Глава 6.

ЛИЧНОСТЬ И ЭПОХА.

О «НЕИЗБЕЖНОСТИ» ЛИЧНОСТНОЙ

ПРОДАЖНОСТИ И «РЫНОЧНОГО

ФАШИЗМА» (РФ)

1. Продажность как «вечная» проблема

Как уже отмечалось ранее, идея продажности возник­ла как только стали развиваться обменные отношения. У людей всегда возникал соблазн выменять какое-то благо не на эквивалентное благо, а на то, что считается многими людьми чем-то «даровым», в частности, — обме­нять на собственное достоинство.

Даже если представить себе совершенное общество, где все будут честными и благородными, то и там идея продажности получит свое воплощение. Ведь если у людей не будет возникать соблазна променять свое досто­инство на какое-то благо, то невозможно представить себе и личностный рост человека. Лишь только пройдя это испытание соблазном, человек по-настоящему стано­вится Личностью.

В свое время Л.С. Выготский отмечал, что «если бы возрастные кризисы не были открыты эмпирически, то их следовало бы выдумать теоретически», иначе никак нель­зя объяснить внутреннюю динамику развития ребенка. По аналогии можно было бы сказать, что соблазн прода­жи своего достоинства — это также разновидность внут­реннего кризиса и только в ходе разрешения (преодоле­ния) этого соблазна возможно личностное развитие. Дру­гая аналогия — существование «добра» и «зла» — как раз и позволяет закалять и возвышать свой дух, а если бы в мире было бы только «добро», то человек просто не смог бы проверить себя на «личностную вшивость», — эта, ситуация пригодна разве что для полных идиотов, веду­щих животный образ жизни и не заботящихся о своей Душе.

Именно поэтому идея «продажности» приобретает «вечный» смысл.

39

2. Специфика личностной продажности в различные культурно-исторические эпохи

Как известно, исторический процесс характеризуется не только сменой различных эпох и представлений об общественном идеале, но и цикличностью этих эпох и представлений. Периоды демократии сменяются на более тоталитарные системы, затем опять наблюдается некото­рое возвращение демократических идеалов и т.п. Совре­менная жизнь интересна тем, что все эти процессы ин­тенсифицируются и тогда на протяжении жизни одного поколения общество, не успев выйти из одной эпохи, погружается в другую... Недаром один очень умный чело­век (Ст.Е. Лец) сказал, что «каждый век имеет свое сред­невековье». Особенно все это интересно для современной России.

Важной особенностью современной эпохи является и то, что понятия «добра» и «зла», «достоинства» и «продаж­ности» сильно перепутались. Они уже не существуют в «чистом» виде, как более «простые» в нравственном эпохи обострения социальных конфликтов и открытых войн, когда четко видно, где «враг», а где «друг»... Чтобы сохра­нить свою совесть во внешне «благополучную» эпоху, важно иметь мощный морально-волевой стержень, а также опираться на него в повседневной жизни. Именно в периоды такой нравственной «путаницы» и духовного^ «смятения», которые в истории также подчинены закону]] цикличности, особая ответственность ложится на тех, кто считает себя «гуманитариями»...

Анализируя исторический процесс с позиций социо-J культурного анализа, современные авторы часто выделя­ют два основных типа культуры: моностилистическую и полистилистическую культуры (см. Ионин, 1995). В мо­ностилистической культуре преобладает строго нормиро­ванное, канонизированное представление о стиле и обра­зе жизни. При этом моностилистическая культура неиз­бежно предполагает единую «шкалу», «линейку» для оценки жизненного успеха, что позволяет не только оце­нивать «правильность» жизни того или иного человека, но и оформлять понятные для большинства требования к тому, какими должны быть люди. Все это значительно упрощает для них решение карьерных проблем и, главное, упрощает процедуру предложения своих услуг на «рынке

40

труда» или на «рынке личностей», т.к. всем понятно, что требуется на этих рынках.

В полистилистических культурах, наоборот, пропове­дуется ценность индивидуальности и неповторимости, допускается разновариантное отношение к жизненному и профессиональному успеху и личному счастью. В такой ситуации человеку сложнее подстраиваться под конъюнк­туру единообразного рынка, хотя сами «рынки» со своими специфическими требованиями к людям все-таки про­должают существовать. Но таких «рынков» достаточно много (в этом один из смыслов ло/гистилистической куль­туры), что и позволяет человеку не столько самому под­страиваться к одному-единственному «рынку», сколько выбирать для себя наиболее подходящий, т.е. реализовать свое право на свободу выбора.

Кроме того, в разные эпохи меняется само отношение к продажности. Например, в какие-то эпохи это осужда­ется (хотя люди все равно продают свои таланты, свои знания и т.п., только называют это другими словами), а в другие эпохи идея продажности легализуется, и тогда все называется почти своим именем... Таким образом, сама идея продажности сохраняется в разные культурно-исто­рические эпохи, но в обществе меняется само отношение к этой идее.

Но тогда возникает вопрос: а правомерно ли вообще говорить о какой-то особой «эпохе продажности»? Да, правомерно, и вот почему. С точки зрения исторической, экономической, этической и т.д., продажность объектив­но существовала всегда и всегда будет существовать. Но, с точки зрения психологической, важно прежде всего субъ­ективное отношение к идее продажности, а это отношение меняется. Именно сейчас идея продажности в России не только легализована (РФ до сих пор еще «вступает в рыночные отношения»), но и получила в обществе «одоб­рение» и «признание» значительной части населения. «Эпоха продажности» — это прежде всего психологическая реальность, и можно предположить, что согласно принци­пу цикличности, отношение к этой идее может и изме­ниться, когда большинство людей «перебесятся», когда многие просто наиграются в «рынок» и начнут подводить итоги того, что они сотворили или ...натворили за время этой эпохи. Наверное, таким людям будет о чем погово­рить с психологом-консультантом...

41

Но коль скоро мы говорим об «эпохе продажности» как о субъективной реальности, то мы вынуждены при­знать, что для каких-то субъектов (на уровне их субъек­тивного отношения к нашей жизни) никакой продажно­сти и в помине нет, все не только хорошо, но и прекрас­но. Или же такие люди назовут продажность другим, более благородным словом, например, скажут, что это «эпоха свободного предпринимательства», «эпоха расцве­та частной собственности», «эпоха инициативных и твор­ческих людей», «переходный период» и т.п. Никто не вправе осуждать таких людей за то, что они имеют свою собственную точку зрения. Проблема лишь в том, что если через некоторое время они изменят свой взгляд на противоположный, то не окажется ли это слишком запо­здалым (личностным) раскаянием?..

При этом неизбежно возникает сложнейший вопрос: кто виноват в том, что человеку (личности) приходится идти на сделки со своей совестью, сам человек или «прокля­тое» время, эпоха, которая не обеспечила человека до­стойными условиями жизни и всем необходимым для того, чтобы постоянно ощущать свое достоинство? На наш взгляд, сам вопрос не совсем корректен, ведь его можно было бы и переформулировать: кто виноват в том, что человеку приходится постоянно укреплять свой дух в различных испытаниях? Во-первых, надо, наоборот, бла­годарить судьбу за саму возможность таких испытаний, ведь только в них и происходит настоящее развитие Лич­ности и возвышение человеческого духа. Во-вторых, каж­дая эпоха предлагает свои испытания на «личностную вшивость», только одни люди смело откликаются на эти испытания, а другие быстро находят возможность адапти­роваться с самым «страшным» условием: предприимчи­вый негодяй быстро найдет свою выгоду и в период войны, и в период голода, и в тюрьме, и в фашистском концлагере. Ведь недаром В. Франкл писал о «лагерной элите», т.е. о «старостах», «поварах, кладовщиках» и «ла­герных полицейских» и всех тех, кто быстро сориентиро­вался и выгодно пристроился, «успешно компенсировал чувство неполноценности» и «наконец-то добился успеха» (Франкл, 1990, с. 139).

В патриархальные, стабильные времена перед каждым человеком стоит выбор: либо спокойно жить по существу­ющим законам (часто расплачиваясь за это нереализован-

42

ным творчеством), либо стараться вырваться из оков и стереотипов «правильной», размеренной жизни (но рас­плачиваясь за это уже своим спокойствием и внешним благополучием)... Особым испытанием для личности яв­ляются эпохи внешнего благополучия, когда слишком много соблазнов отказаться от утверждения собственной личностной позиции. Известный философ Х.Ортега-и-Гассет писал по этому поводу: «Чрезмерное изобилие жизненных благ и возможностей автоматически ведет к созданию уродливых порочных форм жизни, к появлению особых людей-выродков, один из частных случаев такого типа — «аристократ», другой — избалованный ребенок, третий, самый законченный и радикальный, — современ­ный человек массы» (Ортега-и-Гассет, 1998, с. 252).

Но если мы рассматриваем самоопределяющегося че­ловека как субъекта построения своего счастья, то это предполагает, что он готов взять на себя ответственность и риск. Если же он всю ответственность перекладывает на «время», на «эпоху», в которую ему посчастливилось жить (пусть это даже «эпоха продажности»), то он перестает быть «субъектом культуры» и превращается в обычный «культурный материал», т.е. в объект воздействий и мани­пуляций, когда его просто «используют» другие люди, может, даже и для того, чтобы самим оставить свой след в культуре. Но в этом случае такой человек-объект («куль­турный материал») уже не может выступать и в качестве полноценного субъекта построения собственного счастья.

Творческий человек в любую эпоху сталкивается с необходимостью специально утверждать свое право на самобытность. «Обычно для новых идей не бывает рынка, — замечает Б. Жувенель. — Они разрабатываются и осу­ществляются за счет самого новатора или небольшого числа энтузиастов.... Такие идеи должны предлагаться теми, кто убежден в их ценности и готов рисковать» (Жувенель, 1994, с. 112). Рассуждая о ценностях и пре­имуществах рыночной экономики, Людвиг фон Мизес откровенно поясняет: «Если вы предпочитаете богатству, которого могли бы добиться, торгуя одеждой или занима­ясь профессиональным боксом, удовлетворение от заня­тий поэзией или философией, — ваше право. Но тогда, естественно, вы не заработаете столько, сколько заработа-^ет тот, кто будет служить большинству. Ибо таков закон экономической демократии рынка» (Людвиг фон Мизес,

43

1993, с. 174). Правда, один умный человек сказал по этом поводу: «Мерилом справедливости не может быть боль­шинство голосов», а потом еще и добавил: «Что большин­ство? Большинство — безумие. Ум ведь у меньшинства!» (Ф. Шиллер). А другой умный человек высказался еще более резко: «Самый опасный враг для истины и для свободы — это сплоченное большинство» (Г. Ибсен). Вот такими получаются «демократия» и «справедливость», если в основе лежит идея продажности...

И все-таки в любую эпоху можно стать личностью. Более того, в так называемые «трудные» эпохи проявить себя как личность даже проще, чем в эпохи благополуч­ные (больше возможностей «испытать» и «закалить» свой дух, потому-то больше героев и появляется в тяжелые исторические периоды). Но, с другой стороны, благопо­лучное время создает для творческой личности еще боль­шие преграды, т.к. слишком много «соблазнов» и удо­вольствий, поэтому человек, сумевший преодолеть эти «соблазны» в благополучную эпоху, — еше больший герой...

Таким образом, риск быть непонятым, а также добро­вольное ущемление себя в определенных благах и выгодах более спокойного существования — это и есть плата за свою самостоятельность и творчество. И уже сам человек вправе решать, готов ли он на такую «жертву», чтобы стать подлинной личностью, и нет ли для него чего-то более важного и ценного, например, дорогая машинка «иномарочка», или «бриллиантик», или престижное и вы­годное знакомство, за которое надо расплатиться собст­венным телом или душой..., а может для него важно, чтобы его «просто никто не трогал» и он спокойненько «посасывал» свое «пивко» или наслаждался «телесериала­ми», как бы подсматривая в замочную скважину за жиз­нью «настоящих господ», сам при этом никого не трогая и ни во что не вмешиваясь...

Возражая против того, чтобы перекладывать всю от­ветственность за несостоявшуюся жизнь на «время», Е.А-Климов пишет: «...на время я бы не пенял. Это просто уловка сознания: проекция нашего внутреннего беспо­рядка на что-то внешнее. Раньше пеняли на злых духов, на нечистую силу, теперь вот вишь — «время такое». Мир развивается через противоречия, и он в принципе был, есть и будет не стабилен. Психика для того и возникла У

44

живых организмов Земли, чтобы они могли более или менее успешно барахтаться в своем уголке Вселенной. Сами разваливаем то, что строили, или позволяем разва­ливать; сами обесцениваем то, что ценили, или позволяем обесценивать» (Климов, 1997, с. 109). И все-таки, в какие-то эпохи появляется больше порядочных, самоот­верженных людей, а о каких-то эпохах говорят, что «при­шло время негодяев»... Но в том-то и великий смысл «негодяйства», чтобы каждый смог проверить себя на «личностную вшивость».

3. Специфика личностной продажности в современной России

Как уже отмечалось, для психолога ситуация совре­менной России — это настоящий рай. Такого экспери­мента над огромной страной и ее разнообразным населе­нием никогда еще не было, а может, и никогда не будет — только «открой глаза», ходи и наблюдай (подробнее о методе «открытых глаз» — см. главу 11). И что же мы наблюдаем?

Во-первых, большинство людей, несмотря на издержки «демократических преобразований», просто счастливы. Одно из объяснений этому явлению заключается в том, что люди до сих пор не могут насладиться открывшейся возможности использовать в обменных отношениях про­дажу своей совести и достоинства, а также продажу вели­чия своей страны (Родины, как раньше говорили). Осмея­нию подвергается почти все, что раньше составляло гор­дость России. И все это при почти полном одобрении основной массы населения. Получается почти в лучших традициях психоанализа: то, что раньше активно подавля­лось старой идеологической системой (Супер-эго), сейчас выплеснулось наружу (Оно) и овладело сознанием боль­шинства людей (Это). Важной особенностью нынешней ситуации в России является и возможность оперировать «долларами», что также считалось раньше «антипатрио­тичным» и даже осуждалось.

Во-вторых, после первой эйфории «рыночных преоб­разований» многие люди вдруг обнаружили, что не смог­ли реализовать идею личностной продажности в полной мере. Даже, несмотря на искренние усилия открыть свое Дело, многие увидели, что гораздо более беспринципные

45

и предприимчивые прохиндеи сумели нажить себе за ко­роткое время огромные состояния. И очень часто их «успех» определялся не столько выдающимися способ­ностями, а как раз отсутствием чувства собственного до­стоинства, когда на продажу выставлялось самое главное — совесть. Специалисты называют такой тип людей «аван­тюристами». Все помнят тип такого авантюриста, описан­ный еще в 20-е годы И. Ильфом и Е. Петровым в «Золо­том теленке», — «подпольного миллионера Корейко», на­жившем свое состояние на страданиях голодающих Поволжья. В наше замечательное время, в эпоху легализа­ции продажности такие миллионеры не прячутся, они являются реальными героями телеэкранов и веселеньких газет. Известный журналист Ю. Щекочихин, рассуждая о катастрофическом развитии преступности в России, в передаче «Ситуации. Ждем-с» (от 17 апреля 1995 года) отмечал, что «скоро у них (у воров. — Н.П.) появятся визитные карточки: вор-домушник, вор-карманник.., они скоро будут приходить в школу, как раньше приходили космонавты и писатели...».

Оценивая ситуацию, сложившуюся в постсоветской России, Л.Г. Ионин пишет: «...болезненнее всего гибель советской культуры сказалась на наиболее активной части общества... Наименее страдают в этой ситуации индивиды с низким уровнем притязаний, не ориентированные на успех, либо авантюристы, не обладающие устойчивой долговременной мотивацией... Для авантюриста жизнь состоит из отрезков, внутренне единых и плотных, но лишенных необходимой связи друг с другом... Авантю­ристы не имеют биографий. Их жизнь начинается заново с каждым новым приключением и вместе с ним заканчи­вается... Авантюрист как социальный тип — фигура, ха­рактерная и для России настоящего времени» (Ионин. 1995, с. 124-125).

Получается, что для современной России характерны следующие основные типы людей: 1) те, кто сумел полу­чить выгоды от ситуации «переходного периода» («аван­тюристы»); 2) те, кто никаких особых выгод не получил и постепенно начинает чувствовать себя обманутым (кому не удалось реализовать идею «личностной продажности», хотя они и мечтали об этом); 3) те люди, которые с самого начала отвергли идею продажи своей совести и которые, в большинстве случаев, были высмеяны своими близкими

46

и знакомыми как «белые вороны», как «лентяи», как «совки», как «лохи» и т.п. Применительно к последним можно сказать, что их главная проблема — осуждение, непонятость со стороны большинства окружающих, это своеобразная плата за их собственное понимание ситуа­ции. Еще К.Г. Юнг писал, что «тот, кто достиг осознания настоящего», кому удалось «вырваться из-под власти бес­сознательного толпы», «непременно одинок» (Юнг, 94, с. 294). А еще К.Г. Юнг написал, что «быть неисторичным — прометеев грех» и что наиболее высокая «сознатель­ность — есть вина» за происходящее... (там же, с. 295).

Пример попытки осознать сложившуюся в России си­туацию демонстрирует отечественный психолог Б.С. Бра-тусь, характеризуя современную ситуацию в стране слова­ми, над которыми стоит задуматься: «...вся наша пере­стройка куплена слишком дорогой ценой: сколько людей сидело в лагерях, тюрьмах, психиатрических больницах!.. И вот, наконец, диктатура пала! И что? Поле битвы досталось мародерам... Мы живем в каком-то бандитском государстве... Россия — страна, в которой человек всегда чувствует, что его не уважают. Человеческое «я» здесь никак не охраняется» (см. интервью с Б.С. Братусем, 1998, с. 18). В такой ситуации, когда ущемляется важней­шее право человека — право на чувство собственного достоинства, главной этической задачей становится, как минимум, постоянное обращение к этой проблеме, а в перспективе, по возможности, помощь человеку в восста­новлении этого самого важного чувства.

В-третьих, мы все-таки наблюдаем, что ситуация в России имеет тенденцию к изменению отношения к самой идее продажности. Даже те «выдающиеся» государ­ственные деятели, которые в начале 90-х годов призывали «смело вступать в рынок», сейчас высказываются более осторожно и все больше призывают «не ущемлять интере­сы наиболее обездоленной части общества»... Можно даже предположить, что в ближайшие годы (или десяти­летия) «эпоха продажности» может смениться «эпохой закрытого магазина» (или «эпохой прикрытого рынка личностей»). А потом, естественно, опять вспомнят о «рынке» и т.д.

Для самоопределяющегося человека важно научиться ориентироваться в конкретных ситуациях не столько для того, чтобы ловко подстраиваться под существующую (и

47

часто меняющуюся) конъюнктуру «рынка личностей»,] сколько для того, чтобы не растерять в этой круговерти свое человеческое достоинство.

4. Реальности и иллюзии «рыночного фашизма» (РФ)

«Моностилистическая культура» (по Л.Г. Ионину) или «культура полезности» (по А.Г. Асмолову) неизбежно вы­двигает единое мерило успешности человеческой жизни. В современном мире таким универсальным мерилом стали деньги (доллары). И тогда получается ситуация, что многие люди как бы смотрят в одном направлении —j ориентируются на зарабатывание этих денег, думают одни,' мысли, как лучше и быстрее это сделать, а потом еще и соображают, как лучше их потратить (здесь им успешно помогает реклама, ловко формирующая образ счастливого и правильного потребителя) и т.п.

В итоге общество как бы превращается в единый «пучок», «связку» с одинаковыми ценностями и стереоти­пами поведения. Как тут не вспомнить о фашизме (от итал. — fascio), который и переводится как «связка», «пучок», «объединение» людей, живущих одной идеей (или «фикс-идеей»?). Многих часто сбивает с толку внеш­няя атрибутика немецкого фашизма — свастика, черные или коричневые одежды, бритые затылки агрессивных дегенератов, специфические выкрики и приветствия и т.п. Но при этом упускается суть фашизма, которую можно выразить в принципах: «Мы вместе! Мы едины! Мы не допустим иной точки зрения! За утверждение своей правоты мы готовы на все!..».

Многие забывают о том, что фашизм, как и любое другое глобальное явление, также имеет тенденцию к развитию и даже адаптации к существующим условиям, меняя при этом свою внешнюю атрибутику и некоторые лозунги, но сохраняя свою суть — идею массовости, стан­дартности понимания счастья и смысла жизни, что в принципе не допускает никакого инакомыслия. Исследо­ватели фашизма отмечают, что «в современных условиях фашистские силы принимают новое обличье, стремясь отгородиться от скомпрометировавших себя фашистских движений прошлого», поэтому, «говоря о современном фашизме, чаще всего употребляют термин «неофашизм».

48

(см Философский энциклопедический словарь, 1983, с. 714). Если традиционный (или «классический») итальян­ский и немецкий фашизм исходил из идеи национально-расового превосходства (хотя на самом деле стремился лишь к переделу мира), то в основе нынешнего фашизма (неофашизма) лежит идея обогащения за счет тех, кто менее предприимчив, или за счет тех стран, которые не могут оказать должного сопротивления экономическим и моральным притязаниям.

При этом меняются также стратегия и тактика утверж­дения своего превосходства. Рассуждая об американском «мировом господстве», бывший госсекретарь США 3. Бжезинский пишет, что «Америка делает акцент на кооптацию с поверженными противниками — Германией, Японией, и затем даже — с Россией» и «широко полагает­ся в этом на косвенное использование влияния на зависи­мые элиты» (Бзежинский, 1998, с. 37). Обосновывая свою концепцию «культурного превосходства», 3. Бзежинский откровенно отмечает далее: «... в области культуры, не­смотря даже не ее некоторую примитивность, Америка пользуется не имеющей себе равных притягательностью, особенно среди молодежи всего мира, — все это обеспе­чивает США политическое влияние, близкого которому не имеет ни одно государство мира... Культурное превос­ходство является недооцененным аспектом американской глобальной мощи» (там же, с. 36—38). То, что традицион­ные фашисты пытались сделать силой оружия, неофа­шисты, также стремящиеся к «глобальному мировому гос­подству», просто добились иными средствами.

Но «массовая культура» как раз и основана на идее общепризнанного, стандартного и понятного для боль­шинства образа «счастья» и «успеха», которые легко можно выразить с помощью денег (долларов), а также с помощью эффектных примеров быстрого перемещения человека из бедности в более престижные (элитные) и, главное, — более обеспеченные слои общества. Как отме­чает А. Менегетти, современный мир с помощью «потре­бительских марок» и шаблонов жизненного успеха куль­тивирует «рабов внутренних», а многочисленных «специ­алистов», работающих в области рекламы, называет «сетью работорговцев» (Менегетти, 1996, с. 41).

Именно поэтому особую роль в современной глобаль­ной культуре играют так называемые «раскрученные рек-

49

I

I!

ламой» эстрадные «звезды». В свое время наиболее ярки­ми, талантливыми и «успешными» такими «звездами» были простые ребята из группы «Битлз», которые быстро стали не только фантастически знамениты, но и сказочно богаты, т.е. добились высшего «успеха». Почитателей-фа­натов группы «Битлз» называли «битниками» (или «бик­сами»). Нынешних почитателей многочисленных «звезд-кумиров», а также «почитателей» всего того, что ловко пропагандируется рекламой и за что приходится чем-то постоянно расплачиваться, можно было бы назвать «бак-соидами» (от слова «баксы» — доллары), т.к. сами деньги («баксы») являются количественным выражением стрем­ления человека утвердить свою значимость через пре­стижные (рекламируемые) вещи.

Не случайно А. Менегетти говорил о поддавшемся на призыв рекламы человеке, что он покупает, обменивает престижный товар на «часть своего достоинства», а саму рекламу называл «обменом интенциональностями», когда влечение к престижной вещи (со стороны покупателя) обменивается на стремление (уже со стороны продавца) заполучить деньги или часть достоинства соблазненного рекламой покупателя (Менегетти, 1998, с. 43—52). «Ис­тинным объектом рынка любого стереотипа, типа поведе­ния, вида культуры, захватывающих сегодня лучшую часть молодежи, является обезличивание личности», — пишет А. Менегетти (там же, с. 44).

Глобальность идеи массового, всеобщего стандартного счастья и успеха, пропагандируемого современной рекла­мой, выходит за рамки одной страны и приобретает над­национальный и даже исторический характер. Особен­ностью нашего времени является то, что для пропаганды определенного стандарта счастья и поведения использу­ются самые современные средства массовой коммуника­ции (радио, телевидение, роскошно оформленная пресса, международные сети типа «Интернет» и т.п.). Как пишет 3. Бзежинский, «американские телевизионные програм­мы и фильмы занимают почти три четверти мирового рынка», «язык «Интернет» — английский, и подавляющая часть глобальной компьютерной «болтовни» — также из Америки и влияет на содержание глобальных разговоров» (Бзежинский, 1998, с. 38).

С. Московичи в работе «Век толп» говорит о наступле­нии нового, «коммуникационного капитализма», осно-

50

ванного на манипуляции общественным сознанием и формирующего еще более страшное, чем толпа, явление — «публику», когда каждый сидит перед своим телеэкраном и будучи не в состоянии разобраться в потоке информа­ции, верит каждому слову очаровательного и очень «убе­дительного» телекомментатора (Московичи, 1996, с. 241—

251).

И самое страшное, что в этот момент уже не тысячи, а десятки миллионов людей думают одинаково, да еще бу­дучи уверены, что к этим мыслям они пришли самостоя­тельно, ну разве что, с небольшой подсказкой «умного» и «очень приятного» телеведущего. Это пострашнее обыч­ной толпы, собирающей разве что десятки тысяч людей, которые лишь на время охвачены какой-то безумной идеей, согласно «психологическому закону духовного единства толпы», выделенного еще Г. Лебоном (см. Лебон, 1995, с. 161 — 162). Тогда как «люди публики» вос­принимают рекламируемые и пропагандируемые идеи прочно и надолго, да еще таким образом, что эти идеи постепенно захватывают сознание и даже совесть десят­ков миллионов людей. Это ли не высшее проявление тоталитаризма и... фашизма?

Именно так создается «рынок общественного мне­ния», где и происходит постоянная продажа человеческо­го достоинства и права быть «субъектом», т.е. отказ чело­века массы (а точнее — «человека публики») от возмож­ности самостоятельно ориентироваться в сложном мире и не позволять собой манипулировать как «объектом».

Еще во второй половине прошлого века Г. Лебон с тревогой предупреждал о наступлении «эры масс», когда «сознательная деятельность индивидов» будет заменена «бессознательной деятельностью толпы» (Лебон, 1995, с. •45—150). В своей знаменитой работе «Восстание масс» философ Х.Ортега-и-Гассет писал: «...все, что делает че­ловек массы, он делает не совсем всерьез, «шутя»... Он играет в трагедию именно потому, что не верит в реаль­ность подлинной трагедии, которая разыгрывается на сцене цивилизованного мира... Этот новый тип человека, «человек самодовольный» — воплощенное противоречие самой сущности человеческой жизни. Поэтому, когда он начинает задавать тон в обществе, надо бить в набат и громко предупреждать о том, что человечеству грозит

51

вырождение, духовная смерть» (Ортега-и-Гассет, 1998, с] 254-256).

Но когда идея массового сознания культивируется го­сударством и становится основой его идеологии, то неиз­бежно появляется фашизм (или неофашизм). «Фашизм — типичное движение масс», — отмечал Ортега-и-Faccei (там же, с. 268). При этом сами массы вполне сознательно и даже восторженно воспринимают идею тотальности, стандартности и недопустимости иных вариантов постро ения счастья. «Ни один диктатор не приходит без согла­сия масс», — пишет А. Менегетти (Менегетти, 1998, с. 25). «Добровольные рабы производят больше тиранов, нежели тираны — рабов», — отмечал французский политик О. Мирабо.

Обосновывая ценности капиталистического мира и идею неизбежного перераспределения благ, Б. Жувенель честно пишет: «...люди стремятся стать членами корпора­ции или поступить туда на работу, ведь при этом они приобретают права, которых лишены как частные лица, что представляет собой явное неравенство. Таким обра­зом, в наши дни существует тенденция к возрождению средневековой ситуации: nul homme sans seigneuer (нет человека без сеньора). Здесь уместно вспомнить, что так называемые «темные века» средневековья начались со стремления попасть под покровительство феодалов или капитулов, конец же им наступил, когда человек снова ощутил преимущества самостоятельности. Мы живем в такое время, когда все благоприятствует тому, чтобы че­ловек был помещен в загон» (Жувенель, 1994, с. 106). Получается, что даже такая традиционно демократиче­ская ценность, как «частная собственность», постепенно уступает место другой ценности — чувству сопричастно­сти определенной корпорации, общественной группе или союзу, которые дают возможность пользоваться более широким набором благ (служебными машинами, пансио­натами, дачами, различными оплачиваемыми корпора­цией льготами и т.п.). В чем-то это опять напоминает идею «общественной собственности», которая легко из­вращается (к сожалению, легче всего, действительно из­вращаются благородные идеи) и преобразуется в фашизм или... в неофашизм, как это уже случалось в истории.

Но «загон», о котором говорит Б. Жувенель, часто каК раз и выражается в зависимости человека от политиче-

52

ской партии, от своей фирмы или корпорации, от «обще­ственного мнения» или конкретных господ-благодетелей, — это и есть основа фашизма, когда человек теряет свою самостоятельность и становится лишь рьяным и покор­ным «исполнителем», «винтиком» более глобальной ма­шины (тоталитарной системы). Неужели тенденции пре­вращения общества в новую тоталитарную систему столь глобальны и мы просто обречены на неофашизм?

В этой связи интересны рассуждения известного оте­чественного писателя Ю.Н. Нагибина: «Откуда берется фашизм? Да ниоткуда он не берется, он всегда есть, как есть холера и чума, только до поры не видны, он всегда есть, ибо есть охлос, люмпены, городская протерь и саб­лезубое мещанство, терпеливо выжидающее своего часа. Настал час — и закрутилась чумная крыса, настал час — и вырвался из подполья фашизм, уже готовый к действию... Фашизм — прекрасный строй... он снимает с души ответ­ственность, освобождает от мук совести и от самой сове­сти, он всю ответственность берет на себя».

«Фашизм родился от жадности и тупости одних, от коварства и трусости других», — пишет другой известный писатель И. Эренбург... К сожалению, фашизм (неофа­шизм) слишком глобален и, вероятно, психологам еще придется решить для себя проблему, как помогать само­определяться личности в эпоху, в которой культивируется идеал стандартного, обезличенного человека, ориентиро­ванного на пошловато-примитивное стандартное счастье и при этом очень самодовольного. Прав был Ортега-и-Гассет, когда писал: «Каждая жизнь — это борьба за то, чтобы стать самим собой» (Ортега-и-Гассет, 1998, с. 252).

Все сказанное позволяет несколько уточнить название современной эпохи. Можно было бы назвать ее «эпохой баксизма», когда главной ценностью становится доллар. Можно говорить об «эпохе СШАизма», когда американ­ский образ жизни, опять же основанный на идее обогаще­ния, стал основой культурного превосходства единствен­ной оставшейся сверхдержавы (по 3. Бзежинскому). Можно говорить о «рыночном фашизме» — РФ, основан­ном на обмене и продаже чувства собственного достоин­ства вместо рекламируемых престижных товаров, дающих человеку ощущение собственной значимости (по А. Ме­негетти). А можно говорить и об «информационно-ры­ночном фашизме», когда формируется «рынок общест-

53

венного мнения» и появляется «человек публики», позво­ляющий манипулировать своим сознанием (по С. Моско-вичи). Но нам представляется, что термин «эпоха продаж­ности» не менее удачен и, кроме того, несет определен­ный эмоционально-оценочный смысл, что не всегда бывает плохо (хотя бы для лучшей рефлексии того, что на самом деле со всеми нами происходит).

5. Нравственная сложность как условие развития достоинства личности

Если человек включен в однозначно понимаемую сис­тему смыслов и ценностей, если для него не существует проблемы выбора между «добром» и «злом» (все так ясно и понятно, что и выбирать не надо), то такой человек обречен на личностный примитивизм. Хотя он может быть и вполне «полезным» членом общества (примерно так же, как полезны домашние животные). Но главное, такой человек не сможет с гордостью заявить, что он сумел преодолеть соблазн личностной продажности.

Но такое преодоление предполагает не только внут­реннюю сложность (сложность выбора), но и неизбежное страдание самоопределяющейся личности: уж больно силен и сладок соблазн «продажности» и очень непросто вырваться из его цепких объятий, «...возможность лич­ностного развития содержит именно та ситуация, что вызывает невыносимую боль (страх, отвращение, гнев) и остается непонятой, — пишет В.В. Петухов. — Уточняется для человека и основной личностный вопрос — «Быть или не быть?»: если традиционно он связан с осознанием мотивов, стремлением разобраться в том, «Кто я есть?», то для личности, познавшей мнимую свою альтернативу, он прозвучит пожестче — «Есть ли я?»... Любые реакции мнимой личности — заносчивой, изменчивой, «непред­сказуемой», подчиненные выделенным законам, можно объяснить, даже вычислить... а настоящей личности — нельзя, все равно ничего не выйдет. Кто знает, о чем думает этот человек, посматривая по сторонам, и к каким выводам придет, но ясно одно: он свободен» (Петухов, 1996, с. 59).

Контрольные вопросы к главе 6:

1. Почему идея личностной продажности относится к «вечным» проблемам?

2. Насколько правомерно говорить об «эпохе продаж­ ности»?

3. В чем проявляется специфика «продажности» в ус­ ловиях современной России? В чем заключается сущность «авантюризма»?

4. Насколько правомерно говорить о «рыночном фа­ шизме» (РФ) в современных условиях? Почему?

5. И все-таки, кто больше виноват в несостоявшейся судьбе: время, эпоха или сам человек? Попробуйте обо­ сновать разные варианты ответов.

54