
упражнение «говорения позвоночником»
— так, как это делает кот. И оказалось,
что и в самом деле здесь не просто
движение. Позвоночник говорит.
Я
изучал, каким образом можно пользоваться
разными частями грудной клетки,
способными быть вибраторами. Впоследствии,
когда уже освоено использование грудной
клетки, можно научиться посылать импульс
назад, в верхнюю часть позвоночника,
и тогда вы начнете говорить так, как
если бы ваш рот был расположен
поблизости шейного
круга.
Вот и еще один, совсем иной, вид голоса.
Положив руку в том месте, я убеждался,
что там вырабатывается вибрация.
Тогда я задался вопросом: нельзя ли
соз
159
дать
ее также и в средней
части позвоночника?
Я пел так, как если бы мои поющие уста
были расположены именно там. И тогда я
заметил, что это возможно. У актера,
который искал того же, я рукой
почувствовал вибрацию. И вместе с тем
голос снова был иным. Я искал того же
эффекта в крестце,
начиная с области живота и идя к
крестцу. Результат: рот на этот раз
находился как будто бы именно там.
Там существует какая-то материальная
вибрация кости.
Почти
повсюду в теле, там, где мы начинаем
пользоваться вибраторами, начинается
вот такая материальная вибрация.
Нередко люди, слышавшие кое-что о
наших вибраторах — в форме ли легенд
или в виде сплетен, — считают, что здесь
все дело в каком-то субъективном
феномене. Вовсе нет. Материальная
вибрация существует фактически.
Даже в брюшной области. Именно поэтому
и следует, быть может, говорить о
«вибраторах», а не о «резонаторах»,
поскольку в брюшной области резонатор
(с научной точки зрения) невозможен,
там нет кости. Однако вибрация там
существует. Если применять брюшной
вибратор, то можно в этом месте ощутить
вибрацию.
В
поисках разного типа вибраторов я
когда-то обнаружил их в собственном
теле двадцать четыре. Дело обстоит
таким образом, что при возникновении
каждого вибратора одновременно
создается вибрация всего тела, но
ее центр совпадает с определенным
вибратором; там дрожь сильнее всего.
Однако, по правде говоря, все тело должно
быть одним огромным вибратором. Актер,
вовлеченный в действие полностью и
целостно, становится, не
думая об этом, одним огромным вибратором.
Когда-то
мне казалось, что достичь этого можно
механическим путем.
Каким
образом можно объединять вибраторы?
Парадоксальным. Например, если
пользоваться низким голосом, включая
при этом черепной вибратор, то одновременно
будут действовать вибраторы черепа
и грудной клетки. Если же прибегать к
высокому голосу и пускать в ход грудной
вибратор, то тоже будут одновременно
действовать два резонатора: грудной и
черепной.
Мы
применяли вибраторы со всей возможной
предварительной продуманностью.
Актеры ощупывали самих себя и искали
способы достижения материальности
вибрации. Найти их можно достаточно
быстро. Шаг за шагом вместе с актерами
мы открывали все больше и больше
резонаторов. Но потом у меня появились
сомнения. С одной стороны, я заметил,
что благодаря всему этому голос
актера становится сильнее, что актер
способен достигать
160
таких
же эффектов, как Има Сумак: добиваться
голоса очень высокого и очень низкого;
голоса чрезвычайно разнообразного,
как бы издаваемого различными людьми
и животными. И вместе с тем была во всем
этом какая-то тяжесть, механичность,
даже какой-то холод, хоть и не хотелось
бы так говорить, но уж во всяком
случае — какая-то автоматичность; в
нем не было жизни. Я заметил, что
актеры могли применять в работе, ища
те или иные вокальные формы, заранее
обдуманную окраску голоса. Но когда
они начинали действовать всем своим
существом, возникало нечто совершенно
иное, это не были уже сознательно
применяемые вибраторы. Даже случалось
порой и так, что из-за вибраторов,
которыми они хотели в тот момент
сознательно воспользоваться, блокировались
органические процессы.
На
этом этапе исканий я задавался вопросом
о причинах: почему их голос, хоть и
был сильным, звучал как бы искусственно?
В один прекрасный день я понял, что —
совсем на других путях — они совершают
все ту же старую ошибку. Наблюдают за
самими собой. Начинают вторгаться в
органический процесс. Правда, все было
более естественным, чем в случае, когда
они наблюдали за голосовым аппаратом:
теперь наблюдение шло за всем телом
или за какой-то его областью, поэтому,
кстати, голос и был сильнее. Не только
сами вибраторы раскрыли разные типы
голоса, но и то, что актеры отказались
от наблюдений за голосовым аппаратом,
от контроля над ним, сыграло свою роль.
Контроль над телом здесь оказывается
более естествен, но тем не менее это
все же самонаблюдение.
Стремясь
воспользоваться голосом диких животных,
«голосом Армстронга», мы пускали в ход
вибратор гортани.
Гортань тоже может служить вибратором,
но лишь при условии, что она работает
как бы сама собой, органично. Если же
актер силится вызвать в себе действие
этого вибратора с заранее обдуманным
намерением, как мы поступали с другими
вибраторами, он начинает хрипнуть. И
вот, чтобы пустить в ход вибратор
гортани, мы стали разыгрывать этюды,
выполняя в них роли самых различных
зверей. Тогда я заметил, что и актеры,
и я сам способны применять этот вибратор
без всякого труда. И вместе с тем этот
«дикий» резонатор, названный нами
«звериным» вибратором, вибратором
тигра, был не так тяжел и автоматичен,
как другие.
Тогда
я задал себе вопрос: отчего так происходит?
Несомненно, оттого, что применять
этот вибратор с заранее обдуманным
намерением нельзя. К примеру, я просил
двоих актеров в паре поискать, каким
путем они могли бы вызволить в себе
«тигров» и то
11
- 7475
161
му
подобных «диких зверей», вызволить в
состоянии игры или борьбы, или еще
какого-нибудь действия, происходящего
«перед лицом» чего-то или кого-то. То
есть им надо было глубинные импульсы
вывести наружу.
И
было это началом исканий в совершенно
ином направлении. Я заметил, что если
постараться создать вовне эхо,
то
можно без всякой предварительной
обдуманности и подготовки пускать в
ход вибраторы. Если вы начинаете свою
речь, обращаясь к потолку (не поднимая
головы вверх), то сам по себе освобождается
черепной вибратор. Однако действие
это не должно быть чем-то субъективным;
эхо должно возникнуть объективно, его
надо услышать. В таком случае позиция,
которую мы занимаем, и наше внимание
направлены не на нас самих, а вовне: мы
слушаем эхо. Это эхо должно быть
совершенно реальным, а голос вместе с
тем должен быть обращен к потолку. Если
этого оказывалось недостаточно, я
еще помогал актеру тем, что говорил
ему: «Губы у тебя на голове».
Потом
я заметил, что если хочешь услышать
эхо, идущее от пола, из-под собственного
тела, то надо искать всем своим телом
определенную специфическую позицию:
ноги слегка расставлены, живот
активен. Если актеру еще подсказать,
что губы у него на животе или под животом,
самопроизвольно включается брюшной
вибратор.
Если
же, в свою очередь, искать эхо, отдающееся
от стены, расположенной впереди и
достаточно отдаленной, то начинают
функционировать резонаторы грудной
клетки. Тогда можно сказать актеру:
«Твои губы в груди». А если тот же импульс
искать и посылать назад, чтобы создать
эхо, отдающееся от стены, расположенной
достаточно далеко позади, и эхо будет
реально, то в качестве резонатора
начнет работать часть позвоночного
столба и спины.
Самим
фактом, что действия производятся в
разных направлениях в реальном
пространстве, создаются условия, при
которых разные вибраторы начинают
работать сами собой. Голос уже не
является автоматическим, жестким,
тяжелым. Он — живой. Все внимание актера
обращено вовне, он слушает эхо извне,
а это так естественно. Ведь актер не
может полностью избежать этой склонности
— вслушиваться. А тут он таким образом
может слушать свое эхо. И в этом случае
процесс может быть органичным. Конечно,
в двух моментах опасность остается.
Желая вызвать эхо со стороны потолка,
обычно задирают голову вверх, и таким
образом напря
162
гаются
все мышцы горла: в
этой позиции очень легко закрыть
гортань.
Актеру тогда надо сказать: «Нет-нет,
говори не обычными твоими губами, а
теми, что у тебя на макушке».
Однако
я заметил, что и достигнув умения слышать
эхо, актеры склонны и способны все
же делать кое-что автоматически. Во
время стажировок, которые я проводил
в разных странах, мне приходилось
наблюдать такое явление: стажеры
начинали твердить одни и те же слова.
В случае упражнения с потолком —
«потолок, потолок», в случае упражнения
с полом — «пол, пол...». Возникал
автоматизм. Состояние, в которое впадал
актер, становилось бесплодным. Как
избежать этой тенденции, этого греха?
Путем поиска живых
ассоциаций.
Надо сказать ему: «Там, в глубине,
там, в пропасти, — там твой друг...»
Большое
значение имеют те выводы, которые можно
сделать, наблюдая и слушая пение или
призывные крики людей, выросших и
воспитанных в разных пространственных
условиях. Я обратил на это внимание. К
примеру, крестьяне-горцы, переговариваясь
на дальнем расстоянии, высвобождают
свой голос самопроизвольно. Но когда
я говорил актеру: «Говори по направлению
к той стене, но намного дальше. Это гора.
Говори в сторону стены, но кому-то, кто
находится далеко за ней, как за горой»,
— актер начинал кричать. Нет! Горцы не
кричат, они переговариваются через
долины.
Я
искал разные ассоциации в мире зверей:
собак, коров, кошек, в мире птиц и
других живых существ. И тогда я заметил,
что актеры не столько склонны высвобождать,
«выпуская на волю» из своего человеческого
тела разнообразных животных, сколько
попросту изображать их, играя на
четвереньках. А значит, снова возникает
своего рода поиск убежища, бегство от
задания, его заменитель. Можно
создавать для актеров и какие-то другие
ситуации. С одним актером, например, я
вел поиск через ассоциацию с птицей,
сидящей на его теле. «Вот сейчас она
прогуливается по твоей груди. Пой ей.
А сейчас она клюнула тебя в голову, под
затылком...». И тому подобное.
Потом,
например, был такой этюд, где актер
искал и нашел некий род связи, сближения
— не сексуального, но все же телесного
— с женщиной из своей подлинной жизни,
которую здесь он отыскал как воображаемую
партнершу. Я говорил ему: «Пой для нее,
вот сейчас она положила руку тебе на
голову». Тогда его голос высвобождался
и звучал через черепной вибратор. Я
говорил ему далее: «Она коснулась твоей
груди...» — высвобождались грудные
резонаторы. Так, точка за точкой,
органически включались
11
163
разные
резонаторы. И не было тут автоматизма.
Все происходило только благодаря живым
ассоциациям.
Оставалась
еще одна важнейшая проблема — проблема
физических импульсов. Нередко мне
приходилось наблюдать у актера,
обладающего достаточно естественными
голосовыми реакциями, что в каких-то
конкретных условиях они, эти реакции,
оказываются опережающими по отношению
к
импульсам тела;
а ведь импульсы с точки зрения
органического порядка, как это случается
в жизни, должны
предшествовать голосу.
Самый простой пример: кто-то вознамерился
стукнуть кулаком по столу и крикнуть:
«Хватит!» В жизни человек сначала
ударяет по столу, потом кричит. Интервал
между действием и криком может быть
малым, очень малым, но порядок именно
таков. Актеры поступают наоборот:
сначала кричат, потом стучат (реагируют
телом). Я обратил внимание, что в
таком случае голос заблокирован.
Попросил, чтобы поступали в обратном
порядке, и заметил, что, когда физическая
реакция опережает голосовую, все
органично. Но даже в этом упражнении
заложено немало опасностей: актеры
кричат, даже орут, им кажется, что крик
высвобождает голос, они совершают
резкие движения, колотят кулаками и
т.п. Искать надо без нажима, без
напряжения.
Можно
достигнуть вибрирующего голоса,
вызывающего эхо во всем пространстве,
— по ассоциации с растениями в поле,
по ассоциации с ветром... Этюды могут
быть разными, но — в пространстве.
Можно
воздействовать на актера «извне»,
«снаружи»; можно извне производить
разные манипуляции с его горлом,
диафрагмой, позвоночником и так
далее и вызвать таким путем реакции
тела, несущие голос. Так можно высвободить
его абсолютно органичные импульсы.
Но можно таким путем причинить много
зла. Считаю своим долгом об этом сказать,
потому что это факт объективный.
Голос можно открыть снаружи. Это
небезопасно, но это возможно. Почему
возможно? Потому, что через различные
телесные стимулы, применяемые
снаружи, можно вызвать реакции всего
тела. Возникают импульсы,
идущие изнутри тела,
из его недр, и предваряющие реакцию
голоса, даже неартикулированную. Именно
эти импульсы несут голос.
Можно
освобождать все самые разнообразные
типы голоса посредством различных
ассоциаций, порой очень и очень личных,
даже интимных. Однако, чтобы не
опустошиться, не подойти к грани
бесплодности, мы не должны в упражнениях
заходить
164
слишком
далеко, в область излишне интимных
исканий. Потому что тогда можно как бы
спровоцировать некую разновидность
лицемерия. В принципе, интимное
признание бывает нужно только в
творческом процессе. Во время упражнений
не следует углубляться в интимные
области, если они, конечно, не выявятся
сами собой. Ассоциациями, высвобождающими
импульсы, являются обширные
амплификационные* поля с животными,
растениями, с почти фантастическими
образами, картинами. (Например: ты
становишься длинным-предлинным, или —
крошечным, или — гигантом и тому
подобное.) Все, что вызывает ассоциации
и направлено в пространство, — все это
высвобождает голос. Высвобождает —
особенно в этюдах — не какие-то холодные
импульсы, а искания в поле наших
собственных, личных воспоминаний,
нашего тела-памяти. Вот что создает
голос. Поэтому существует фактически
только одна проблема: каким образом
высвободить эти импульсы тела-памяти?
Или более того — тела-жизни? Невозможно
работать голосом, не работая телом-жизнью.
Поэтому
теперь я знаю гораздо больше о том, чего
не следует делать с голосом, чем о том,
что с ним следует делать. Но это знание
— чего не следует делать, — по-моему,
намного важнее. А именно: не
следует производить голосовых упражнений,
голос следует применять в упражнениях,
вовлекающих в действие и охватывающих
все наше существо. В таких упражнениях
голос высвобождался бы сам по себе.
Возможно, надо говорить и петь, когда
работаешь самым обычным образом —
физически. Не надо работать голосом.
Надо работать телом. Знаю также, что не
следует работать голосом (и «над
голосом») ни в одной из жестко
установленных позиций: все исходные
и ключевые позиции актеров, работающих
над голосом, блокируют его. Все эти
симметричные, геометричные, неподвижные
или снабженные автоматическими
движениями позиции — бесплодны.
В
так называемой итальянской опере все
вышеназванное как раз задействовано,
ибо ее певцы почти неподвижны, они, как
правило, принимают одни и те же позы и
посему могут придерживаться
определенной автоматической, внешней
«подпорки» для голоса. Они могут также
пользоваться определенными типами
дыхания, так как все происходит по
принятым правилам: и сам голос
соответствует принятым правилам, и все
остальное тоже. Все там геометрично,
подогнано
под симметрию, и голос также
оказывается, если так можно сказать,
геометрическим, в нем
* От
лат. amplificado
—
расширение.
165
нет
непредсказуемости, в нем не найти этой
естественной, непре- дугадываемой
линии.
Понял
я также, что, когда от актеров требуется
работа всем телом, они, пользуясь в
этом случае голосом, легко начинают
прибегать к предварительно обдуманным
движениям. Существуют вообще голосовые
школы, базирующиеся на этом принципе.
В некоторых театральных школах и в
центрах вокального обучения применяется,
к примеру, во время голосового тренинга
нечто вроде гимнастики. Но это упражнения
для глухих. В подлинном смысле слова!
Так в школах для глухонемых ищут разные
способы, как научить их пользоваться
голосом; для различных гласных и
согласных ищутся различные телодвижения,
чтобы посредством таких движений помочь
им высвободить голос. Но прислушайтесь,
каков голос глухих: он искусствен. И
вот такой именно голос стремятся
привить актерам. Что за абсурд! Все, что
автоматично, все, что механично, рождает
лишь затруднения у актера.
Если
вы хотите высвободить голос, не следует
работать над голосовым аппаратом,
то есть не следует фиксировать своего
внимания на его работе. Надо работать
так, как если бы пело само тело, как
если бы говорило само тело.
Ибо
чем, по сути, является голосовой аппарат?
Это всего лишь место, через которое
«нечто» должно пройти, всего лишь
коридор. Не более того. Мы не должны
фиксировать своего внимания на своем
теле, уже это ошибочно. Голос
является продолжением нашего тела
в том же самом смысле, что и наши глаза
или уши, или наши руки: это орган, часть
нас самих, продолжающий нас вовне,
наружу, и который, по сути, является
органом абсолютно материальным,,
им можно коснуться кого-то или чего-то...
Можно
путем определенных ассоциаций —
возможно, и не слишком интеллектуальных,
но зато и не надуманных, а совершенно
простых, существующих на уровне тела
— найти голос-шпагу, голос-трубу,
голос-тромбон. И тогда он будет острым,
как шпага, длинно-долгим, как труба, или
широким, как тромбон. Это и в самом
деле материальная сила. Вот я и заметил
в конце концов, что попытки выполнять
голосовые упражнения лишь множат
затруднения и сложности. Актеры не
должны выполнять голосовые упражнения,
также как не должны выполнять и
упражнения дыхательные.
Но
в таком случае, надо ли им вообще работать
в этой области? Несомненно. Но как?
Существует формула Гиппократа: «Primum
поп
посеге»*.
Они должны петь, но при этом должны вес-
* Primum
non
посеге (лат.)
—
Главное — не навреди.
166
ти
себя
так, как ведут себя на селе крестьяне,
когда поют. Актеры должны петь, занимаясь
уборкой помещения или чем-то, что их
забавляет. Они должны, кроме того, играть
разными звуками. Как, например, создавать
пением различные пространства, как
создать пением собор, или коридор, или
пустыню, или лес? Они должны голосом
продолжать свое существование, продлевать
его, но без технических манипуляций.
Я
заметил также, что в определенные
периоды следует производить проверку,
проводить своего рода тестирование,
чтобы выявить, где актер блокирует
свои голосовые реакции и каким образом
он это делает. Надо искать, как высвободить
органический голос, голос с открытой
гортанью и т.п. Но вслед за этим уже не
следует работать по линии выполнения
намеренно, специально запрограммированных
упражнений. Надо искать такие этюды,
где тело-жизнь способно продлиться,
продолжиться в голосе. Вот и все. А
значит, надо выполнять этюды, включающие
в себя воспоминания, мечты, фантазии,
взаимоотношения и связи с партнерами
(одновременно — и «по жизни», и «в
мечтаниях», и с партнерами- коллегами
в группе), этюды, высвобождающие
тело-память, получающие свое
продолжение в пространстве через голос.
То есть этюды
с телом-жизнью,
где поется само собой, где что-то
говорится — тоже само собой и где
вы ищете общения.
Надо
всегда избегать таких опасных вещей,
как крики и визги; надо избегать
самообмана, возникающего в автоматическом
повторении слов или движений,
имитирующих живые импульсы, но фактически
являющихся лишь движениями (а не
импульсами), заранее обдуманными,
вызываемыми внешним образом,
контролируемыми мозгом (контролируемыми
не в том смысле, что должен быть
исключен хаос, а в том самом смысле, в
каком разум делит нас, «располовинивает»
на ведущую мысль и на тело — его
марионетку).
Пойте,
делая домашнюю работу, пойте, делая
уборку или втянувшись в игру, когда
ваше тело занято чем-то. Пойте, чтобы
лучше проделать какие-то действия
чисто физически.
В
работе (в теле-жизни, в этюдах) продлевайте
себя речью, обращенной к кому-то, кто
находится перед вами, к какому-то
воображаемому партнеру или к товарищу
по вашей игре — он будет действовать
подобно экрану, на который проецируются
партнеры из жизни. Те, которые были,
и те, которые будут. Партнер тут неизбежен.
Без него продолжения себя в пространстве
не существует.
Может
показаться, что все это легче, чем
упражнения с голосом. Нет. Это намного
труднее,
потому что тут нет рецептов. Каж
167
дый
работает индивидуально.
У каждого совершенно иные, свои проблемы,
совершенно другая натура, совершенно
другое тело-память, другое тело-жизнь
и другие возможности.
Кроме
того, найденное сегодня — преодолимо
завтра.
И не по формуле: «не повторяться». Скорее
— чтобы двигаться собственным путем,
оставляя позади себя то, что уже найдено
и познано. Сильнейшим искушением для
актеров, как, впрочем, и для всех людей,
является поиск рецепта. Такого рецепта
не существует.
Хочу
ответить на некоторые вопросы: мне
регулярно задают их во время стажировок,
рабочих встреч и тому подобного. Вопросы
эти касаются практической работы,
которая к тому же только лишь началась,
а следовательно, не дошла еще до той
стадии, где «это» уже происходит или
где «это» уже найдено и существует. То
есть здесь еще действует опасное
стремление «узнать, как это делается».
Первый
же вопрос, который я слышу почти каждый
раз, следующий: «Как применять
вибраторы в спектакле?» Ответ таков:
не думать о вибраторах, когда вы
находитесь уже в процессе «творения»
или когда начинаете его. Потому что
тогда существуют всякие иные проблемы:
исповедь, тело-память, тело-жизнь.
Неизведанные проблемы. Но не
технические проблемы. Если искать
формальные эффекты, можно с полной
сознательностью применять разные
вибраторы. Но только для того, чтобы
создать некий, в высшей степени точный
эффект, являющийся исключением в
органическом потоке. Я убежден, что в
творческой работе обо всем этом лучше
забыть.
Второй
вопрос близок первому: «Как работать
голосом в спектакле?» Не работать
голосом в спектакле — это же так просто.
Работать собой,
а значит — исповедью, телом, прорывом
в жизнь, которая еще не наступила,
потоком живых импульсов в русле
«партитуры». А все остальное придет
как дополнение.
Вся
эта работа с вибраторами имеет, по сути,
лишь одну цель: сделать так, чтобы актер
понял, что его голос, что наш голос не
имеет границ и что голосом действительно
можно делать все. Можно постичь
и доказать
им, что невозможное
— возможно.
А все остальное лежит в сфере импульсов.
Когда
актер становится потоком импульсов,
он применяет одновременно различные
вибраторы в разных взаимосвязях,
которые к тому же неустанно,
самопроизвольно меняются. Часто
возникают почти парадоксальные связи
между вибраторами, прямо-таки
непредсказуемые и недосягаемые
сознательным путем.
168
Это
и есть огромное богатство, намного
большее, чем все возможные и мыслимые
техники. Тело в своей полноте и
целостности действует как огромный
вибратор, перемещающий свои узловые
центры и даже направления в пространстве.
Техника
всегда намного более ограничена, чем
Акт.
Техника нужна только для понимания,
что возможности открыты, а затем только
— как сознание, призывающее к
дисциплине и точности.
В
любом ином значении следует от
техники отказаться.
Подлинная техника является
противоположностью техники в обычном
понимании. Она существует для того,
чтобы не впасть в дилетантизм, не
провалиться в «плазму». Она существует
для тех, кто от нее отказался.
1969
