Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Ezhi Grotovskij. Ot Bednogo Teatra k Iskusstvu-...docx
Скачиваний:
57
Добавлен:
11.09.2019
Размер:
3 Мб
Скачать
☆

Упражнения

Обычно, говоря об упражнениях, имеют в виду некий набор парагимнастических элементов и движений, призванных натрени­ровать ловкость актера. В пантомиме, например, считается, что надо постоянно повторять определенное число знаков—жестов и прочих «двигательных» знаков — таким образом, чтобы путем по­вторений присвоить их себе, заставив функционировать в качест­ве выразительности, присущей миму. Таков пример классической пантомимы.

В классическом восточном театре, например в Пекинской опере, в индийском театре Катхакали или в японском театре Но (хотя в последнем и в более ограниченной степени, чем в Пекин­ской опере), действительно существует определенный вид алфа­вита знаков, являющихся выразительными знаками тела. В Евро­пе, впрочем, почти всегда говорится о «знаках-жестах», что неточно, потому что не только жесты входят в их число, но также и различные, полные значения движения и позиции тела, и оп­ределенное количество вокальных голосовых знаков. Именно в классическом восточном театре по-настоящему ставилась пробле­ма: каким образом актер должен научиться набору знаков и ка­ким образом он должен потом их совершенствовать. А ведь это не двадцать и не тридцать знаков, а сотни. Актерский тренинг в та­ком театре основывается на ежедневной работе, в которой отра­батываются знаки, а также совершенствуется естественная лов­кость тела для того, чтобы в дальнейшем воплощать эти знаки уже без сопротивления; ищутся, наконец, способы снятия физи­ческих блокировок актера — в смысле некой вялости, энергети­ческой энтропии. Выполняется целая серия так называемых акро­батических упражнений, чтобы избавиться от естественных ограничений, создаваемых пространством, силой земного притя­жения и т.п.

Восточный театр выступает как бы моделью театра алфавита. Европейская пантомима в определенной степени — тоже. Это те виды зрелищных искусств, где актеры достигли относительного профессионального совершенства и где великие актеры произво­

121

дят впечатление магов. Они до такой степени являются мастера­ми своего тела — в смысле мастерства самой его профессиональ­ной лексики, — что рождается впечатление чуда. Вместе с тем, с определенной точки зрения, это порой бывает бесплодно. Можно менять комбинации знаков, менять буквы этого алфавита, но та­ким способом не открыть человеческой личности; я хочу ска­зать — не открыть актера как бытие.

В восточном театре веками все «режиссировалось» временем и традициями, а не режиссером, которого там не было. Спектакли игрались целыми столетиями. Сын заступал на место отца и вос­производил ту же самую роль в том же самом наборе знаков. Быть может, он вносил кое-какие модификации, изменив два-три зна­ка, заменив их другими. Тогда пораженные зрители говорили: «Он совершил великий переворот». Несомненно, там существует лич­ность актера в смысле его обаяния или его умелости, но — как бы сказать?., там нет исповедальное™. Восточные актеры — люди ог­ромных достоинств. Европейским актерам надлежало бы видеть спектакли классического восточного театра, чтобы понять, что значит работать по-настоящему, быть по-настоящему подготов­ленным, по-настоящему проявлять свою профессиональность. Од­нако все это уходит корнями в совершенно иную цивилизацию, и то, что для нас является в искусстве существенным — а именно выражение интимности или выявление человеческой личности, — там не существует. Существует, возможно, выразительность цело­го рода, традиция народа или его элиты. Там можно найти типы (например, Великий Мандарин), но типы собирательные, а не индивидуальные.

На примере классического восточного театра роль тренинга достаточно очевидна. Чтобы не забыть знаки тела, чтобы их совер­шенствовать, надо развивать предельные возможности тела, пре­одолевать ограничения силы притяжения (гравитации) и ограни­чения пространства. Тот же вид упражнений существует и в пантомиме. Но мы можем поставить вопрос: развивают ли эти приемы и способы работы живые импульсы тела? Нет. Весьма лю­бопытно, что многие поистине необычайные актеры пантомимы страдают тем, что их голос заблокирован, так как в их работе при­менение структурированного, «искусственного» движения блоки­рует естественные импульсы тела, а голос — продолжение им­пульсов тела. В классическом восточном театре актеры, правда, умеют оперировать голосом, к тому же с большим совершенст­вом, но голос там — искусственный. Впрочем, в том типе театра, который они представляют, все это осознано, направлено на оп­

122

ределенную цель и отмечено огромной профессиональной добросо­вестностью.

Теперь о европейских актерах.

Что делают актеры в так называемом драматическом театре, готовясь к работе? Большей частью не делают ничего, то есть по­вторяют пройденное и включаются в проигрывание роли. Это пре­небрежение к каждодневной тренировке критиковал Станислав­ский, который и предложил целую систему подготовительных упражнений, назвав ее тренингом. С одной стороны, это были ак­терские этюды, с другой — упражнения, развивающие некоторые возможности тела, голоса и артикуляции.

Станиславский был убежден, что актеру необходимы занятия гимнастикой, фехтованием и даже акробатикой. Тот, кто полон неуверенности в себе, кто трепещет перед выполнением трудно­го движения, всегда сопряженного в акробатике с определенной долей риска, будет точно так же мучиться неуверенностью и тре­петать перед кульминационным моментом роли.

Упражнения для развития каждодневных, будничных дейст­вий — типа «писание воображаемого письма воображаемым пе­ром на воображаемой бумаге» — были любимой идеей Станислав­ского, чрезвычайно ему дорогой. И для театра, который он создавал, это была разумная и эффективная идея. Однако, стре­мясь вести себя на сцене «как в жизни», актеры нередко имити­руют лишь мелкие жизненные действия и, возможно, именно поэтому быстро теряют тонкость и точность. Станиславский за­метил, что если изучать простые, элементарные движения, то внутри них можно обнаружить целую серию еще более мелких действий. Как брать перо тяжелое и как — легкое, как к нему при­трагиваться, как и на чем сосредоточивать силы руки и пальцев, чтобы его не выронить, какие манипуляции сопровождают сам процесс писания, как опираться на стол и т.п. Все эти наблюде­ния развивают точность движений, точность каждодневного, обы­денного действия. Таким образом, не теряется ни одна, даже са­мая микроскопическая деталь человеческого поведения, и в конечном счете все в целом начинает производить впечатление некоего выразительного действия, хотя в жизни оно и было этой выразительности лишено.

Станиславский, изучая какой-то конкретный аспект пробле­мы, стремился именно через точность достигнуть плодотворных результатов. Сейчас, прикрываясь его именем, нередко делают ве­щи, внешне соответствующие его исканиям, но именно — внеш­не. Подражают внешней видимости, избегая всей трудности, со­

123

держащейся в глубине. (Это все равно что силиться испытать «выс­шие ощущения» при помощи наркотика LSD.) Станиславский, например, предлагал «чувствовать предмет». Актеры иногда гото­вы бесконечно долго трогать его, чтобы получить его «подлинное» ощущение. Я смотрю на руку актера, который это делает, и вижу сплошную неточность. Обычно этому не придают значения, так как считается, что достигнуто главное — «впечатление от предме­та». Так происходит своеобразный самогипноз, психическое плу­товство с самим собой, и это почему-то считается подготовкой актера. Сущность работы Станиславского, который действитель­но умел заставить своих актеров точно овладевать конкретными, дробными физическими действиями, утрачивается: она как бы проваливается в некую психическую плазму — во «впечатление» или «чувство» от предмета. «Чувствую», «не чувствую» — вот един­ственно остающиеся критерии. И все это совершается под при­крытием имени Станиславского.

Станиславский первым заметил, что почти у каждого «зажато­го» актера всегда есть определенная точка в организме, в каждом случае иная, в которой как бы концентрируется это ощущение физической скованности, становясь центром напряжения, зажима. Это состояние может распространиться на все тело. Есть актеры, зажатые до такой степени, что они становятся почти не способ­ными к действию. Станиславский заметил, что зажим начинается всегда в определенной точке: на лбу, например, существует не­сколько мускулов, обладающих способностью сжиматься; есть они и в спине; в каком-то случае они могут поразить бедра или икры. Следовательно, от актера требуется, чтобы он умел разжи­мать эту точку, которая в свою очередь может ослабить весь про­цесс зажима. Это положение Станиславского очень важно в профессиональном плане. В практике я расширил его только сле­дующим наблюдением: существуют актеры, которые обладают определенной точкой расслабленности. Если они находятся в со­стоянии страха или профессиональной астении, они расслабля­ются вслепую и могут стать безвольными как тряпка.

Искания Станиславского были точны и направлены в ту точ­ку, где зарождается зло. Он не раз приводил пример с кошкой. Кошка мягка и расслаблена, но этому всегда есть предел. Ее рас­слабленность всегда сохраняет в себе способность эффективного и быстрого движения, она постоянно мышечно мобилизована, но лишь до той степени, которая необходима, не более того. Поэто­му Станиславский, предлагая актерам занять какое-нибудь поло­жение на стуле, а потом расслабить мускулы, в которых нет необ­

124

ходимости для поддержания этого положения (не менять позицию и не упасть) говорил: «Это в точности то, что вам необходимо в жизненных действиях, но, выходя на сцену, вы начинаете напря­гаться намного больше, чем нужно. Следовательно, задача перво­степенной важности: снять излишки напряжения, ненужные при данном типе движения, а потом искать точку, где возникает ис­кусственное напряжение». Так актеры европейских или американ­ских театров, покоряясь высокой репутации имени Станиславско­го, услышали о проблеме расслабления.

Еще до второй мировой войны — а после войны все больше и больше — в медицинской психотерапии начали применять разно­образные системы расслабления. Наиболее известна школа Шуль­ца, называемая «аутогенной тренировкой». Эта школа опирается на наблюдения и опыт системы хатха-йоги. (Станиславский тоже немного занимался хатха-йогой и под ее влиянием изучал пробле­му расслабления. Однако он не применял хатха-йоги в трениров­ке актеров.) Аутогенная тренировка школы Шульца как система определенной психической гармонизации, то есть развития спо­собности быть расслабленным, «разжатым» в психофизическом смысле этого слова, оказалась эффективной и в применении к людям современной европейской цивилизации, к людям, нахо­дящимся в постоянной зажатости, в чрезмерном напряжении бес­прерывной спешки. Аутогенный тренинг не пытается имитировать хатха-йогу, да и всякая имитация в таких случаях была бы фаль­шивой — слишком уж велика разница между европейской и ин­дийской цивилизациями. Это скорее европейский вариант хат- ха-йоги. Так как медицинское расслабление становится все более широко известным, а хатха-йога также стала модной в Европе, множество самозванных оракулов начали предлагать и предлага­ют по сей день актерам различные чудодейственные рецепты рас­слабления. И сегодня можно наблюдать во многих театральных школах Европы и Америки студентов-актеров, неподвижно рас­простершихся на полу и таким образом «расслабляющихся». Они особенно охотно принимают позицию, называемую в хатха-йоге «шавасана» (что означает «бездыханное тело»), не зная притом, что это — позиция трупа. Говоря откровенно, все это влечет за со­бой лишь неизбежное увядание тела актера, развивает астению. Я видел студентов, будущих актеров, замедленных в движениях, с полуоткрытыми ртами, с руками как плети, висящими вдоль те­ла; они слоняются таким образом, ожидая «высвобождения» экс­прессивности; им кажется также, что таким путем достигается ис­ключительное, из ряда вон выходящее психическое состояние. На

125

деле же лишь стимулируются различные типы астении. К тому моменту, когда надо начинать играть, одни из них оказываются снова зажатыми и должны опять возвращаться к расслаблению, другие остаются полностью расслабленными, астеничными, пла­вающими в полусонных ощущениях. И все это делается под при­крытием имени Станиславского...

Предложения Станиславского искать центры неестественного напряжения и ликвидировать его избыток (что было его точной профессиональной целью) вновь проваливаются, также как и в примере с упражнениями без предмета, в своего рода плазму, в некие аморфные «упражнения». Ведь каждый может расслаб­ляться, лежа на полу, это приятно, но в этом нет ничего, кроме нарциссизма. Таким делом можно заниматься часами, это своего рода алиби. Но для профессии никакой пользы, напротив — мно­го вреда. Конечно, чрезмерное напряжение должно быть ликвиди­ровано. Может быть, Станиславский и не довел анализ этой про­блемы до конца, но мне кажется, что он полностью осознавал жизнь в ее цикличности — как цепь волнообразных смен напря­жения и расслабления, которые, кстати сказать, вполне естест­венны и взаимодействуют между собой. Поэтому их трудно заклю­чить в рамки каких-то определений и совсем уж невозможно постоянно управлять ими.

Безусловно, избыток физического напряжения должен быть ликвидирован. Но избыток расслабленности — тоже. Ибо избыток расслабленности, тормозящий выразительность актера, является либо симптомом предрасположенности к игре истерической или астенической, либо попросту симптомом страха, блокирующего выразительность актера на сцене. Существует точно расположен­ная точка, для каждого своя, в которой возникают избытки на­пряжения или расслабления.

В процессе анализа этих двух элементарных примеров из «сис­темы» Станиславского можно заметить и опасности тренинга. Состояние трудно достижимое, дающее результат лишь после длительной работы в области распознавания тайников своего ре­месла, как было в практике самого Станиславского, превращает­ся в руках шарлатанов в то, что я уже назвал подобием плазмы, в то, что может быть достигнуто, как им кажется, сейчас же, без особой затраты времени и к тому же облегченным путем с помо­щью чудодейственных рецептов: ощущения предмета, расслабле­ния и других. Обманчивая надежда на рецепты, которые могут из­бавить нас от всех творческих затруднений и решить все проблемы. Но таких рецептов не существует.

126

Есть путь, требующий знаний и добросовестности, отваги и множества мелких действий. Я не хотел бы употреблять слово «усилий», речь идет именно о мелких действиях, направленных и обращенных прежде всего к нам самим. Но, с другой стороны, ес­ли мы станем думать, что существует только этот путь настояще­го движения вперед, мы можем впасть в другую опасную край­ность — в крайность бесконечного совершенствования самих себя. Дальше я это постараюсь объяснить.

А сейчас вернемся к проблеме тренировки актера. В условиях нашей культуры во всех областях творческой жизни существовало понятие того, что лично, индивидуально.

Я не согласен с теми видами тренинга, где развитие целост­ности актера считается возможным через развитие частей, раз­личных «секторов»; что уроки дикции, вокала, занятия акробати­кой, фехтованием, гимнастикой, классическим и современным танцем, элементами пантомимы могут обеспечить актеру целост­ное развитие, помочь ему обрести полноту. Такая философия тренинга очень популярна. Почти повсеместно существует убеж­дение, что можно таким образом подготовить актера к акту твор­чества. Это абсолютно ошибочно. Наиболее поразительное в нашей профессии заключается в том, что самые простые и суще­ственные истины остаются незамеченными, и поэтому часто по­вторяются одни и те же весьма значительные ошибки. Правда, ак­тер может исполнять на сцене классический или современный танец, но он не создает таким образом своего собственного тан­ца; он выполняет танец, продиктованный ему кем-то другим. По­стигая те или иные элементы пантомимы, обучаясь целой систе­ме пантомимических знаков, актер, если понадобится, должен уметь воспроизвести их на сцене. Но — обратите внимание — во всех этих случаях актеры пользуются вещами, не являющимися результатом их творческого процесса, не являющимися индивиду­альными элементами и вообще — принадлежащими другой сфе­ре. Может ли он станцевать павану? Может. Показать пантомиму? Может. Вот только где во всем этом его творчество? Творчество самого актера? Занимаясь гимнастикой, актеры чуть больше раз­вивают свое тело (что само по себе неплохо), но понаблюдайте за ними: какова жизненная, витальная, если хотите, биологическая выразительность актера, какова его выразительность как индиви­да? Актеры гибки в специфических движениях, но выразительны ли они во всех мельчайших оттенках того, что составляет приме­ты и проявления самой жизни — их собственной жизни? Нет,

127

именно это у них заблокировано. Потому-то они и производят впечатление тяжеловесности: гимнастика развивает всего лишь отдельные мышцы, отдельные силовые области тела, его мускуль­ную подвижность. Эта мускульная подвижность может найти при­менение в специфических и достаточно локальных областях: в прыжке (вплоть до сальто), в беге, в поднятии тяжестей.

Актеры, тренированные таким образом, становятся своего ро­да «першеронами» (есть такая порода лошадей-тяжеловозов), с атлетически развитыми мышцами. Любопытно, что актеры-«пер- шероны» в трудных ситуациях переживают чаще всего острый психический кризис и легко впадают в панику.

Есть актеры хоть и не «першероны», но зато типа акроба- тов-спортсменов. Они сильны, легки, мускулисты, «мужествен­ны», но все их реакции носят резкий, отрывистый характер. При всей их силе и подвижности в них нет тока живых импульсов, иногда почти невидимых, которые и делают актера способным к излучению, способным говорить — ничего не говоря; и не пото­му, что он хочет говорить, а потому, что он — живет. Гимнастика сама по себе не высвобождает тело, напротив, она как бы замы­кает тело внутри некоего количества определенным образом от­работанных движений и реакций. Достаточно усовершенствован­ными оказываются лишь некоторые движения и реакции, все же другие — недоразвиты. Тело не освобождено, тело только выдрес­сировано. Огромная разница.

Итак, гимнастика, — невзирая на то, что актеры должны быть физически тренированными и ловкими, — дает лишь блокирующий эффект. Конечно, лучше избыток специально выработанной тре­нированности, чем тотальная неумелость. Но в конечном итоге не в дрессировке отдельных «секторов» тела — путь для актера. Надо освободить тело. Дать телу шанс. Дать ему возможность жизни.

Существуют упражнения, часто называемые «пластическими» или «упражнениями жеста». Здесь, правда, актеры не повторяют одних и тех же деталей движений (если бы повторяли, то, может, и разработали бы в конце концов какую-то их область), а трени­руют эстетику жестов-движений, прекрасных, как цветы. В терми­нологии тренинга жестов часто употребляется определение «рас­цветать». Говорят: «Рука должна быть выразительна и прекрасна... Ее движения должны быть подобны волне и прекрасны...» Слова «прекрасно» и «эстетично» повторяются особенно часто. Что тре­нируется таким образом? В «Бане» Маяковского Победоносиков спрашивает режиссера, отчего он не поставил спектакля «с кра­

128

сивыми людьми среди красивых пейзажей»? Победоносиков име­ет в виду Большой театр, где можно увидеть «эльфов, цвельфов и сифилид». Вот это в точности то, чему можно научиться в упраж­нениях жеста. Можно научиться отсекать жест от тела, что само по себе очень опасно. Существует фальшивое понимание жеста: жес­ты — выразительные движения рук. Неверно представлять себе, что существуют какие-то движения рук, выразительные сами по себе. Если реакция начинается в руке, а не в недрах тела, она в результате и становится «жестом»: Актеры, впрочем, чаще всего так и делают, а это... фальшиво. Потому что, если реакция живая, она всегда начинается в недрах тела и только оканчивается в руке.

Думается, что во всех видах упражнений зло проистекает из то­го ошибочного представления, что можно якобы развить разные части тела и таким путем высвободить актера, его выразитель­ность. Это неверно. Не следует «тренироваться». Само слово «тре­нинг» — неточное слово. Не следует тренироваться ни в гимнасти­ке, ни в акробатике, ни в танце, ни в жесте. В работе, существенно отличающейся от обычных репетиций, следует дать возможность актеру соприкоснуться с тем, что является самой сутью, зерном творчества. Я мог бы долго рассказывать, каким образом мы ис­кали для этого особые типы упражнений и занятий. Конечно, сначала наши поиски были связаны с немалым количеством за­блуждений и ошибок, и мы сами еще находились под властью различных условностей и предрассудков. Был период, когда мы увлекались акробатикой, и наши актеры умели делать двойное сальто вперед и назад, и все же, думаю, что это не дало нам ни­чего существенного.

Для изображения цирка на сцене можно пригласить артистов цирка, они сделают все намного лучше; или самим дорасти до их уровня, что не так-то просто.

Были периоды, когда, репетируя «Акрополь», мы начали по­иски такого выражения человеческих чувств, какое в трагической ситуации спектакля (действие происходило в Освенциме) не про­звучало бы сентиментально. В той ситуации игра на специфических эмоциональных нотах означала бы в равной степени и бесстыдст­во, и нарушение меры. Как же найти ту человеческую выразитель­ность, которая могла бы служить базой спектакля, но базой, дос­таточно охлажденной? Мы прибегли к некоторым элементам пантомимы, изменив их настолько, что она уже не была класси­ческой пантомимой. Элементы пантомимы постоянно изменя­лись, как бы преодолеваясь изнутри и трансформируясь живыми импульсами актера. Возникла борьба между структурой и живыми

9 - 7475

129

импульсами. Но для того, чтобы прийти к этому, мы долго рабо­тали над «присвоением» пантомимических упражнений. Мы отра­батывали их до тех пор, пока не стали отдавать себе отчет в том, что они начинают функционировать как стереотипы, блокирую­щие индивидуальные импульсы актера.

В практике мы применяли упражнения двух основных типов, отобранные из огромного множества других. По традиции они на­зываются упражнениями «физическими» и «пластическими». Но это лишь терминологическая традиционность; суть здесь иная.

Вначале, когда под влиянием Дельсарта мы занимались так на­зываемыми пластическими упражнениями, мы искали средства для дифференциации реакций, идущих от нас к другим и от других к нам, то есть реакций экстравертных и интравертных. Это не дало сколько-нибудь существенных результатов. В конце концов, пройдя через опыт различных пластических упражнений по хорошо извест­ным системам Дельсарта, Далькроза и других, мы, двигаясь шаг за шагом, открыли для себя так называемые пластические упражнения как некое coniunctio oppositorum* между структурой и спонтанностью.

Здесь в движениях тела зафиксированы детали, которые мож­но назвать формами. Первый момент заключается в том, чтобы за­крепить определенное количество деталей и добиться их точности. Затем — найти индивидуальные импульсы, которые могли бы во­плотиться в эти детали и, воплощаясь, изменять их. Изменять, но не разрушать. Возникает вопрос: как же вначале импровизировать только с порядком, ритмом зафиксированных деталей, а потом изменить порядок и ритмы, также как и саму композицию дета­лей? При этом изменить, что очень существенно, не заранее об­думав их, а так, как струится «поток», продиктованный нашим собственным телом? Как найти эту «спонтанную» линию поведе­ния тела, которая, воплощаясь в деталях, охватывала бы их и объ­единяла, но в то же время сохраняла их точность? Это невозмож­но, если детали носят характер жестов, то есть воплощаются только в ногах или руках, а не укоренены в целостности тела.

На уроках классического танца плохим танцором называют то­го, кто прибегает к так называемой компенсации, то есть, выпол­няя тот или иной элемент танца, приноравливает к нему свое те­ло. Опытным путем мы открыли, что подобная «компенсация» не так уж плоха. Напротив. Плохая «компенсация» основывается на облегчении себе выполнения той или иной детали, элемента дви­

* coniunctio oppositorum (лат.) — сопряжение противоречий.

130

жения. Например, движением головы влево вы должны коснуться плеча, и вы делаете ответное движение плечом, чтобы приблизить его к голове. Это облегчение уничтожает элемент движения. На­против, в живой «компенсации» — ее можно назвать также адап­тацией, приспособляемостью тела — первопричина движения ис­ходит, в органическом смысле, из самого тела.

Существует ошибочное представление о том, что жест будто бы является выразительным движением руки. Это неверно. Не су­ществует движения рук, которые сами по себе были бы вырази­тельно экспрессивны. Если какая-то реакция начинается в моей руке, а не в глубинах тела, это и есть «жест», и только «жест», и это — фальшиво; здесь коренится «актерство». Если реакция жи­вая, она всегда начинается не на поверхности, а внутри тела, в его недрах. Все, что внешне, все так называемые жесты являются лишь конечным выражением этого процесса. Если реакция не ро­дилась внутри тела, она — обман. Она искусственна, окостенела, мертва. Но все-таки где начинается реакция? Ответ на этот вопрос может быть воспринят как своего рода рецепт. И в таком случае как рецепт фальшивый, а применение его на репетициях будет бесплодно. Но если понимать его в относительном смысле и трез­во (не прибегая к нему на репетициях), то открытие это окажется очень существенным. Существенным для упражняющегося.

Так где же все-таки начинается этот процесс? В той точке те­ла, которую принято называть крестцом, то есть в нижней части позвоночного столба, включая всю опорную область тела, в том числе и брюшную. Именно там начинаются импульсы.

Достаточно относительно знать об этом, и можно будет эту об­ласть разблокировать, но не манипулировать ею во время репети­ционных занятий, а уж тем более никогда во время действия (ведь это не абсолютная истина).

Все наше тело является памятью, и в нашем теле-памяти воз­никают различные точки выхода. Но если мы будем сознательно концентрироваться на крестце в творческом процессе, мы забло­кируем всю память тела и тем самым все тело-память. А посколь­ку вся органическая база физических реакций в определенном смысле является объективной, то, если заблокировать ее во вре­мя упражнений, она в той же степени заблокируется во время действия. И тогда эта блокада охватит и все остальные побудитель­ные точки тела-памяти.

Шаг за шагом мы выделили определенное количество так на­зываемых пластических упражнений, которые давали нам воз­

9*

131

можность выявить органическую реакцию, укорененную в теле и вместе с тем находившую свое окончательное завершение и во­площение в точных деталях. Спонтанный поток тела, воплощен­ный в деталях, которые необходимо сохранять, несмотря на спонтанность. Вот почему мы всегда искали, вместе с актерами, точности в деталях: когда этой точности нет, невозможно рабо­тать, все обращается в плазму и растворяется в ней. В жизни все наши реакции, как правило, точны до самой последней детали. Но как в жизни, так и в творчестве их количество, их множество не может и не должно быть заранее ограничено. Все, что делает­ся, что совершается до конца, — точно. Например, неуклюжая юная девушка, почти подросток, неожиданно уронила какой-то предмет. Почему и как она его уронила? Одна юная девушка объ­яснила мне: «Я хотела выпить чаю, но, поднося чашку ко рту, по­чувствовала, что краснею, мне захотелось закрыть лицо руками, и я уронила чашку». Здесь все движения, даже проявившаяся в них «неуклюжесть» — отражение смущения — были точными. В жиз­ненных действиях, в поступках существует множество элементов, возникающих лишь на одну секунду, но всегда точных. Поэтому, занимаясь разработкой упражнений и стараясь не впасть в плаз­матическое состояние, надо начинать с точности деталей.

Тело-память. Считается, что память есть нечто независимое от всего человеческого тела. В действительности же — по крайней ме­ре для актера — это совсем не так. И не в том дело, что тело име­ет память. Оно само и есть память. Нужно разблокировать те­ло-память. Однако если мы начинаем диктовать себе: «здесь изменить ритм», «здесь порядок деталей» — мы вовсе не высво­бождаем тело-память. Напротив, именно потому, что мы себе это диктуем, мы его и блокируем. Действующей здесь становится са­ма мысль. Но если, сохраняя точность деталей, позволить телу диктовать различные ритмы, все время меняя ритм, меняя поря­док, схватывая как бы на лету другие детали, — тогда кто нам все это диктует? Это не мысль. Но и не случай. Здесь есть связь с жиз­нью. Неизвестно даже — как, но это было именно тело-память. Или тело-жизнь? Ибо оно превышает память. Тело-жизнь или те- ло-память диктовало, что делать, и была в этом некая связь с опытом жизни, а может быть, даже с целыми циклами опыта жизни. Или — с ее возможностями?..

Вот он, маленький шаг к тому, чтобы воплотить нашу жизнь в импульсы. Каждый раз, даже на простейшем уровне, элементы и детали движений руки и пальцев, если они точные, трансформи­руются в воспоминание, в возвращение в прошлое, в память об

132

опыте прикосновения к кому-то, быть может, в любви, к како­му-то важному событию-опыту, которое было или должно быть. Так проявляет себя тело-память и тело-жизнь. Деталь существует, но она уже пройдена и преодолена, она вступила на уровень им­пульсов, в тело-жизнь, на уровень, если хотите, мотивации (хо­тя «мотивация» предполагает некий вид обдуманности, диктат са­мому себе, заранее продуманный проект — здесь вовсе не нужный и даже порой вредный). Ритм, изменение ритма, порядка. А даль­ше тело-память «съедает» их, и все уже идет само собой — они су­ществуют во внешней точности, но теперь уже как бы взрывае­мые изнутри нашим витальным импульсом. И что же мы получаем в результате? В том-то и дело, что мы не получаем — мы высво­бождаем. А высвобождаем мы зачаток, росток, зерно. И теперь меж берегов деталей течет «река нашей жизни». Спонтанность и дисциплина одновременно. По сути дела — это и есть решающее.

Если это назвать противоречивым сопряжением спонтанности и дисциплины, или, если хотите, спонтанности и структуры, или, иначе, спонтанности и точности, формула может показаться слиш­ком сухой, слишком вычисленной. Хотя объективно это точно.

Но в опытной, пережитой практике все выглядит несколько иначе. Тело-жизнь как бы струится по определенному каналу — по стезе, которая уже лишена плазматичности. В пластических упраж­нениях она точна на уровне деталей. Посредством ее проявляет се­бя тело-память. Тело-память, — полнота и целостность нашего су­ществования — это и есть память. Но, говоря: целостность нашей жизни, мы склонны не развивать ее возможности, а погружаться в область воспоминаний и ностальгии. Поэтому точнее было бы говорить: тело-жизнь.

Несомненно, можно расширять круг и количество пластиче­ских элементов, можно шаг за шагом находить новые. Тот цикл пластических элементов-деталей, который создали мы, был ре­зультатом нашего собственного опыта. Эволюция происходила тут, как у Дарвина, путем естественного отбора, путем селекции. Но можно выбрать себе для опоры и другую базу. Можно отыскать совершенно иной цикл деталей, разумеется, в процессе не одно­го года работы. Однако во всех случаях предполагается длительное отсеивание элементов неорганичных, искусственных, излишне эстетизированных, блокирующих тело-жизнь. Тип деталей, побу­ждающих инициативу, не важен. Важен дух самой работы.

В так называемых физических упражнениях мы также прошли долгую эволюцию через подбор и отсеивание деталей; действи­

133

тельно, некоторые наши упражнения базировались на хатха-йоге. Мы их преобразовали, придав им противоположный ритм (дина­мичность вместо статичности). Можно применять элементы и дру­гих типов.

У актеров есть множество блокирующих моментов не только в плане физическом, но и в еще большей степени в плане их взаи­моотношений с собственным телом. Разговоры о том, что актеры легко впадают в эксгибиционизм, в нарциссизм, куда более прав­дивы в смысле психическом (психический эксгибиционизм, пси­хический нарциссизм), чем в смысле физическом, кроме тех ис­ключительных случаев, когда актриса или актер действительно занимаются своей профессией лишь ради самоутверждения, по­вышения самоценности как женщины или мужчины. На самом де­ле актеры испытывают не завидную легкость, а большие трудно­сти в приятии собственного тела.

Дело здесь вовсе не в том, что собственного тела стыдятся. Здесь нечто гораздо большее. Тело функционирует двояко: и как нечто невероятно ценное, и одновременно — как своего рода ин­тимный враг. Оно порождает трудности: либо его не хватает, либо его слишком много. Как будто все наши жизненные поражения и неудачи, отсутствие полноты жизни сфокусировались на теле, ос­тавив в нем свой след и как бы сделав его за все ответственным. Хочется принять свое собственное тело, примириться с ним, но нет этого приятия. Пытаются его, может излишне, подчерки­вать — возникает видимость некоторого нарциссизма. На деле же, однако, приятия нет.

Человеческое существование постоянно разделено на две раз­ные сути: «я» и «мое тело». Большинству актеров тело не дает чув­ства безопасности. Актер, воплощенный в теле, выполняющий за­дание телесно, не чувствует себя в безопасности. Более того — он в самом деле находится в опасности. В результате к собственному телу возникает недостаток доверия, являющийся на самом деле выражением недостатка доверия к самому себе. Это недоверие и «разделяет» человека внутри себя.

Сколько же здесь парадоксов! Как часто повторяют евангель­ское «возлюби ближнего своего, как самого себя». При этом за­бывают, что для того, чтобы любить ближнего, надо — согласно этой же формуле — любить себя. Тот, кто слишком любит себя, в действительности не любит себя вовсе — он не доверяет себе. Что­бы жить и творить, надо себя принять. Но чтобы у нас возник шанс приятия себя, нам нужен другой, кто-то, кто может нас принять. Не быть разделенным — это и значит, по сути дела, при­

134

нять себя. Не доверять собственному телу — не иметь доверия к са­мому себе. Быть разделенным. Не быть разделенным — вот не толь­ко зерно творчества актера, но еще и зерно жизни, ее возможной полноты.

Все, что я сейчас скажу, покажется парадоксом, но парадок­сом отнюдь не стилистическим. Все так и есть на самом деле, хо­тя с точки зрения формальной логики здесь трудно чему-либо найти подтверждение.

Ей-богу, не знаю почему, но преодоление себя, превышение себя возможно, если мы себя принимаем. Тут можно выдвигать разные ги­потезы. Преодоление себя не является манипуляцией. Некоторые актеры во время физических упражнений терзают и замучивают себя вконец. Но это не преодоление себя, а манипулирование на основе чувства вины и само-репрессии. Преодоление себя — «пас­сивно»; оно означает не защищаться перед лицом преодоления. Вот и все. Существует нечто, что должно быть исполнено, но что нас превышает. Не будем же защищаться. Даже простой разворот или бросок в упражнениях — рискован (конечно, в ограниченном радиусе). Он рискован, сопряжен с возможностью боли, но это­го достаточно, чтобы суметь не защищаться перед готовностью к риску.

Так называемые физические упражнения и являются той поч­вой, где принимается вызов преодоления себя. Для того, кто их выполняет, они должны быть почти невыполнимы. Однако он должен тем не менее их сделать. «Должен тем не менее их сде­лать», — сказано в двояком смысле: с одной стороны, внешне уп­ражнение должно выглядеть невозможным для выполнения, но актер не должен защищаться перед его выполнением; с другой стороны, он должен объективно быть в состоянии его сделать: уп­ражнение должно быть, несмотря на всю видимость нереально­сти, выполнимо. Тогда и начинает открываться доверие к собст­венной оболочке.

Когда-то в древности Феофил из Антиохии в ответ на слова некоего язычника, требовавшего: «Покажи мне твоего Бога», от­ветил: «Покажи мне твоего человека, и я покажу тебе моего Бо­га». Обратим внимание пока лишь на первую половину этого ре­чения: твоего человека... Думается, что в этих словах, выходящих за пределы религиозных понятий, Феофил Антиохийский коснул­ся чего-то основополагающего в человеческой жизни. Покажи мне твоего человека... Это одновременно ты — «твой человек», и

135

не-ты — не-ты как образ, маска для других. Это ты — неповтори­мый, единственный, ты во всей полноте своей натуры; ты — те­лесный, ты — обнаженный. И вместе с тем: это ты — воплощаю­щий всех других, все существа, всю историю.

Если от актера требуется сделать невозможное и если он это невозможное делает, то не он — актер — был тем, кто это мог со­вершить, потому что он — актер — мог совершить лишь нечто по­сильное, известное. Это совершил «его человек». В этот момент он касается самого важного, существенного: «твоего человека».

Если он начинает делать какие-то трудные вещи, он тем са­мым, выбрав путь не защищаться, обнаруживает элементарное доверие к своему телу, что значит — к самому себе. И тогда он ме­нее «разделен». Не быть разделенным — вот суть, вот зерно.

В телесных упражнениях надо сохранять конкретность элемен­тов, также как в пластических — точность. Без конкретности на­чинается самообман: катания по земле, метания в беспорядочных конвульсиях, и все это делается в убеждении, что это и есть уп­ражнения.

Можно сказать, что некоторые аспекты нашей работы подда­ются анализу с технической точки зрения, но само их решение никогда не бывает техническим. К примеру, проблема равновесия в позициях хатха-йоги. Актер пытается найти и сохранить равно­весие — и падает. Он не «плутует», он пробует снова, и снова па­дает. Становится ясно, что сама природа диктует нам такой цикл движений. Почему он потерял равновесие? Потому, что начал действовать какой-то внешний фактор — наша ли мысль, рассчи­танный ли самоконтроль, может быть, страх. «Я потерял в эту ми­нуту доверие к себе и упал. Я не был послушным процессу и упал». Это симптом. Вы бы не упали, если бы вас действительно вела ва­ша природа. Когда мы вторгаемся в нее без надобности, мы пада­ем. Равновесие и есть симптом того доверия, которое мы находим в упражнениях.

Все элементы наших упражнений — заменимы. Мы их отбира­ли годами и отбросили гораздо больше, чем сохранили. Но, несо­мненно, можно принять в качестве базы какой-то другой набор элементов.

Каким же образом тело-память способно не только выполнять эти упражнения, но и управлять ими?

Если вы не отказываетесь его принять, вы находите, преодо­левая его, то доверие к себе, которое ищете. Вы начинаете жить. И теперь уже само тело-память диктует ритмы, порядок элемен­тов, их трансформацию, хотя сами элементы остаются конкрет­

136

ными. Теперь они уже не растворяются в плазме. Дело здесь уже не во внешней точности, существующей в пластических деталях; здесь присутствуют все конкретные элементы, но мы уже не дик­туем себе естественной пульсации в их изменениях. «Это» дикту­ется, «это» делается само.

Наша жизнь, наш опыт, живое содержание нашего прошлого (или будущего?) начинают вторгаться в этот процесс, принимать в нем участие, и в какую-то минуту нам самим становится труд­но сказать, что это — упражнения или уже набросок, почти этюд творчества. А может быть, это и есть наше соприкосновение ли­цом к лицу и с кем-то другим, и с другими, и с нашей собствен­ной жизнью, которая воплощается в эту минуту, реализуясь в движениях тела? Или, может быть, тело-жизнь желает и жаждет вести нас к другим горизонтам — к более глубокому бытию, в без­гранично распахнутое пространство природы и неба, к солнцу, к свету, к образам, которые давно уже живут в нас? Или туда, где нет солнца, где нет света, в пределы, наглухо замкнутые?.. Этого нельзя рассчитать заранее. Все начинает быть телом-жизнью.

Но если воспринимать все это и реализовать как набор рецеп­тов для упражнений, оно лишится всякого смысла. То, что выуче­но, то, чем вы овладели, не имеет уже никакой ценности. Если в нашей работе мы сохранили некоторые элементы, мы сохранили их скорее как потребность некой дисциплины, а не как средство защиты перед тем, что диктует нам тело-память или тело-жизнь, не как защиту перед тем, что делается само собой.

Можно увеличивать количество элементов, можно и даже нуж­но постоянно искать новые направления занятий и их перспекти­ву, потому что сами занятия всегда должны быть своего рода вы­зовом нашей природе. Этот вызов тоже должен обновляться. Но какую-то область усвоенного надо сохранять всегда и всегда туда возвращаться. Без этого можно погрязнуть в хаосе.

Постепенно мы пришли к тому, что может быть названо «ор­ганичной акробатикой», которая диктуется нам какими-то сфера­ми тела-памяти, какими-то предчувствиями тела-жизни. Это ро­ждается в каждом только ему присущим образом и может быть принято другими тоже только по-своему. Так это происходит у де­тей, которые ищут пути к свободе, ищут радости освобождения от оков земного притяжения и пространства, никогда ничего не высчитывая заранее. Снова стать детьми невозможно, но можно найти источники, аналогичные детскому поведению, а может быть, идентичные, и, не играя детей, искать эту «органичную ин­дивидуальную акробатику» (которая — не акробатика), обращен­

137

ную ко все еще живой и светящейся в нас потребности творчест­ва. Можно, если мы еще не начали дюйм за дюймом, шаг за ша­гом умирать, отрекаясь от зова собственной нашей природы...

Чтобы сконцентрироваться на самом существенном, мы отка­зались от многих направлений тренировок. Вначале, например, мы вели поиск тренинга для мышц лица, «маски», во всем ком­плексе мускулов, во всей продуманности и заданное™ специаль­ных тренировочных движений для частей лица: лба, бровей, век, губ. Здесь были движения центростремительные и центробежные, движения экстравертные («вовне направленные») и движения ин- травертные («внутрь направленные»), закрытые — открытые. Это дало нам возможность составить реестр различных типов лиц и масок, что, кстати, бесплодно. Однако мы подошли к открытию, сделанному, впрочем, уже Рильке в книге о Родене, что лицо ка­ждого человека, черты его лица, его морщины являются следами жизни. Они охватывают целый цикл тех ключевых переживаний, которые неустанно повторялись в жизни, того опыта, который нам беспрестанно доставляла жизнь. Морщины — следы, трассы тех реакций и эмоций, с которыми мы встречаем жизнь лицом к лицу. Все наши: «Ах, я ошибся...», или «И все-таки я хочу жить...», или «В конце концов еще не все потеряно...» и другие по­добные им мысли и фразы составляют наш несформулированный ответ «миру». Он прокладывает на нашем лице следы, а потом и морщины. Можно прочесть этот невысказанный ответ по лицу ка­ждого человека. И если — работая над ролью — мы найдем ответ, постигнутый опытом нашей собственной жизни и вместе с тем соотносимый с «полем» роли, то лицо само собой создаст для се­бя нужную маску.

Это наблюдение не лишено опасностей; актер может увлечься поисками некой формулы, чтобы выразить ее в словах, а потом будет стараться торопясь ее повторить в некоем типе искусствен­ных черт, искусственных морщин, искать маску, персонаж — формулу персонажа. То есть в один прекрасный день попробует высветлить перед зрителем свое лицо, а не всего себя — целост­ного. Мы отказались от этих поисков, тем не менее опыт у нас ос­тался, и от него мы не отказываемся, черпая из него, когда необ­ходимо. То же самое можно сказать и о множестве других наших упражнений.

Упражнения имеют и еще одну функцию, ее можно назвать «биологической». Если актер не живет, то есть не работает всей своей натурой, если он постоянно остается «разделенным», он — скажем так — стареет.

138

До какого-то определенного возраста в глубине нашего суще­ства, под всеми напластованиями «разделенное™» и «разорван­ности», внушенными и навязанными нам воспитанием и рутиной нашей собственной каждодневной жизни, все еще теплится дра­гоценный зародыш — росток жизни, ее зерно, сама природа. Но постепенно, с годами, мы начинаем уступать, отступать и опус­каться, оседая на кладбище вещей. Это еще не окончательная смерть, но уже та, которой шаг за шагом мы отдаем себя. Если же работа в спектакле и на занятиях, если творчество охватывают ак­тера во всей целостности его существа, если, творя, актер рас­крывает всю свою полноту, — тогда он еще не опускается на клад­бище вещей. Но в другие дни он туда опускается.

Поэтому именно тогда, когда нет репетиций и когда актеры не играют (я говорю о совершении Акта), упражнения необходимы. Упражнения утверждают ценности и одновременно утверждают нашу веру и доверие к самим себе. Это не лозунги, а что-то жи­вое, что надо подтверждать каждый раз заново.

Почему же я против упражнений как средства «самосовершен­ствования»? Тот, кто исходит из идеи совершенствования, фак­тически задерживает истинный Акт. Ведь тот, кто говорит: «Я мо­рально совершенствуюсь, каждый день я буду лгать меньше», — подтверждает, по существу, что он все же будет лгать. Если мы мыслим в категориях постепенного самосовершенствования, мы подтверждаем тем самым нашу сегодняшнюю вялость, наше про­хладное ко всему отношение, желание избежать Акта, уклонить­ся от того, что должно быть исполнено сегодня, сейчас.

Присутствие актерской техники не означает присутствия Акта. Техника может быть (в равной степени) симптомом суррогата Ак­та. Если Акт совершается полно, техника существует сама собой. Холодное техническое умение может быть развито, но холодное техническое умение служит уклонению от Акта, помогает спря­таться, скрыться от него. Отсутствие же техники, в свою оче­редь, — симптом нечестности, поскольку техника возникает из исполнения, совершения. Существуют поэтому лишь постоянные опыты, а не их совершенствование. Акт совершается hic et пипс. Ес­ли это свершение произошло, оно приведет нас к свидетельство- ванию. Потому что оно было истинно, полно, без самозащиты, без уклонения...

Вот другой пример. Допустим, идет репетиция. Начинается ка­кая-то сцена. Выработаны достаточно точные элементы; благода­ря общению, благодаря осязаемому присутствию тела-памяти ак­

139

тера, в сцене все развивается взаимосвязанно. Режиссер наблюда­ет все это. Он замечает, что Акт осязаем, происходит во всей пол­ноте, что то, что совершается, — действительно совершается... Однако режиссер понимает, что все это служить представлению не будет, так как движется не в ту сторону. Что же ему делать? Ес­ли он сам не несет в себе зерна творчества, он прервет действие, остановит актера; если же есть в нем зерно — не остановит. Быть может, потом, когда все уже кончится, он отыщет какие-то сты­ки, чтобы найденное актером «вмонтировать» в партитуру спек­такля. А значит, оно будет принято и хоть так обретет свое место. Но допустим, что даже таким путем окажется невозможным его «использовать». Значит ли это, что оно пропало втуне? Нисколь­ко. Напротив! Что репетировалось в тот день? Зерно творчества, ис­токи.

Безусловно, необходимо осознание конечной взаимосвязанно­сти всей структуры: достигается оно в пути. Структура может быть выстроена, но процесс — никогда. Никогда Акт не может быть замкнут, закончен. Структура — да, организация произведения — да. Если нет способности взаимосвязанности и соотнесения — творить невозможно. Но это только условие творчества — не сущ­ность. Сущностей же факт исполнения — в данный день и в каж­дый день, а не вечные приготовления ко дню следующему.

1969

Голос

В том, что касается актерского тренинга, больше всего оши­бок, думаю, совершается в области голосовых упражнений.

Недоразумения начинаются с проблемы дыхания. В конце XIX и начале XX века европейские специалисты, занимавшиеся пробле­мами голоса, почти повсеместно приняли положение, что полно­ту голосу сообщает так называемое брюшное дыхание (с доми­нантой диафрагмы). Существуют разные точки зрения в этой области. Одни теоретики и практики рекомендуют пользоваться исключительно брюшным дыханием. Это означает (цитирую соот­ветствующий авторитет), что «во время дыхания живот должен выполнять движение вперед и назад», грудь же, напротив, оста­ваться неподвижной. Другие считают — и с практической точки зрения это более очевидно, так как более естественно, — что ды­хание должно иметь брюшную доминанту, но к нему, как бы на втором плане, должна присоединяться грудная клетка. Возьмем, к примеру, детей, особенно маленьких, и людей, принадлежащих к так называемым примитивным культурам. У них процесс дыха­ния начинается с живота, но и грудь в это дело каким-то образом включена тоже. Это не то дыхание, которое можно воочию видеть на телекадрах физкультурников-культуристов, стоящих с выпя­ченной грудью. Это движение дробное, малозаметное, его можно обнаружить скорее прикосновением, чем наблюдением. Однако оно существует реально.

В нашей цивилизации многие искажения в дыхании вызваны как обычаями в одежде, так и навыками и условностями поведе­ния. Именно поэтому женщины чаще дышат грудью, хотя это не является органическим дыханием. Это происходит не только по­тому, что они, предположим, носили лиф или корсет, но также потому, что такова принятая условность правил кокетства. Дыха­ние такого типа достаточно ограничено, так как используется только верхняя часть легких, а не все легкие целиком, вмещаю­щие значительно больше воздуха.

Если ищется брюшное дыхание с диафрагмальной доминан­той, то можно, ясное дело, обращать преимущественное внима-

141

ниє на движения живота. Это и практикуется во множестве теат­ральных школ. И мы тоже в начале нашей деятельности поступа­ли именно так. Я заметил тогда, что некоторым актерам, обладав­шим таким типом дыхания, не хватало воздуха. Они делали вдох, но достаточного количества воздуха не вдыхали. А все потому, что существует имитация подобного способа дыхания: мышцы двига- тельно имитируют диафрагмальное дыхание, а фактически — воз­дух не втягивается. Позже путем консультаций и тестов я нашел возможность более органичного контроля, при котором симуля­ция становится затруднительной. Вдох, включающий в действие диафрагму, раздвигает нижние ребра со стороны спины вбок и назад, и это можно проверить путем прикосновения. Имитировать это мышцами очень трудно, а если и возможна такая бессозна­тельная имитация, то движение, о котором идет речь, становит­ся очень ограниченным.

Поэтому, если ищется такое школьное, «общепринятое» ды­хание, то лучше всего в этом случае нащупывать, касаясь пальца­ми, нижние ребра с боков, со стороны спины, как бы желая именно оттуда начинать дыхание. В результате дыхание будет не кончаться там, а «начинаться». Тогда нижние ребра расходятся на­зад и вбок (но скорее вбок, чем назад). Обнаружить это можно достаточно быстро, и, следовательно, можно корректировать ли­нию дыхания, если она искажена. И одновременно таким образом можно избежать бессознательной симуляции у актера благодаря тому, что контролируется не живот, а именно ребра.

Однако это еще не решение проблемы. Потому что фактически неверно, что все люди дышат одинаково. Неправда также и то, что в разных положениях, при разных действиях и реакциях дыхание является одним и тем же.

Самый простой способ разобраться в этих проблемах — пона­блюдать за младенцами, что не так трудно. Их дыхание меняется в зависимости от того положения тела, которое они принимают са­ми или которое им предлагается. Так же и спортсмены в действии: наблюдая их, можно заметить, что их дыхание меняется и даже «специализируется» или «окрашивается» в зависимости от вида спорта.

Во многих театральных школах искомое для актеров брюшное дыхание преподносится в качестве своего рода «среднестатисти­ческого дыхания». Обнаружено и установлено, что существует не­кое правильное «среднее» дыхание — и вот его и пытаются при­менять ко всем, неким всеобщим образом. Большинство же людей на самом деле не в состоянии дышать вот таким единым, «сред­

142

нестатистическим» образом, поскольку так или иначе известно, что именно различия в этой сфере и составляют одну из харак­терных черт жизни. В конце концов каждого молодого актера вы­нуждают пользоваться дыханием, которое ему не присуще. Вот здесь и начинаются всякие трудности.

Дыхание — вещь невероятно деликатная; конечно, его можно наблюдать, контролировать и даже можно им управлять, если ко­му-то этого хочется. Но если мы включились в действие, контро­лировать дыхание невозможно; тогда, по сути дела, дышит сам наш организм, а любые вторжения, любые вмешательства только нарушают и путают органический процесс. В этом случае, может быть, лучше ему не мешать. Надо наблюдать то, что происходит: если актер не испытывает трудностей с вдыханием воздуха и во время действий вдыхает его достаточно, то есть столько, сколько нужно, вмешиваться в это нельзя, даже если, согласно самым разным теориям, он и дышал неправильно. Если актер начнет вмешиваться в свой органический процесс, начнутся неприятно­сти. Это — основополагающее наблюдение. Если что-то не в по­рядке — вмешиваться; если все идет как надо — оставить в покое. Надо довериться нашей собственной природе. Таков первый момент.

Второй момент следующий: во многих театральных школах вы­полняется множество упражнений для достижения долгого выдо­ха. Делается это таким образом: втягивают в себя воздух и громко считают — «раз, два, три, четыре» и так далее, вплоть до «двадца­ти, тридцати»... При этом основываются на убеждении, что таким способом актер наловчится удлинять вдох и оттягивать выдох и, следовательно, у него не будет затруднений с произнесением длинных фраз. Это ошибочное убеждение. Если студент ведет та­кой счет, то у него нет трудностей только до тех пор, пока ему легко, то есть пока ему хватает органического дыхания. Но потом бессознательно, чтобы сэкономить набранный воздух, он начина­ет закрывать, запирать гортань; именно вот такое полуприкрытие гортани послужит в будущем причиной целого ряда трудностей в его работе. Итак, первой причиной появления голосовых непри­ятностей обычно является вмешательство в процесс дыхания, второй — блокада гортани.

Существует и другой тип школьных упражнений, блоки­рующих гортань. Во многих театральных школах, например, выполняют упражнения с согласными, тренируя правильное про­изнесение согласных («п, б, д, т, с, ц» и так далее), а также про­изнесение слов с обязательным упором, с ударением именно на согласные. Но таким способом также запирается гортань. Потому

143

что в реальности гортань способна оставаться открытой, если, напротив, упор падает на гласные. Если же он падает на соглас­ные, гортань замыкается. Чтобы выработать правильную артику­ляцию, надо, действительно, как-то упражняться на согласных; однако делать это надо так, чтобы гласные сопутствовали соглас­ным — предваряли их «до» и сопровождали «после»: «ата», а не «т-т-т».

В области дыхания существуют различные особенности, возни­кающие в связи с профессиональной принадлежностью. Таким особенным профессиональным дыханием пользуются, например, пловцы. Также прибегают к деформированному дыханию, но ино­го типа, некоторые актеры-любители, подражающие профессио­налам: стремясь дышать «артистично», они делают упор не на жи­вот, а на грудь и к тому же еще даже не «вперед», а «вверх». Существуют также и деформации, вызванные волнениями актера во время физического тренинга. К примеру, актерам, выполняю­щим физические упражнения, не хватает воздуха, и они начина­ют задыхаться. Почему? Здесь две причины: одни актеры, набрав воздух, на нем выполняют какое-то движение, задерживая дыха­ние, после чего, когда уже начинают задыхаться, делают резкий, жадный вдох и — принимаются терзать себя снова; другие стре­мятся дышать (вдыхать и выдыхать) в том самом ритме, в каком производят это движение, что ошибочно, ибо, если телодвиже­ниям надлежит быть быстрыми, то им приходится нагнетать свои вдохи с той же самой скоростью, а это также приводит к удушью. Где тут ошибка? Без всякого сомнения, наша собственная приро­да сама регулирует это. Если мы выполняем быстрые движения, дыхание тоже будет ускоренным, но оно не будет иметь того же самого ритма. Если действия медленные, дыхание тоже будет за­медленным, но не в том же самом ритме. Если начать дышать в том же самом ритме, что и ритм действий, и к тому же делать это сознательно, происходит слом органического процесса, он нару­шается, а актер задыхается, как бы принося жертву на алтарь сво­его телесного труда. Так что если актер задыхается во время уп­ражнений, то происходит это обычно по какой-либо из названных двух причин.

Ясно, что то же самое будет происходить во время игры, если в действиях актера нет живых импульсов и если он трактует свои действия как разновидность гимнастики, как нечто автоматиче­ское. Тогда он «задохнется», совершая одну из упомянутых двух ошибок. Или же, вдобавок, еще и от волнения, от того, что нер­вы сдали.

144

Нельзя контролировать процесс своего дыхания; но надо знать, в связи с чем возникают ваши блокады и ваши препоны, а это нечто совсем иное. Надо наблюдать актера извне, со стороны: говоря так, я имею в виду режиссера или преподавателя. Первый вопрос, каким следует в этом плане задаться: есть ли у актера трудности с дыханием во время работы? Если у него есть трудно­сти — и к тому же очевидные — и мы видим, что они возникли по какой-либо из вышеназванных причин, следует ему об этом сказать. Он должен следить за тем, чтобы не вмешиваться в свое дыхание, не стараться его подчинять ритму и скорости движений и тому подобное.

И все же это не единственные возможные ошибки. Можно за­метить, как актеры совершают ошибки почти «классические», на­пример, поднимая вверх и опуская вниз плечи во время вдоха и выдоха. Но если преподаватель захочет устранить эту ошибку, то студент в ответ весь напряжется и подавит движение живота — и тем самым, вторгаясь в органический процесс, нарушит и разру­шит его. Очень легко можно обнаружить другую «классическую» ошибку — неполное дыхание, когда живот остается в бездейст­вии, а активна только верхняя часть груди. Чаще всего это проис­ходит у женщин. В таком случае надо искать, найти и создать та­кую ситуацию, при которой актер начнет дышать нормально. Тут существуют разные возможности: можно актера попросту уложить на пол и пусть дышит, вот и все. А затем надо указать ему, в ка­кой именно момент он начал дышать нормально. Тут очень важ­ны слова, к которым мы прибегаем. Надо сказать ему: «Вот сей­час ты не стесняешь естественного процесса», а не: «Вот сейчас ты дышишь хорошо, а до этого дышал плохо». Потому что если он будет стараться сознательно регулировать дыхание, то сведет на нет всю естественность процесса. Поэтому, если сказать ему: «Теперь ты не блокируешь процесса» — это будет не только дру­гая формулировка, но также прежде всего другой вид воздейст­вия. Ведь все дело в том, чтобы дыхание дышало само.

Нередко эту проблему невозможно разрешить и даже отрегу­лировать сразу. Можно проделать с актером и такое упражнение: он должен попробовать затыкать себе ноздри попеременно — од­ну на вдох, другую — на выдох. Порой в таких случаях дыхание нормализуется, особенно если актер лежит на спине. Но и это не является каким-то правилом, да к тому же... даже если это и оп­равдает себя, смотришь, через минуту снова могут вернуться все те же трудности. Можно открыть нормальное дыхание актеру в по­зициях, всецело поглощающих его внимание и не позволяющих

10 - 7475

145

ему в этот момент вторгаться в естественный процесс. Если, на­пример, актер пытается, не будучи подготовленным, сделать стой­ку на голове, то он слишком поглощен задачей, чтобы в этот мо­мент думать о дыхании. Вот тут-то в нем и высвобождается процесс и начинается нормальное дыхание. Но чаще лучше просто подож­дать той минуты, когда действенное участие в этюдах, в импрови­зациях или в работе над спектаклем высвободит в актере органиче­ские реакции, живые импульсы. Когда высвобождается процесс жизни, он захватывает, поглощает его целиком, и... актер начина­ет дышать присущим ему врожденным дыханием. А иногда нужно попросту намучиться, порой специально проделывая такие упраж­нения, которые нас вконец измотают физически, чтобы уж потом и не вмешиваться в органические процессы. Это может оказаться небезопасным, особенно если навязывается путем давления извне, по-фельдфебельски, и может стать причиной обид, зажимов и то­му подобного. И все же есть случаи, когда только благодаря устало­сти можно освободиться от манипуляции дыханием.

В конечном итоге — рецептов не существует. Для каждого акте­ра в отдельности надо отыскать ту причину, которая его стесня­ет, мешает ему, а потом создать такую ситуацию, где эта причи­на может быть устранена и где сам процесс станет свободным.

Повторю еще раз, что прежде всего надо выжидать, не торо­питься с вмешательством, ждать и искать — искать, каким обра­зом высвободить органический процесс, высвободить его посред­ством действий, потому что тогда — и так бывает почти всегда — процесс дыхания высвободится сам собой. Благодаря этому может вообще не понадобиться вторжение в актера, и он сам не будет ни направлять, ни насиловать своего дыхания и тем самым бло­кировать его.

Очень важна, опять повторю, сфера языка, тех слов, с кото­рыми вы обращаетесь к актеру. Всегда лучше прибегать к негатив­ным формулировкам («не так»), чем к позитивным («именно так»).

Дыхание — проблема индивидуальная, у каждого актера — свои блокады. Несомненно также, что и высвобожденное дыхание тоже хоть немного, хоть в чем-то, но у каждого — иное. Но вот именно эта маленькая разница — даже совсем крошечная — явля­ется решающей для достижения органичности. А значит (и это са­мое существенное), модели идеального, «среднестатистического» дыхания не существует, но зато существует нечто такое, что мож­но назвать разблокировкой естественного дыхания.

С другой стороны, очень редко, но все же случается, что актер не в состоянии дышать с видимой диафрагмальной доминантой.

146

Не знаю отчего. Возможно, если бы провести анализ с фониатри- ческой* точки зрения, кое-что прояснилось бы. Если у женщины очень длинная и очень узкая грудная клетка, она зачастую не в со­стоянии дышать с диафрагмальной доминантой. И вот в этом слу­чае, пожалуй, ей следует искать, каким образом можно включить во вдох и выдох позвоночник. Искать, но не в качестве подчерк­нуто сознательного приема, а скорее в качестве своего рода жиз­ненного приспособления: включить позвоночник в реагирование, как если бы он был изгибающимся «змеевиком», — тогда дыхание высвободится (позвоночник, кстати, не должен быть жестким, как палка, что у актеров нередко встречается).

Перейдем к голосу. Если оставить в стороне серьезные — орга­нические, а не функциональные — пороки голосового аппарата (органические, то есть такие, например, как бугристость голосо­вых связок или физические дефекты гортани), то все рассказы, все легенды о том, что якобы существует голос широкий, силь­ный и голос узкий, слабый, во всех случаях фальшивы: этого не существует. Существует только способ действия голосом. Вот и все.

Многие актеры испытывают трудности с голосом именно по­тому, что наблюдают за своим голосовым аппаратом. Все внима­ние актера, занятого собственным голосом, сосредоточено на го­лосовом аппарате; значит, во время работы актер наблюдает сам себя, вслушивается в свой голос, теряется в сомнениях, а если да­же и нет, то все равно он совершает что-то вроде насилия над со­бой. Он все время путем наблюдения вмешивается в свой голосо­вой аппарат. Тут можно выдвигать разные гипотезы, искать разные причины. Объективно же, однако, результат оказывается следую­щим: если во время работы актер наблюдает за своим голосовым аппаратом, то гортань замыкается — не целиком, лишь слегка, возникает что-то вроде полу прикрытия. Но это полуприкрытие вскоре начнет нарастать, поскольку актер начнет в свою очередь бороться за силу голоса. В результате возникает форсирование го­лоса, и тут-то и начинаются трудности. Актер хрипнет, а охрип­нув, в еще большей степени насилует сам себя. Появляются по­роки гортани, голосовых струн, правда, еще не физиологические, а только функциональные. Но после длительного периода работы в таком духе, как ее следствие, они могут перерасти в пороки фи­зиологические.

Самое важное в работе голосом — не наблюдать за голосовым аппаратом. Это прямая противоположность тому, что прививает-

* фониатрия — раздел вокальной педагогики, изучающий физиологию и патологию голосового аппарата.

10*

147

ся студентам многих театральных школ. Это также и противопо­ложность тому, что потом делается в театре. Ведь актер со своими голосовыми неприятностями идет к врачу. Врач прописывает ему, к примеру, ингаляцию. Если дело происходит летом, еще полбе­ды, но если зимой, то теплые ингаляции становятся опасными. Зимние ингаляции приводят к тому, что, разогревшись, голосо­вой аппарат утончается. Между тем разница между ингаляционной кабиной и улицей немалая. Актер получает хрипоту. С каждым днем нервничая все больше, он все пристальнее приглядывается, прислушивается к своему голосовому аппарату: прежде чем вы­молвить слово, прежде чем произнести фразу, он колеблется, бо­ясь, что потеряет голос. Дело становится все хуже. Самонаблюде­ние усиливается и все сильнее воздействует на актера — уже вся его природа нарушена. Прибавьте волнение. Органические, есте­ственные импульсы, идущие через голос, теперь уже заблокиро­ваны, и актер или актриса (с актрисами это чаще случается) начинает страдать болезнями голоса, которые, если их не остано­вить, могут перерасти в физиологические нарушения. А почему это случается чаще у актрис, чем у актеров? Потому что в отно­шении актрис господствует мнение, что голос их должен быть красивым, чистым, нежным и сильным и что в этом его решаю­щее достоинство. Это вздор. Еще сегодня в некоторых кругах гово­рят, что у актрисы голос должен быть «подобен колокольчику». В отношении актеров действует тот же самый механизм, хотя рас­пространено иное мнение: будучи мужчинами, они как бы могут позволить себе быть пожестче, посуровее. И даже если они хри­пят, это не вызывает серьезных возражений. Таким образом, при­чины всех неприятностей лежат на уровне детского сада, а вот последствия — отнюдь нет. Заметьте, у актеров подобные затруд­нения встречаются часто, а у прохожих на улице — намного реже. Крестьяне поют даже в холод, поют в открытом поле, и хотя, ка­залось бы, легко могут надорвать голос, поют себе и не жалуются.

Вы скажете, что и у лекторов, учителей, педагогов часты по­добные затруднения. А почему? Достаточно внимательно присмот­реться к лектору-профессору во время его работы: он все время стремится контролировать свои движения, считая, что его жести­куляция должна быть упорядочена. Он старается говорить вырази­тельно и с этой целью, что мне не раз приходилось наблюдать на разных конференциях, особо акцентирует согласные: стремится произносить все фразы образцово правильно, жаждет быть услы­шанным, а посему напирает на согласные. И поэтому его гортань полуприкрыта. С другой стороны, люди подобной профессии час­

148

то бывают физически слабо развиты, тут мы имеем дело как бы с цветущим мозгом в хилом теле. Их тело подобно ростку, тонкому или толстому, но изнеженному ростку, вроде белого картофель­ного ростка, проклюнувшегося в погребе. Вся энергия организма сосредоточивается в области головы и голосового аппарата. К то­му же еще они обязательно стремятся сохранять спокойствие, са­мообладание и самоконтроль, блокируя тем самым импульсы. Та­ким образом, неосознанно они произносят свои речи лишь голосовым аппаратом, а не — собой. И долго произносят, часами. И наносят вред голосовому аппарату. А вот крестьяне в поле не знают подобных забот; они поют, занимаясь каким-нибудь делом.

Как-то, находясь в кабинете, в театре, я услышал, что в кори­доре уборщица принялась петь. Не могу сказать, что пела она «хо­рошо», но зато без затруднений. Она что-то делала в эту минуту и не контролировала того, как пела, не следила за своим способом пения, гортань ее была открыта, голос проходил абсолютно сво­бодно. Я вышел в коридор, чтобы увидеть, как она дышит. У нее было нормальное дыхание с диафрагмальной доминантой. Все де­ло в том, что она находилась в состоянии естественного действия. Вот так поют и крестьяне в деревне.

Конечно, могут быть неприятности с голосом из-за какой-ни­будь болезни, а часто и из-за наложившейся на болезнь некой со­циально-психологической ситуации (либо наоборот). Так, напри­мер, у проституток чаще всего голос хриплый. Их голос не является чистым по двум причинам: с одной стороны — алкоголь, порой злоупотребление курением, а также необходимость стоять подолгу на улице в условиях перепадов температуры. Но это не все. Существует еще причина, которая, может быть, недостаточно на­учна, но я в нее верю. Есть в этих женщинах нечто такое, что мож­но назвать нелюбовью к собственному телу, специфически окра­шенное отношение к нему. И вот тут, в голосе, и проступает подобная нелюбовь, отсутствие доверия к телу (или же, напро­тив, доверие чрезмерное, а значит — все равно искаженное), про­ступает разделение себя.

Наблюдая актеров, обладающих органичным дыханием, вы­званным органичными, живыми импульсами, то есть актеров здо­ровых, я заметил, что даже обильное курение не вызывает у них большей частью затруднений с голосом. Я сам много курю, но не испытываю никаких затруднений. Разумеется, если мне случалось переходить границу допустимого, выкуривая, к примеру, 60 си­гарет в день, то на следующий день с горлом творилось что-то не­ладное. Разумеется, курение опасно для всего организма в целом.

149

Но его воздействие непосредственно на голос преувеличено. Впрочем, актеру рекомендуется за час-два до спектакля ограничить себя в курении, и большинство актеров просто обязательно долж­ны это делать... Но если уж жажда курения донимает вас столь же сильно, как Святого Антония жажда женщины, то лучше выкурить сигаретку перед спектаклем, чем создавать в себе болезненные комплексы. Тут все дело в разумной мере: надо себя попросту ог­раничить, выкуривая одну сигарету вместо пяти. Не следует слиш­ком преувеличивать то, что называют «выработкой сильной воли». Наш путь совершается не благодаря жесткой воле, что «сильна как смерть», а благодаря отношению к целостности жизни.

Если внимательно приглядеться к актерам, страдающим голо­совыми затруднениями, довольно скоро можно обнаружить по определенным симптомам, что все дело здесь в проблеме горта­ни. На уровне симптомов это важнейшая вещь. В свое время я изу­чал схему строения гортани и подобные весьма ученые вещи, но вот никакого практического вывода из названных занятий извлечь не мог. Зато в Шанхае у меня была возможность ознакомиться с научной школой доктора Линя. Он был одновременно и профес­сором Медицинской Академии, и профессором Пекинской опе­ры. Сам он происходил из семьи актеров классической китайской оперы и в молодости работал актером. Отсюда его интерес к ра­боте голосом в практическом аспекте. Именно у него я впервые понял, чем является гортань. Уже раньше я знал, что тут имеет значение, открыта или закрыта гортань, но как это быстро рас­познать, понял только у него.

Можно исследовать гортань пальцами. По обе стороны от ада­мова яблока есть что-то вроде двух холмиков, их можно легко найти. Но они как бы слегка углублены, находятся в глубине и сза­ди, и надо ухватить с двух сторон гортань пальцами там, где они кончаются (углублениями по обе стороны адамова яблока). Тогда можно глотнуть слюну и путем прикосновения почувствовать, как меняется их расположение. Когда мы глотаем, гортань закрыта, — это просто. А можно наблюдать такое состояние и во время речи. Вы что-то произносите — и вот она открыта, или же произноси­те — но она закрыта, не полностью, но все же закрыта. Ученики доктора Линя часто производили над самими собой наблюдения и учились распознавать подобные вещи. Не думаю, чтоб такое са­монаблюдение было чем-то обязательным. Скорее это должен де­лать педагог или режиссер, если он хочет выяснить, какая у акте­ра гортань — закрытая или открытая. Имея уже значительную, наработанную практику, это можно установить и без прикосно­

150

вения — это попросту слышно. Я сам пользовался таким приемом прикосновения к гортани актеров; однако операция эта небезо­пасна, если не обладаешь достаточной практикой и знаниями. Можно также открыть гортань извне пальцами, можно таким спо­собом создавать различные типы вибраций голоса... что, однако, очень опасно, если руки, проделывающие все это, не обладают хирургической точностью. Не рекомендую подобного типа мани­пуляции.

Существует более простое средство. Дотроньтесь до места в нижней челюсти под языком и глотните слюну. Рукой держите подбородок, а большим пальцем касайтесь мышцы под подбород­ком, под языком. Эта мышца в момент глотания напряжена. Вот тут и заключена мудрость доктора Линя. Если гортань закрыта, мышца напряжена. А теперь — говорите. Стала ли она мягче? Или по-прежнему напряжена? Если мышца мягкая — гортань откры­та, если напряжена — гортань по меньшей мере полуприкрыта. Это очень просто. Когда ученики доктора Линя поют, они каса­ются своей гортани вот таким образом. Хорошо ли это? Не сказал бы. Думаю, что техника эта была великим открытием, но она же может стать причиной разных заболеваний или же вызвать реци­див старых профессиональных заболеваний. Потому что тут вновь направляется внимание актера на голосовой аппарат.

Но прежде чем перейти к другому этапу наших исканий, хочу проанализировать одно упражнение доктора Линя. С точки зрения форсированной работы голосом оно весьма результативно. Надо принять следующую позицию: ноги расставлены, туловище долж­но быть наклонено вперед. Зачем? Если туловище хоть немного по­дано вперед, то, чтобы удержать эту позицию, надо опереться на нижнюю часть позвоночника, на крестец. Это важно. Далее надо проследить за тем, чтобы от крестца до затылка выдержать пря­мую линию. Все должно быть по прямой линии. Указательным пальцем надо держать подбородок, а большим касаться мышцы под языком, которая напрягается или расслабляется в зависимо­сти от того, закрыта ли гортань или открыта. А теперь другой ру­кой, занеся ее над головой, надо коснуться бровных дуг и вдав­ливающим движением толкнуть их вверх-назад, чтобы таким приемом открыть рот за счет подъема всего черепа, но так, что­бы подбородок остался на месте. Он должен оставаться неподвиж­ным в неизменном положении. Череп надо толкать вверх и назад (одновременно), лоб собран в морщины кверху. Таким образом, рот остается открытым, а нижняя челюсть — без движения. Что­бы суметь так удержаться, надо напрячь подзатылочную часть шеи.

151

Рот открыт, подбородок неподвижен, подзатылочная часть шеи напряжена, но мышца под языком должна быть расслаблена. Мышцы задней части головы напряжены, а передней части шеи и головы расслаблены. Гортань открыта, и голос будет исходить из нее со своего рода подголоском. Несомненно, что в этом упраж­нении создаются все естественные условия для открытого голоса. Нижняя часть позвоночника находится в действии под нагрузкой и должна поддерживать тело, а именно это и регулирует дыхание. В этой позиции — благодаря действию крестца — дыхание чаще всего бывает брюшным. Кроме того, возникает отражение, созда­ваемое затылком, и одновременно, поскольку большим пальцем контролируется мышца под языком, гортань остается открытой.

И вот случается, что актер, никогда не пользовавшийся от­крытым голосом, подлинным, естественным своим голосом, мо­жет в этих условиях его впервые услышать. Но сказав это, я сразу же должен предупредить об опасности: актер начинает вслуши­ваться в себя. Вновь возникает опасность, что актер, повторяя это упражнение, начнет наблюдать за собой и манипулировать своим голосовым аппаратом. Тем самым гортань его, быть может, и бу­дет оставаться открытой, но голос его органичным не будет. Раз­ница весьма тонкая, но обнаружить ее можно достаточно быстро. Голос — даже открытый и сильный — становится механическим и тяжелым, обнаруживая в себе как бы некий автоматизм. Если педагог или режиссер хочет услышать открытый голос актера, за­метив, что тот не использует свой естественный голос, то он мо­жет повторить с ним этот опыт еще раз, но не более. Я считаю, что многократное применение упражнений подобного типа в большей степени угрожает актеру неприятностями, чем помогает ему. Школа доктора Линя тоже имеет свои ограничения. Однако само упражнение является открытием, так как, проделывая его, можно услышать подлинный голос актера.

Возможность эта не единственная. Можно найти и другие си­туации, которые сами по себе дадут тот же эффект. К примеру, уже ранее упоминавшаяся ситуация, когда актер стоит на голове. Тогда, с одной стороны, создается сильный напор всей тяжестью тела на череп, а с другой — все внимание актера поглощено не­обходимостью удержать равновесие. А значит, если в этом поло­жении он запоет или заговорит, то может случиться, что он сде­лает это своим подлинным, своим собственным, присущим ему голосом.

Существует немало актеров, которые, из снобизма или из ко­кетства, предпочитают избегать естественного голоса. Скажем, у

152

актера высокий регистр голоса, и это его естественный регистр; но чтобы соответствовать стереотипу «мужественности», ему хо­чется иметь голос более низкий; он и в жизни прибегает к более низкому голосу. Так он упражняет, тренирует свой голос: с допол­нительной натугой и неорганичным образом. То же самое явление можно заметить и у актрис или певиц, желающих обладать более высоким голосом, чем им дала природа. Напомню случай с одной великой певицей, весьма известной и почитаемой: у нее особен­но часто случались как голосовые, так и нервные кризисы. А при­чина в том, что она прибегала к более высокому голосу, чем тот, что был ей присущ от природы. Я имел случай не раз убедиться: если актеры прибегают и в работе, и в жизни к более высокой ли­бо более низкой шкале, чем та, что соответствует их подлинному голосовому регистру, у них возникают не только голосовые, но и нервные срывы. Не исключено, что ежедневное, в каждом спек­такле совершаемое над собой насилие разрушительно воздейству­ет на всю нервную систему. Не хочу сказать тем самым, что актер должен пользоваться своим голосом исключительно на базовом уровне. Но на базе своего органичного, естественного голоса он может применять любые голоса, самые высокие и самые низкие. Однако при этом он должен опираться на базу, а не вступать с ней в конфликт, не выступать против нее.

Такое самое высокое или самое низкое звучание можно ско­рее отыскать, пользуясь разными вибраторами или же разными видами эха. Почти каждый актер или актриса способны произво­дить те же самые голосовые эффекты, что и знаменитая Има Су- мак, прославившаяся в свое время тем, что прибегала к любым — мужским или женским — голосам, пользовалась голосами звери­ными или птичьими. Каждый актер может это сделать. Но в каче­стве исходного пункта, а также, что очень важно, и в обычной жизни он должен обладать своим собственным голосом с естест­венным, органичным базовым регистром. Наша природа все рав­но отомстит нам, если мы будем совершать над ней насилие, насилие над тем, чем мы являемся в действительности. Преодо­левать себя, превышать себя? Да. Но нельзя при этом делать вид, что мы не то, что мы есть на самом деле, что мы какие-то иные. Потому что в последнем случае природа — или организм — по­шлют нам в ответ лишь болезни и страдания.

Вся наша работа, вся многолетняя практика нашей группы происходили не в пустоте. Мы совместно изучали разные явления в области голоса. Я проводил беседы и консультации с разными специалистами, наблюдал актеров в разных странах. Прослеживал

153

также то, какими способами люди, относящиеся к разным циви­лизациям, культурам и языкам, оперируют телом в тот момент, когда оперируют голосом.

Я расспрашивал разных знатоков, профессоров в области во­кала и вообще голоса, и встречался с большими неожиданностя­ми. Некоторые сведения мне удавалось получить опосредованным путем. Так, например, дошли до меня сведения от человека, быв­шего великим знатоком-профессором и открывшего некоторые важные органичные вещи в природе голоса. Через его учеников (которые, кстати, почти полностью уничтожили его открытие), идя как бы по его следам, по своего рода руинам, обломкам, я приближался к тому, что он знал, и извлекал то, что его учени­ками было забыто. Какие-то вещи я открывал благодаря скром­ным преподавателям-«голосовикам», мало известным в театраль­ной среде столиц или попросту работавшим на периферии, в провинции. Учительница музыкальной школы в Ополе, напри­мер, заметила важные вещи в связи с употреблением гласных, а также резонаторов (хотя в последнем случае она считала, что су­ществует только два традиционных вида: резонатор «маски» и «грудной» резонатор). Но и это было немаловажно, тем более что она знала: можно парадоксальным образом менять местами их до­минанту и благодаря этому достигать их симультанности.

Потом наступила пора наблюдений в других странах, прибави­лись материалы. Например, я наблюдал способы работы китайцев в классической опере: они изучают голос не каким-то сознатель­ным образом (доктор Линь был исключением), а повторяют изо дня в день одни и те же типы движений и голоса, уже вписанные в традицию роли. Но и там тоже случались вещи поразительные. Например, однажды кто-то из них сказал мне: «Рот, пожалуй, следовало бы иметь вот тут», указав этой странной фразой на воз­можность существования самых различных резонаторов, что, впрочем, более детально и точно определить или сформулировать он не сумел...

Какие-то сведения мы почерпнули с граммофонных пластинок. Например, манера пения у Армстронга. Слушая его, я пришел к убеждению: считать, что ключ характерности его пения был толь­ко в хрипе, — ошибочно; у жителей Африки можно заметить тот же тип пения. Возможно, это очень старая традиция. Как он пел? Его пение подобно «напеву» тигра. Тот же самый тип пения я слы­шал в некоторых восточных театрах, там, где играли одни только женщины (исполняя также и мужские роли) и где все они при­бегали исключительно вот к такому голосу со звериными резона­

154

торами. Когда я их спросил: «Что послужило образцом для вашего голоса?» — они ответили: «Так поют все дикие звери».

Такими путями шаг за шагом я смог собрать основательный материал, а также кое-что открыть. Каков же результат этих иска­ний?

Вероятно, надо начать с того, что называется поддержкой го­лоса в разных оперных школах, а в особенности в так называемой итальянской опере. Принято говорить, что во время пения надо иметь «поддержку». До сегодняшнего дня на разных европейских оперных площадках не редкость певцы и певицы, любящие дер­жать в руке платочек, а сами руки — на середине живота. Этот платочек — дань давней условности, а также реквизит. За этим стоит определенная традиция, идущая от певцов итальянской оперы, веривших в то, что во время пения следует пользоваться брюшным дыханием и после вдоха, захватив воздух, следует сомкнуть брюшные мышцы. В тот момент, когда в брюшную об­ласть вошел уже максимальный объем воздуха, ее следует подпе­реть руками, «сомкнуть», если мы собираемся петь или произно­сить речи. Тогда воздух будет с силой нестись оттуда, и эта сила будет нести голос. Чтобы закамуфлировать эту чисто техническую операцию, использовали маскирующий прием — платочек. Впро­чем, большинство певиц уже давно позабыло, по какой причине они держат руки с платочком на животе.

В Пекинской опере я мог наблюдать, как актеры — даже самые юные, восьми- и девятилетние дети — работают с сильно затяну­тыми на животе поясами. Когда я спросил, зачем это нужно, мне ответили, что так лучше работается. Думаю, что в конечном счете причина та же самая: стиснуть брюшные мышцы призван пояс. Когда вдох уже сделан, то этот напор воздуха изнутри наружу, это сокращение и это напряжение брюшных мышц производятся са­ми собой. Однако здесь это более органично, чем сознательная ма­нипуляция, практикуемая в итальянской опере. В общем же и те и другие исходят из того, что существуют возможности «подпорки» голоса. Но обязательно ли это?

Мне часто приходилось слышать утверждение, что актерам следует практиковать дыхательные упражнения, почерпнутые из хатха-йоги. Мы уже знаем, что вмешательство в дыхание небезо­пасно. Но так как в подобных вопросах все лучше проверять на практике, изучать и тестировать, и не верить на слово даже самим себе, то мы пробовали и это тоже. Не хотел бы тут слишком под­робно описывать все эти упражнения, хочу только сделать выво­ды. Дыхательные упражнения в йоге ставят своей целью уничто­

155

жение дыхания. Здесь то же самое, что и во всех упражнениях хат­ха-йоги: в текстах, поясняющих и трактующих хатха-йогу, повто­ряется постоянно, что ее целью является задержание процессов дыхания, мышления, некоторых других процессов. И в самом де­ле, люди, занимающиеся под контролем специалистов, следуя старым техникам и длительное время тренируя дыхание, могут его замедлить. Нельзя сказать, чтоб они не дышали вообще, но они дышат намного медленнее, чем обычно. Процессы жизни не прекращаются, но в значительной степени замедляются.

Но вот только каков же конечный аспект этих упражнений? Органичный результат очень близок зимней спячке животных. На­блюдение за животным в состоянии такой спячки обнаруживает, что оно дышит, но дыхание его сильно замедлено; оно почти не шевелится и, если так можно сказать, почти лишено всякого вос­приятия. Какой же цели может служить приложение этих упраж­нений к актерам, коль скоро сама материя их работы полярно противоположна «спячке»?

Каким образом упражняются в хатха-йоге? Начинается с кон­троля длительности вдоха и выдоха. Ищут возможности вдыхать медленно, а выдыхать еще медленней. Но чтобы выдыхать намно­го медленней, надо наполовину сомкнуть гортань. А потом ищет­ся пауза между вдохом и выдохом; эта пауза с каждым днем долж­на все удлиняться и удлиняться. И чтобы сделать ее еще более долгой, гортань надо уже совсем, по-настоящему закрыть — не наполовину, а полностью. После чего ее открывают наполовину, чтобы медленно впустить воздух. Потихоньку считают, стремясь удержать точный ритм между вдохом, паузой и выдохом. Идя та­ким путем, приходят к предельному контролю всего процесса. У актера все это может привести только к блокированию. Я не от­вергаю техники хатха-йоги, если ее применяют в каких-то иных целях, но применение ее актерами — абсурдно. Не могу понять, как некоторые специалисты готовы применять к кому бы то ни было совершенно безответственным образом технику, вызываю­щую блокады и заболевания, не изучив предварительно ее воз­можных последствий. Известно, чтобы оперировать голосом, на­до иметь дыхание широкое, открытое, естественное. Можно обращаться к разным техникам. К тому же распространено мне­ние, что вообще необходимо тренироваться. Но так как в этой об­ласти точно выработанных упражнений не существует, то склон­ны брать и берут что угодно, лишь бы готовенькое, хотя бы это и была психофизическая техника, принадлежащая совершенно иной культуре, служащая совершенно иным целям. Это безответ­

156

ственно. Польза от подобных голосовых упражнений — всего лишь миф.

Нет сомнения, выдох несет голос. И несомненно, это — дейст­вие материальное, а не какая-то метафора или что-то неуловимое. Именно выдох несет голос, без сомнения. Но чтобы он мог нести голос, выдох должен быть органичным и открытым. Гортань долж­на быть открыта. И достичь этого посредством тех или иных тех­нических манипуляций с голосовым аппаратом — невозможно. Тут, вероятно, есть только один совет, который можно дать акте­рам: не экономить воздуха. А тем временем то, что им прививает­ся, что им рекомендуется в школах — нечто противоположное. Их учат, как надо, задерживая, сберегать воздух, как достигать дол­гого выдоха; учат разным упражнениям со счетом и тому подоб­ному. Практикуется такой тип обучения актеров, который вызы­вает затруднения с голосом.

Воздух надо набирать тогда, когда его не хватает. Есть актеры, которые — по причине ли чрезмерной нервной возбудимости или увлеченные тренингом — без устали производят вдох. Им надо сказать: «Зачем делать вдох, если это не нужно? Так ведь можно только задохнуться. Зачем вмешиваться в свое дыхание?» С другой стороны, есть актеры, которые в процессе речи выдыхают лишь малую часть воздуха; таким путем они закрывают свою гортань на­половину и тоже начинают «задыхаться». Им надо сказать: «Имен­но воздух несет голос. Пользуйтесь воздухом. Не экономьте его. Вдыхайте воздух тогда, когда это нужно, а потом не экономьте его. Это он, воздух, работает, это не голосовой аппарат, а ваш вы­дох. Если хотите донести свой голос как можно дальше, пользуй­тесь воздухом, выдыхая его как можно «дальше», вот до того са­мого места, до которого вы хотите его донести, до того самого места — воображаемого, неправдоподобно далекого, фантастиче­ского, вот так, выталкивайте из себя воздух голосом, выдыхайте! Не экономьте его».

Огромным событием в наших исканиях на этом поприще ста­ло открытие резонаторов. Возможно, слово «вибраторы» было бы точнее, поскольку с научной точки зрения это, пожалуй, не ре­зонаторы.

Уже в театральном институте, будучи на актерском факульте­те, я научился тому, что актеру надо уметь применять «маску». Что такое «маска»? Это та часть лица, которая охватывает лоб, вис­ки, череп и скулы (щеки), вся та часть, на которую когда-то ак­теры накладывали маску. (Кстати, античная маска усиливала го­

157

лос.) В современном драматическом театре актер пользуется этой частью головы — «маской» — как своего рода естественным резо­натором; и в самом деле, когда актер говорит, посылая голос че­рез эту часть головы и лица, то слышна какая-то вибрация, кото­рая также ощущается, если на голову ему положить руку (но не на скулы, не на лоб, а именно на голову). «Маска» связана с до­вольно старой традицией европейского театра, но актеры, поль­зующиеся этим резонатором, в целом никаким иным не пользу­ются. Тем самым сложилась и существует некая достаточно определенная окраска, некий характерный вид вибрации голоса драматического актера. Эта вибрация обладает одновременно и чертами некоего как бы повышенного благородства (что неверо­ятно забавно), и некой повышенной звучностью. Этот вид голо­са, резонирующего «в маску», легко заметить, к примеру, у тех английских актеров, что и до сегодняшнего дня стараются играть Шекспира в манере XIX века.

В некоторых вокальных школах (более близких оперным) мож­но наблюдать, как применяется также и другой тип резонатора — грудной. Он приводится в движение тогда, когда певец обладает низким голосом, и поэтому пользуются им преимущественно ба­сы. Обладатели теноров прибегают скорее к «маске».

С первых шагов работы в театре я ощущал неприязнь к тако­му, типично актерскому, голосу. Мне в нем чувствовалось имен­но «актерство».

Давайте приглядимся к тому, каким образом говорят люди в разных странах, из этих наблюдений можно вывести интересные заключения... Как, например, говорят китайцы? Порой они изда­ют очень резкие звуки, способные производить на нас впечатле­ние чего-то искусственного. Однако и в их случае можно обнару­жить естественный вибратор — тут скорее вибрируют затылок и подзатылочная точка. Существует, следовательно, и такая воз­можность. Можно искать, какими способами ввести в состояние вибрации эту точку. Это доступно также и европейцу, так как эта точка является деталью и его анатомического строения. Я искал этот вибратор посредством слов, звучавших для меня особенно «по-китайски»: «Кинг, кинг». Искал, как бы забраться голосом как можно выше, намного выше, чем это вообще возможно. Сна­чала: как произносить это губами, потом — носом, потом — лбом, в конце концов — предельно высоко, настолько, насколь­ко это возможно, верхом черепа, чтобы в конечном итоге «ата­ковать» затылок: как бы наколоть его иглой изнутри и проколоть эту затылочную точку. И тогда получалось высоким напевом: «Ки,

158

ки». Голова при этом находится не просто в обычном, прямом по­ложении, а скорее так: затылочная часть шеи напрягается и вы­тягивается — вверх и вперед. Возникает вибрация сзади черепа — ее можно проверить прикосновением.

В восточнославянских языках чаще пользуются животом. И можно предполагать, что именно он и дает вибрацию. Вибра­цию животом можно заметить и у полных, тучных людей (или у японцев, тренирующих «харе» — живот как центр тяжести), ко­торые как бы базируются на животе, как бы опираются на него. Вспомним и Будду с его большим животом... Такие люди «распо­лагаются» на животе, пользуясь им как вибратором. Похожим го­лосом пользуются коровы. Я искал достижения этого эффекта с актерами следующим образом. Предложенная позиция: принять положение коровы (но не на четвереньках), то есть на расставлен­ных ногах, с тяжелым животом («брюхом»), поданным вперед. И исторгать из себя голос, направленно идущий вниз, по ассо­циации с протяжным мычанием коровы. Вот тогда они прибегали к брюшному вибратору.

А как говорят немцы? Может быть, я не совсем объективен, но мне хотелось бы прежде всего нащупать путь к поиску. Немец­кий язык у меня ассоциируется с зубами. Именно зубы произно­сят все звуки в «Auf Wiedersehen». Ассоциация из животного ми­ра — пес, волк. Мы разрабатывали упражнения для речи зубами. Так, как если бы пес или волк заговорил по-человечески. Кладя руку на челюсти, на губы актеров, пользовавшихся таким резо­натором, я заметил, что даже зубы находятся в состоянии вибра­ции — очень тонкой, но очевидной. Возможно, если быть еще точ­нее, это не зубы, а челюстные кости.

Следующий — кот. Каким образом кот издает звуки, какими путями проходит его голос? Кот, когда он мяучит, находится в движении, двигается его позвоночник. Я выработал и выполнял вместе с актерами упражнение «говорения позвоночником» — так, как это делает кот. И оказалось, что и в самом деле здесь не просто движение. Позвоночник говорит.

Я изучал, каким образом можно пользоваться разными частя­ми грудной клетки, способными быть вибраторами. Впоследст­вии, когда уже освоено использование грудной клетки, можно научиться посылать импульс назад, в верхнюю часть позвоночни­ка, и тогда вы начнете говорить так, как если бы ваш рот был рас­положен поблизости шейного круга. Вот и еще один, совсем иной, вид голоса. Положив руку в том месте, я убеждался, что там вы­рабатывается вибрация. Тогда я задался вопросом: нельзя ли соз­

159

дать ее также и в средней части позвоночника? Я пел так, как если бы мои поющие уста были расположены именно там. И тогда я за­метил, что это возможно. У актера, который искал того же, я ру­кой почувствовал вибрацию. И вместе с тем голос снова был иным. Я искал того же эффекта в крестце, начиная с области жи­вота и идя к крестцу. Результат: рот на этот раз находился как буд­то бы именно там. Там существует какая-то материальная вибра­ция кости.

Почти повсюду в теле, там, где мы начинаем пользоваться вибраторами, начинается вот такая материальная вибрация. Не­редко люди, слышавшие кое-что о наших вибраторах — в форме ли легенд или в виде сплетен, — считают, что здесь все дело в ка­ком-то субъективном феномене. Вовсе нет. Материальная вибра­ция существует фактически. Даже в брюшной области. Именно по­этому и следует, быть может, говорить о «вибраторах», а не о «резонаторах», поскольку в брюшной области резонатор (с науч­ной точки зрения) невозможен, там нет кости. Однако вибрация там существует. Если применять брюшной вибратор, то можно в этом месте ощутить вибрацию.

В поисках разного типа вибраторов я когда-то обнаружил их в собственном теле двадцать четыре. Дело обстоит таким образом, что при возникновении каждого вибратора одновременно созда­ется вибрация всего тела, но ее центр совпадает с определенным вибратором; там дрожь сильнее всего. Однако, по правде говоря, все тело должно быть одним огромным вибратором. Актер, вовле­ченный в действие полностью и целостно, становится, не думая об этом, одним огромным вибратором.

Когда-то мне казалось, что достичь этого можно механическим путем.

Каким образом можно объединять вибраторы? Парадоксаль­ным. Например, если пользоваться низким голосом, включая при этом черепной вибратор, то одновременно будут действовать виб­раторы черепа и грудной клетки. Если же прибегать к высокому голосу и пускать в ход грудной вибратор, то тоже будут одновре­менно действовать два резонатора: грудной и черепной.

Мы применяли вибраторы со всей возможной предваритель­ной продуманностью. Актеры ощупывали самих себя и искали способы достижения материальности вибрации. Найти их можно достаточно быстро. Шаг за шагом вместе с актерами мы открыва­ли все больше и больше резонаторов. Но потом у меня появились сомнения. С одной стороны, я заметил, что благодаря всему это­му голос актера становится сильнее, что актер способен достигать

160

таких же эффектов, как Има Сумак: добиваться голоса очень вы­сокого и очень низкого; голоса чрезвычайно разнообразного, как бы издаваемого различными людьми и животными. И вместе с тем была во всем этом какая-то тяжесть, механичность, даже ка­кой-то холод, хоть и не хотелось бы так говорить, но уж во вся­ком случае — какая-то автоматичность; в нем не было жизни. Я за­метил, что актеры могли применять в работе, ища те или иные вокальные формы, заранее обдуманную окраску голоса. Но когда они начинали действовать всем своим существом, возникало не­что совершенно иное, это не были уже сознательно применяемые вибраторы. Даже случалось порой и так, что из-за вибраторов, ко­торыми они хотели в тот момент сознательно воспользоваться, блокировались органические процессы.

На этом этапе исканий я задавался вопросом о причинах: по­чему их голос, хоть и был сильным, звучал как бы искусственно? В один прекрасный день я понял, что — совсем на других путях — они совершают все ту же старую ошибку. Наблюдают за самими собой. Начинают вторгаться в органический процесс. Правда, все было более естественным, чем в случае, когда они наблюдали за голосовым аппаратом: теперь наблюдение шло за всем телом или за какой-то его областью, поэтому, кстати, голос и был сильнее. Не только сами вибраторы раскрыли разные типы голоса, но и то, что актеры отказались от наблюдений за голосовым аппара­том, от контроля над ним, сыграло свою роль. Контроль над те­лом здесь оказывается более естествен, но тем не менее это все же самонаблюдение.

Стремясь воспользоваться голосом диких животных, «голосом Армстронга», мы пускали в ход вибратор гортани. Гортань тоже может служить вибратором, но лишь при условии, что она рабо­тает как бы сама собой, органично. Если же актер силится вызвать в себе действие этого вибратора с заранее обдуманным намере­нием, как мы поступали с другими вибраторами, он начинает хрипнуть. И вот, чтобы пустить в ход вибратор гортани, мы стали разыгрывать этюды, выполняя в них роли самых различных зве­рей. Тогда я заметил, что и актеры, и я сам способны применять этот вибратор без всякого труда. И вместе с тем этот «дикий» ре­зонатор, названный нами «звериным» вибратором, вибратором тигра, был не так тяжел и автоматичен, как другие.

Тогда я задал себе вопрос: отчего так происходит? Несомнен­но, оттого, что применять этот вибратор с заранее обдуманным намерением нельзя. К примеру, я просил двоих актеров в паре по­искать, каким путем они могли бы вызволить в себе «тигров» и то­

11 - 7475

161

му подобных «диких зверей», вызволить в состоянии игры или борьбы, или еще какого-нибудь действия, происходящего «перед лицом» чего-то или кого-то. То есть им надо было глубинные им­пульсы вывести наружу.

И было это началом исканий в совершенно ином направлении. Я заметил, что если постараться создать вовне эхо, то можно без всякой предварительной обдуманности и подготовки пускать в ход вибраторы. Если вы начинаете свою речь, обращаясь к потол­ку (не поднимая головы вверх), то сам по себе освобождается че­репной вибратор. Однако действие это не должно быть чем-то субъективным; эхо должно возникнуть объективно, его надо ус­лышать. В таком случае позиция, которую мы занимаем, и наше внимание направлены не на нас самих, а вовне: мы слушаем эхо. Это эхо должно быть совершенно реальным, а голос вместе с тем должен быть обращен к потолку. Если этого оказывалось недоста­точно, я еще помогал актеру тем, что говорил ему: «Губы у тебя на голове».

Потом я заметил, что если хочешь услышать эхо, идущее от пола, из-под собственного тела, то надо искать всем своим телом определенную специфическую позицию: ноги слегка расставле­ны, живот активен. Если актеру еще подсказать, что губы у него на животе или под животом, самопроизвольно включается брюш­ной вибратор.

Если же, в свою очередь, искать эхо, отдающееся от стены, расположенной впереди и достаточно отдаленной, то начинают функционировать резонаторы грудной клетки. Тогда можно ска­зать актеру: «Твои губы в груди». А если тот же импульс искать и посылать назад, чтобы создать эхо, отдающееся от стены, распо­ложенной достаточно далеко позади, и эхо будет реально, то в ка­честве резонатора начнет работать часть позвоночного столба и спины.

Самим фактом, что действия производятся в разных направ­лениях в реальном пространстве, создаются условия, при которых разные вибраторы начинают работать сами собой. Голос уже не является автоматическим, жестким, тяжелым. Он — живой. Все внимание актера обращено вовне, он слушает эхо извне, а это так естественно. Ведь актер не может полностью избежать этой склон­ности — вслушиваться. А тут он таким образом может слушать свое эхо. И в этом случае процесс может быть органичным. Конечно, в двух моментах опасность остается. Желая вызвать эхо со стороны потолка, обычно задирают голову вверх, и таким образом напря­

162

гаются все мышцы горла: в этой позиции очень легко закрыть гор­тань. Актеру тогда надо сказать: «Нет-нет, говори не обычными твоими губами, а теми, что у тебя на макушке».

Однако я заметил, что и достигнув умения слышать эхо, акте­ры склонны и способны все же делать кое-что автоматически. Во время стажировок, которые я проводил в разных странах, мне приходилось наблюдать такое явление: стажеры начинали твер­дить одни и те же слова. В случае упражнения с потолком — «по­толок, потолок», в случае упражнения с полом — «пол, пол...». Возникал автоматизм. Состояние, в которое впадал актер, стано­вилось бесплодным. Как избежать этой тенденции, этого греха? Путем поиска живых ассоциаций. Надо сказать ему: «Там, в глуби­не, там, в пропасти, — там твой друг...»

Большое значение имеют те выводы, которые можно сделать, наблюдая и слушая пение или призывные крики людей, выросших и воспитанных в разных пространственных условиях. Я обратил на это внимание. К примеру, крестьяне-горцы, переговариваясь на дальнем расстоянии, высвобождают свой голос самопроизвольно. Но когда я говорил актеру: «Говори по направлению к той стене, но намного дальше. Это гора. Говори в сторону стены, но кому-то, кто находится далеко за ней, как за горой», — актер начинал кричать. Нет! Горцы не кричат, они переговариваются через до­лины.

Я искал разные ассоциации в мире зверей: собак, коров, ко­шек, в мире птиц и других живых существ. И тогда я заметил, что актеры не столько склонны высвобождать, «выпуская на волю» из своего человеческого тела разнообразных животных, сколько по­просту изображать их, играя на четвереньках. А значит, снова воз­никает своего рода поиск убежища, бегство от задания, его заме­нитель. Можно создавать для актеров и какие-то другие ситуации. С одним актером, например, я вел поиск через ассоциацию с птицей, сидящей на его теле. «Вот сейчас она прогуливается по твоей груди. Пой ей. А сейчас она клюнула тебя в голову, под за­тылком...». И тому подобное.

Потом, например, был такой этюд, где актер искал и нашел некий род связи, сближения — не сексуального, но все же телес­ного — с женщиной из своей подлинной жизни, которую здесь он отыскал как воображаемую партнершу. Я говорил ему: «Пой для нее, вот сейчас она положила руку тебе на голову». Тогда его го­лос высвобождался и звучал через черепной вибратор. Я говорил ему далее: «Она коснулась твоей груди...» — высвобождались груд­ные резонаторы. Так, точка за точкой, органически включались

11

163

разные резонаторы. И не было тут автоматизма. Все происходило только благодаря живым ассоциациям.

Оставалась еще одна важнейшая проблема — проблема физи­ческих импульсов. Нередко мне приходилось наблюдать у актера, обладающего достаточно естественными голосовыми реакциями, что в каких-то конкретных условиях они, эти реакции, оказыва­ются опережающими по отношению к импульсам тела; а ведь им­пульсы с точки зрения органического порядка, как это случается в жизни, должны предшествовать голосу. Самый простой пример: кто-то вознамерился стукнуть кулаком по столу и крикнуть: «Хва­тит!» В жизни человек сначала ударяет по столу, потом кричит. Интервал между действием и криком может быть малым, очень малым, но порядок именно таков. Актеры поступают наоборот: сначала кричат, потом стучат (реагируют телом). Я обратил вни­мание, что в таком случае голос заблокирован. Попросил, чтобы поступали в обратном порядке, и заметил, что, когда физическая реакция опережает голосовую, все органично. Но даже в этом уп­ражнении заложено немало опасностей: актеры кричат, даже орут, им кажется, что крик высвобождает голос, они совершают резкие движения, колотят кулаками и т.п. Искать надо без нажи­ма, без напряжения.

Можно достигнуть вибрирующего голоса, вызывающего эхо во всем пространстве, — по ассоциации с растениями в поле, по ас­социации с ветром... Этюды могут быть разными, но — в про­странстве.

Можно воздействовать на актера «извне», «снаружи»; можно извне производить разные манипуляции с его горлом, диафраг­мой, позвоночником и так далее и вызвать таким путем реакции тела, несущие голос. Так можно высвободить его абсолютно орга­ничные импульсы. Но можно таким путем причинить много зла. Считаю своим долгом об этом сказать, потому что это факт объ­ективный. Голос можно открыть снаружи. Это небезопасно, но это возможно. Почему возможно? Потому, что через различные телес­ные стимулы, применяемые снаружи, можно вызвать реакции всего тела. Возникают импульсы, идущие изнутри тела, из его недр, и предваряющие реакцию голоса, даже неартикулированную. Именно эти импульсы несут голос.

Можно освобождать все самые разнообразные типы голоса по­средством различных ассоциаций, порой очень и очень личных, даже интимных. Однако, чтобы не опустошиться, не подойти к грани бесплодности, мы не должны в упражнениях заходить

164

слишком далеко, в область излишне интимных исканий. Потому что тогда можно как бы спровоцировать некую разновидность ли­цемерия. В принципе, интимное признание бывает нужно только в творческом процессе. Во время упражнений не следует углуб­ляться в интимные области, если они, конечно, не выявятся сами собой. Ассоциациями, высвобождающими импульсы, явля­ются обширные амплификационные* поля с животными, расте­ниями, с почти фантастическими образами, картинами. (Напри­мер: ты становишься длинным-предлинным, или — крошечным, или — гигантом и тому подобное.) Все, что вызывает ассоциации и направлено в пространство, — все это высвобождает голос. Вы­свобождает — особенно в этюдах — не какие-то холодные импуль­сы, а искания в поле наших собственных, личных воспоминаний, нашего тела-памяти. Вот что создает голос. Поэтому существует фактически только одна проблема: каким образом высвободить эти импульсы тела-памяти? Или более того — тела-жизни? Невоз­можно работать голосом, не работая телом-жизнью.

Поэтому теперь я знаю гораздо больше о том, чего не следует делать с голосом, чем о том, что с ним следует делать. Но это зна­ние — чего не следует делать, — по-моему, намного важнее. А именно: не следует производить голосовых упражнений, голос следует применять в упражнениях, вовлекающих в действие и ох­ватывающих все наше существо. В таких упражнениях голос высво­бождался бы сам по себе. Возможно, надо говорить и петь, когда работаешь самым обычным образом — физически. Не надо рабо­тать голосом. Надо работать телом. Знаю также, что не следует ра­ботать голосом (и «над голосом») ни в одной из жестко установ­ленных позиций: все исходные и ключевые позиции актеров, работающих над голосом, блокируют его. Все эти симметричные, геометричные, неподвижные или снабженные автоматическими движениями позиции — бесплодны.

В так называемой итальянской опере все вышеназванное как раз задействовано, ибо ее певцы почти неподвижны, они, как правило, принимают одни и те же позы и посему могут придер­живаться определенной автоматической, внешней «подпорки» для голоса. Они могут также пользоваться определенными типа­ми дыхания, так как все происходит по принятым правилам: и сам голос соответствует принятым правилам, и все остальное то­же. Все там геометрично, подогнано под симметрию, и голос так­же оказывается, если так можно сказать, геометрическим, в нем

* От лат. amplificado — расширение.

165

нет непредсказуемости, в нем не найти этой естественной, непре- дугадываемой линии.

Понял я также, что, когда от актеров требуется работа всем те­лом, они, пользуясь в этом случае голосом, легко начинают при­бегать к предварительно обдуманным движениям. Существуют вообще голосовые школы, базирующиеся на этом принципе. В не­которых театральных школах и в центрах вокального обучения применяется, к примеру, во время голосового тренинга нечто вроде гимнастики. Но это упражнения для глухих. В подлинном смысле слова! Так в школах для глухонемых ищут разные спосо­бы, как научить их пользоваться голосом; для различных гласных и согласных ищутся различные телодвижения, чтобы посредством таких движений помочь им высвободить голос. Но прислушайтесь, каков голос глухих: он искусствен. И вот такой именно голос стре­мятся привить актерам. Что за абсурд! Все, что автоматично, все, что механично, рождает лишь затруднения у актера.

Если вы хотите высвободить голос, не следует работать над го­лосовым аппаратом, то есть не следует фиксировать своего вни­мания на его работе. Надо работать так, как если бы пело само те­ло, как если бы говорило само тело.

Ибо чем, по сути, является голосовой аппарат? Это всего лишь место, через которое «нечто» должно пройти, всего лишь кори­дор. Не более того. Мы не должны фиксировать своего внимания на своем теле, уже это ошибочно. Голос является продолжением на­шего тела в том же самом смысле, что и наши глаза или уши, или наши руки: это орган, часть нас самих, продолжающий нас во­вне, наружу, и который, по сути, является органом абсолютно ма­териальным,, им можно коснуться кого-то или чего-то...

Можно путем определенных ассоциаций — возможно, и не слишком интеллектуальных, но зато и не надуманных, а совер­шенно простых, существующих на уровне тела — найти го­лос-шпагу, голос-трубу, голос-тромбон. И тогда он будет острым, как шпага, длинно-долгим, как труба, или широким, как тром­бон. Это и в самом деле материальная сила. Вот я и заметил в кон­це концов, что попытки выполнять голосовые упражнения лишь множат затруднения и сложности. Актеры не должны выполнять голосовые упражнения, также как не должны выполнять и упраж­нения дыхательные.

Но в таком случае, надо ли им вообще работать в этой облас­ти? Несомненно. Но как? Существует формула Гиппократа: «Primum поп посеге»*. Они должны петь, но при этом должны вес-

* Primum non посеге (лат.) — Главное — не навреди.

166

ти себя так, как ведут себя на селе крестьяне, когда поют. Актеры должны петь, занимаясь уборкой помещения или чем-то, что их забавляет. Они должны, кроме того, играть разными звуками. Как, например, создавать пением различные пространства, как создать пением собор, или коридор, или пустыню, или лес? Они долж­ны голосом продолжать свое существование, продлевать его, но без технических манипуляций.

Я заметил также, что в определенные периоды следует произ­водить проверку, проводить своего рода тестирование, чтобы вы­явить, где актер блокирует свои голосовые реакции и каким об­разом он это делает. Надо искать, как высвободить органический голос, голос с открытой гортанью и т.п. Но вслед за этим уже не следует работать по линии выполнения намеренно, специально за­программированных упражнений. Надо искать такие этюды, где те­ло-жизнь способно продлиться, продолжиться в голосе. Вот и все. А значит, надо выполнять этюды, включающие в себя воспомина­ния, мечты, фантазии, взаимоотношения и связи с партнерами (одновременно — и «по жизни», и «в мечтаниях», и с партнерами- коллегами в группе), этюды, высвобождающие тело-память, полу­чающие свое продолжение в пространстве через голос. То есть этюды с телом-жизнью, где поется само собой, где что-то гово­рится — тоже само собой и где вы ищете общения.

Надо всегда избегать таких опасных вещей, как крики и визги; надо избегать самообмана, возникающего в автоматическом по­вторении слов или движений, имитирующих живые импульсы, но фактически являющихся лишь движениями (а не импульсами), заранее обдуманными, вызываемыми внешним образом, контро­лируемыми мозгом (контролируемыми не в том смысле, что дол­жен быть исключен хаос, а в том самом смысле, в каком разум делит нас, «располовинивает» на ведущую мысль и на тело — его марионетку).

Пойте, делая домашнюю работу, пойте, делая уборку или втя­нувшись в игру, когда ваше тело занято чем-то. Пойте, чтобы луч­ше проделать какие-то действия чисто физически.

В работе (в теле-жизни, в этюдах) продлевайте себя речью, об­ращенной к кому-то, кто находится перед вами, к какому-то во­ображаемому партнеру или к товарищу по вашей игре — он будет действовать подобно экрану, на который проецируются партне­ры из жизни. Те, которые были, и те, которые будут. Партнер тут неизбежен. Без него продолжения себя в пространстве не сущест­вует.

Может показаться, что все это легче, чем упражнения с голо­сом. Нет. Это намного труднее, потому что тут нет рецептов. Каж­

167

дый работает индивидуально. У каждого совершенно иные, свои проблемы, совершенно другая натура, совершенно другое те­ло-память, другое тело-жизнь и другие возможности.

Кроме того, найденное сегодня — преодолимо завтра. И не по формуле: «не повторяться». Скорее — чтобы двигаться собствен­ным путем, оставляя позади себя то, что уже найдено и познано. Сильнейшим искушением для актеров, как, впрочем, и для всех людей, является поиск рецепта. Такого рецепта не существует.

Хочу ответить на некоторые вопросы: мне регулярно задают их во время стажировок, рабочих встреч и тому подобного. Вопросы эти касаются практической работы, которая к тому же только лишь началась, а следовательно, не дошла еще до той стадии, где «это» уже происходит или где «это» уже найдено и существует. То есть здесь еще действует опасное стремление «узнать, как это де­лается».

Первый же вопрос, который я слышу почти каждый раз, сле­дующий: «Как применять вибраторы в спектакле?» Ответ таков: не думать о вибраторах, когда вы находитесь уже в процессе «творе­ния» или когда начинаете его. Потому что тогда существуют вся­кие иные проблемы: исповедь, тело-память, тело-жизнь. Неизве­данные проблемы. Но не технические проблемы. Если искать формальные эффекты, можно с полной сознательностью приме­нять разные вибраторы. Но только для того, чтобы создать некий, в высшей степени точный эффект, являющийся исключением в органическом потоке. Я убежден, что в творческой работе обо всем этом лучше забыть.

Второй вопрос близок первому: «Как работать голосом в спек­такле?» Не работать голосом в спектакле — это же так просто. Ра­ботать собой, а значит — исповедью, телом, прорывом в жизнь, которая еще не наступила, потоком живых импульсов в русле «партитуры». А все остальное придет как дополнение.

Вся эта работа с вибраторами имеет, по сути, лишь одну цель: сделать так, чтобы актер понял, что его голос, что наш голос не имеет границ и что голосом действительно можно делать все. Можно постичь и доказать им, что невозможное — возможно. А все остальное лежит в сфере импульсов.

Когда актер становится потоком импульсов, он применяет одновременно различные вибраторы в разных взаимосвязях, ко­торые к тому же неустанно, самопроизвольно меняются. Часто возникают почти парадоксальные связи между вибраторами, пря­мо-таки непредсказуемые и недосягаемые сознательным путем.

168

Это и есть огромное богатство, намного большее, чем все воз­можные и мыслимые техники. Тело в своей полноте и целостно­сти действует как огромный вибратор, перемещающий свои уз­ловые центры и даже направления в пространстве. Техника всегда намного более ограничена, чем Акт. Техника нужна только для по­нимания, что возможности открыты, а затем только — как созна­ние, призывающее к дисциплине и точности.

В любом ином значении следует от техники отказаться. Под­линная техника является противоположностью техники в обыч­ном понимании. Она существует для того, чтобы не впасть в ди­летантизм, не провалиться в «плазму». Она существует для тех, кто от нее отказался.

1969