- •Романтизм. Его общая и музыкальная эстетика
- •Copyright © Андреева е. Г.
- •Copyright © Андреева е. Г.
- •Copyright © Андреева е. Г.
- •Copyright © Андреева е. Г.
- •Copyright © Андреева е. Г.
- •«Я считаю музыку более высоким откровением, нежели наука и религия».
- •Copyright © Андреева е. Г.
- •Copyright © Андреева е. Г.
- •Copyright © Андреева е. Г.
- •Copyright © Андреева е. Г.
- •Copyright © Андреева е. Г.
- •Copyright © Андреева е. Г.
- •Copyright © Андреева е. Г.
- •Copyright © Андреева е. Г.
- •- «Шапки долой, господа! Перед вами – гений»!
- •Copyright © Андреева е. Г.
- •Copyright © Андреева е. Г.
Copyright © Андреева е. Г.
староисландские саги
знаменитый французский эпос XI века «Песнь о Роланде», вассале короля Карла Великого, который героически погибает в Ронсевальском ущелье, сражаясь вместе с кучкой доблестных друзей против полчищ сарацин
и, наконец, средневековый немецкий эпос – «Песнь о нибелунгах»
Эти эпические сказания вдохновляют и драматургов и композиторов. Я укажу, к примеру, на Вагнера, который внимательнейшим образом изучает и скандинавские саги, и средневековый немецкий эпос и на этом материале создаёт свою оперную тетралогию – «Кольцо Нибелунга».
Возьмите любой сюжет романтической оперы – например, «Эврианта» Вебер, «Геновева» Шумана, «Лючия Ламмермур» Доницетти или «Роберт-дьявол» Мейербера – всюду вы найдёте средневековую тематику, которая впервые в таком масштабе овладевает искусством.
В XVIII веке просветители – Вольтер, Дидро и другие – относились к средневековью глубоко враждебно. Мы знаем, что на языке XVIII века средние века самое слово «готический» означало – «варварский», «дикий», «невежественный», «хаотичный».
Для просветителей XVIII века средние века были эпохой чудовищной жестокости, суеверий, инквизиции, схоластики, господства богословия т. д.
Романтики, идеализируя докапиталистическую Европу, наоборот, склонны видеть в средневековье чуть ли не образец доблестной, патриархальной, героической жизни. Вместе со средневековьем, конечно, воскрешается и весь материал средневековой фантастики. Ведь это было эпоха, когда верили:
что по развалинам замков бродят призраки и появляется тень Белой Дамы
что из чащи выходят дикие чудовища, драконы
что по ночам из могил кладбища, освещённого луной, появляются призраки, упыри, вурдалаки, вампиры, которые пьют кровь
что где-то в Волчьей долине справляет свою оргию нечистая сила и при диких звуках отливаются заколдованные свинцовые пули, которые убивают на любой дистанции и которые поражают любую цель
что по морям носится фантастический призрачный корабль с огненным багровым парусом, на котором мчится по волнам Летучий голландец, нигде не находящий себе признания и т. д.
Эта поэзия средневековой фантастики внедряется в романтическое искусство. И даже то, что казалось безобразным – все эти образы чудовищ, грифов, саламандр где-нибудь на фронтоне собора Парижской богоматери, - сейчас приобретает глубочайший смысл.
Что же привлекает в средневековье романтического художника? Его привлекает, прежде всего, контраст между образом средневекового человека и образом человека современного.
Вот этот самый гигант, закованный в латы, человек железной воли, дикой энергии, человек слепой веры, который мог отправиться за тридевять земель отвоёвывать Иерусалим, - этот образ кажется романтикам героическим, потому что он, сам романтик, - иного порядка человек. Это человек городской культуры, городского сплина. Это человек, одержимый сомнениями, человек, который, пользуясь термином Гегеля, обладает «разорванным сознанием»
И вот этому городскому человеку с этим разорванным сознанием необыкновенно привлекательным и величественным кажется образ какого-нибудь Зигфрида, или Фридриха Барбароссы. Или Роланда, который трубит в свой рог Олифант, призывая войска Карла так, что из его ноздрей течёт кровь, и который одним взмахом меча Дурандаля сносит головы у целого полчища сарацин. Такие люди, обладающие необычайной цельностью сознания, не знающие колебаний и сомнений, являются идеалом для романтика.
