2 Марта 1892.

День рождения моего зятя И. Н. Мордвинова. Приехал мой сын Дмитрий Р. и после первых приветствий вдруг спросил:

— Откуда и что за народ является к Толстым?

— А что?

— Третьего дня приезжаю к ним. Никого из Толстых дома не было. Вхожу. В гостиной сидят три разбойника: двое из них лысые, огромного роста. Все немытые, нечесанные, грязные, растрепанные, одеты в какие-то отрепья. На полу в гостиной — лужи грязи: это они на ногах натаскали... Порядочный мужик и тот, входя в дом, отряхнет с ног снег, а эти в гостиную так и влезли. — На диване тут же валялись грязные халаты, такие же овчинные полушубки, тряпье... Признаться, с первого взгляда, я пожалел, что в кармане у меня не было револьвера: так и ожидал, что эти разбойники втроем на меня накинутся и зарежут. Потом увидел и четвертого, помоложе тех: он был в посконной рубашке с заплатами на локтях и в жилетке из серого сукна. Что за народ?

412

— Это народ смирный, безвредный, — сказала я. — Это — тёмные, как зовут их у Толстых, т. е. последователи учения графа. Они отказались от мирской суеты, сами пашут землю и живут общиной. Один из них магистр химии.

Сын вскипятился.

— Что за последователи? — Это актёры, а грязь и лохмотья их — маскарадные костюмы, которые они надевают, надеясь этим понравиться Льву Николаевичу! ожидают, что слава его и на них воссияет. Это эгоисты, отчаянные эгоисты, живут только для себя! Ты говоришь, — безвредные? Разве достаточно быть безвредным? А какую они пользу приносят? Кому? — Лев Николаевич тот кормит теперь десять тысяч голодающих! а они что? Магистр химии! для чего его учили? образовали? чем отплачивает он обществу за свое образование? Он бы, мерзавец, хоть спички новые придумал, дешевые, или применение электричества к общественной пользе? А он надевает шутовской костюм и ковыряет землю для собственного удовольствия!

— Они пришли сюда, — вмешалась я, — чтоб помочь графу Толстому устраивать столовые, вот и принесут пользу обществу.

— Ничего они сделать не могут! — кипятился Дмитрий. — Они ничего не понимают. Они только наряжены мужиками. Разве они знают быт русского крестьянина? Разве они когда-либо вмешивались в его жизнь? Никогда. Они век прожили в городах, а теперь, перерядившись в маскарадное платье, живут особняком в своей общине, не зная ни интересов народа, ни его быта, ни его жизни; видят мимоходом его грязь и подражают ей, воображая, что вся суть-то именно и состоит в грязи. Они ничего не знают и поэтому ни на что не могут быть годны для пользы народной.

Сын горячился, а К...¹³¹ только молчал и улыбался.

Сейчас только вспомнила, что как-то раз в декабре* Лев Николаевич спросил у моего зятя Мордвинова:

— Иван Николаевич, зачем вы не открываете столовых?

— У меня на то денег нет, — ответил зять.

— На это деньги не нужны, а только доброе желание, — возразил граф.

Странное суждение! Мы не всемирная известность, как граф Толстой, и нам не сыплется со всех краев света, из западной Европы, Англии, Америки, тот золотой дождь, что сыплется ему. Лев Николаевич нам сказал месяц тому назад, что получил одними денежными пожертвованиями, кроме продовольствия натурой, до 40 000 руб. сер. А с тех пор с каждой почтой всё шлют деньги и еще деньги, которые все уходят либо на здешних, либо на самарских голодающих, о которых заботится третий сын графа — Лев Львович. По крайней мере для этих забот находятся и необходимые средства.

Мы же с самого лета до сих пор задумываемся, когда приходится покупать съестные припасы для людей наших и для нашего семейства. Мне 73 года, видала два голодных года, 1831 и 1840-й, но в первый раз в жизни ем в деревне хлеб ржаной из покупной муки, да и то еще слёглой и мешанной с картофелем! Своей ржи достало только на семена. И рожь-то взяли в долг, потому что платить за нее теперь было нечем. Здесь продажного хлеба не было, а воронежским нашим арендаторам платить было нечем, там голод еще хуже здешнего, т. е. тульского и рязанского.

413

Мордвинов обратился в московский благотворительный комитет с бумагой, в которой, как земский начальник и попечитель округа, он просил вспомоществования для своего данковского участка, но в продолжение целого месяца не получал никакого ответа. Тогда он решился урвать несколько дней из своей хлопотливой служебной деятельности и съездить самому узнать о судьбе своего прошения. Оказалось, по справкам, что бумага его в комитете затерялась. Тогда он сам перебывал везде, где следовало, и вымолил 500 р., на которые немедля и открыл шесть столовых в своем участке¹³².