Тема 2. Специфика объекта и предмета социально-гуманитарного познания и. И. Гусева. Сходства и отличия наук о природе и наук об обществе: современные трактовки

Представления о специфике и характере диалога между естественными и социально-гуманитарными науками по-прежнему существенно влияют на современную методологическую рефлексию. В этом контексте обычно речь идёт о различии, взаимодействии и единстве естествознания и социально-гуманитарного знания⁷⁰.

Исторически сложилось так, что естествознание достигло уровня теоретического развития значительно раньше, чем науки, изучающие общество. Поэтому в течение длительного периода времени, вплоть до конца XIX в., определяющей методологической установкой в развитии социально-гуманитарных наук был натурализм: на общество и культуру переносились принципы и методы естествознания. В таком понимании наука об обществе могла быть либо социальной физикой, либо социобиологией, и т.д., и т.п. – в зависимости от того, на какую дисциплинарную сферу естествознания делался акцент. Однако на рубеже XIX - XX вв. со всей очевидность проявился кризис такого подхода, игнорирующего специфику социальных закономерностей. Этот кризис разрешился тем, что социально-гуманитарные науки сформировались в качестве особых научных дисциплин. Показательно, что процессы институционализации социально-гуманитарных наук произошли в эпоху, когда отношения «вещной зависимости» возобладали над отношениями «личной зависимости»: «Именно в эпоху индустриализма объектно-предметное отношение к человеку и человеческим общностям становится доминирующим в техногенной культуре»⁷¹.

В силу сказанного так сложилось исторически, что социально-гуманитарные науки очень часто искали образцы для подражания в наиболее выдающихся успехах естественных наук. Эта традиция настолько укоренилась, что рецидивы такого «методологического натурализма» довольно часто напоминают о себе в современном обществознании. Были времена, когда, например, в экономической теории для поиска соответствующих закономерностей применялись законы классической механики. Сейчас же в экономической науке начали активно использоваться возможности психологии. Так, психолог Даниэль Канеман стал лауреатом Нобелевской премии 2002 г. по экономическим наукам за «психологический прорыв» в экономической теории. Это связано с изменением образа человека – «персонажа» экономической теории. Дело в том, что до сих пор в экономических науках используется образ человека, сформированный в рамках парадигмы классического рационализма, определенной естественнонаучным стилем мышления. В экономических исследованиях он трансформируется в модель «абстрактного «экономического человека», движимого иногда и «тёмным» личным интересом, но способного принимать «ясные» рациональные решения»⁷². Но даже рациональное поведение человека не должно сводиться к набору инвариантов. Его нельзя свести к полному приспособлению к среде. Базовые модели этого поведения зависят от многих факторов: от взаимодействия с условиями среды, от социальной памяти, от способности к обучению и т.д. и т.п. Д. Канеман и его коллеги в условиях управляемых лабораторных экспериментов показали, что конкретный человек с разнообразными психологическими характеристиками в условиях неопределённости может сделать выбор, не детерминированный рационально. Таким образом, применение психологического эксперимента в экономических исследованиях открывает новые размерности в экономической науке.

Итак, в XX в. окончательно утверждается представление о социально-гуманитарных науках как особой «территории» научного познания со своими законами, установлениями, границами. В чем же, с современной точки зрения, заключается специфика социально-гуманитарного измерения научной рациональности в отличие от естественнонаучного стиля мышления?

Прежде всего, в естествознании изучаемые объекты предстают в вещественно-телесной форме, а в социально-гуманитарном знании - в ценностно-смысловой, воплощением которой является текст. Особое значение проблемы текста для социально-гуманитарных наук было отмечено представителями баденской школы неокантианства – В. Виндельбандом и Г. Риккертом. Проблема текста и его роли в гуманитарном знании – одна из центральных тем в творчестве М.М. Бахтина. «Гуманитарные науки, – подчеркивал М.М. Бахтин, – науки о человеке в его специфике, а не о безгласной вещи и естественном явлении. Человек в его человеческой специфике всегда выражает себя (говорит), то есть создаёт текст (хотя бы и потенциальный). Там, где человек изучается вне текста и независимо от него, это уже не гуманитарные науки (анатомия и физиология человека и др.)»⁷³.

В то время как естественные науки имеют дело со своими объектами непосредственно, встреча с социально-исторической реальностью опосредована для исследователя источниками. Возникают непростые проблемы выбора, классификации, достоверности источников, которые нередко противоречат друг другу – это особые трудности, которые незнакомы натуралисту, есстествоиспытателю.

Интересный аспект сравнения естественных и социально-гуманитарных наук связан со структурой научных теорий. Для структуры как естественных, так и социально-гуманитарных наук характерно наличие центр-периферийных отношений, однако характер последних специфичен для разных видов наук. А.В.Юревич, выделяя в структуре научных теорий центр, периферию и неявную область, осуществляет сравнительный анализ естественных и гуманитарных теорий по каждой из этих составляющих. «Вспомогательные утверждения теорий в гуманитарных науках, - констатирует данный автор, - отличаются от частных теоретических схем точных наук прежде всего своей аморфностью и неупорядоченностью, что, во-первых, не позволяет говорить об этом мало упорядоченном множестве общих утверждений как о чётких схемах.., а во-вторых, делает их вычленение ещё более сложным, чем вычленение базовых утверждений. Кроме того, в гуманитарных дисциплинах вспомогательные утверждения теорий связаны с их базовыми утверждениями отношениями не столько логической, сколько терминологической дедуктивности, объединены в основном терминами, а не содержанием»⁷⁴. Отмечается также большая широта эмпирической периферии гуманитарных теорий по сравнению с естественнонаучными.

В области неявного знания можно выделить личностные и надличностные компоненты. Понятно, что сравнение личностного компонента неявного знания в структуре социально-гуманитарной и естественнонаучной теории показывает заметное преобладание эмоциональных и поведенческих составляющих в первом случае. Естественно, что «нарратив» учёного-гуманитария неизмеримо больше нагружен его эмоционально-личностным опытом, чем у естествоиспытателя. Что касается психологических теорий, то, по мнению того же А.В. Юревича, они предстают как «генерализованные на других людей экспликации внутреннего мира их авторов и их собственных психологических проблем»⁷⁵. Однако оппоненты этой точки зрения утверждают, что, хотя обращение исследователя к его «собственной феноменологии» является важной составляющей творчества, но «эти “подсказки’’ невозможно эксплицитно включить в логику объяснения, так как эксплананс в явной форме может содержать лишь результаты исследований, выполненных в соответствии с логикой модели предсказания/объяснения»⁷⁶. Хочется возразить, что перенос такого феномена из биографии, например, К.Г. Юнга, как «кризис середины жизни», в содержательную часть его теории является достаточно «законным», даже если он не соответствует законоподобным суждениям. Ведь речь идёт о «метафизике» психоаналитической концепции, о предположениях, которые нельзя подвергнуть логической либо эмпирической верификации. Такую проекцию в сфере естествознания представить невозможно: даже если какие-то личные переживания учёного инициировали открытие, ввести их в содержательную часть теории нельзя, они могут стать лишь достоянием истории науки или попасть в мемуары.

Существует также различие в культурных функциях естественных и социально-гуманитарных наук. Гуманитарные науки, например, история, в отличие от естественных, являются той базой, на основании которой человек входит в культуру, учится жить. Они включают его в систему жизненно важных прецедентов, расширяют его социальный опыт, дают возможность пережить в воображении огромное множество тех ситуаций, в которых оказывались люди прошлых поколений. Историческое знание, продуцируя образы прошлого, создаёт основу для самоидентификации людей. Неслучайно новейшая российская история отмечена небывалой актуализацией прошлого. «Разрушение прошлого» в конце 1980-х – начале 1990-х привело к тому, что и вся прошлая жизнь людей, и вся история страны потеряли значение и смысл. Кризис «советской идентичности» - это разрушение долгосрочных целей и утрата смысла существования бывших советских людей⁷⁷.

Основная же культурная же функция естествознания заключается в том, что изучение естественных наук способствует формированию научного мировоззрения и усвоению научной информации через призму современной научной картины мира.

Многие исследователи отмечают, что резкое противопоставление естественных и социально-гуманитарных наук было актуально и оправдано в рамках классической науки XIX в. Так, по мнению М.А. Розова, после коренных изменений, которые произошли в науке в XX в., наблюдается методологический изоморфизм естественных и гуманитарных наук. Как это ни парадоксально, с точки зрения данного автора гуманитарные науки в методологическом плане ближе всего к современной физике⁷⁸.

Показательно, что кризисные ситуации и в естествознании, и в социальных науках демонстрируют очень сходные методологические сюжеты. Так, по мнению многих исследователей, одна из главных причин кризиса в социально-гуманитарных науках – разочарование в «больших» социальных теориях. Часто происходит отождествление концептуальной модели очень высокого уровня обобщений с представлением о том, какой должна быть социальная теория вообще. Напрашиваются аналогии с ситуацией в естествознании на рубеже XIX  XX вв. Тогда крушение парадигмы классической физики привело к тому, что подверглись радикальному переосмыслению фундаментальные понятия, на которых зиждилась наука о природе,  понятия объективности и реальности. То же самое происходит сейчас в познании общества. То, с чем столкнулись ныне социальные теоретики, напоминает один из уроков революции в физике столетней давности: представления о том, какой должна быть научная теория, исторически изменчивы; эталоны научной рациональности не вечны, со временем они уступят своё место новым стандартам научного мышления. Поэтому судьба социальных концепций мега-уровня может быть уподоблена судьбе классической механики. Последняя пережила серьёзный кризис после создания эйнштейновской концепции относительности, однако представления о мире, основанные на принципах программы механицизма, не исчезли: стало ясно, что они справедливы лишь в определённых пределах. Изменились представления не только о природе, но и о самих возможностях и границах нашего познания, о том, чего мы вправе ожидать от научной теории и какие ожидания ни одна – самая замечательная теория – оправдать не в состоянии. Поэтому крушение теоретических «империй», очень тесно переплетённых с идеологией, отнюдь не означает деструкцию социальной теории вообще.

В методологии как естественных, так и гуманитарных наук всё больше заявляет о себе конструктивистская парадигма. В естествознании отказ от «наивного реализма» произошёл в период вышеупомянутой научной революции. О том, что физические понятия – свободные творения человеческого разума, которые неоднозначно определены внешним миром, много размышлял А. Эйнштейн. Как известно, он сравнивал исследователя с человеком, который хочет понять механизм закрытых часов: не имея возможности заглянуть «внутрь», он может нарисовать себе некую картину механизма, но никогда не может быть уверен в том, что его картина – единственная.

В гуманитарных науках ещё раньше вызрело осознание того, что познаваемый объект – другой человек или общность людей – это не строго детерминированная система, подчиняющаяся динамическим законам, а развивающаяся целостность, обладающая множеством степеней свободы. В «Новой философской энциклопедии» подчёркивается, что «познание не является «отражением реальности вне человека и человечества», но имеет дело с содержанием коллективной деятельности и общения, поскольку последние нуждаются для своей организации в идеальных, т.е. возможных, пробных, приблизительных, вариативных моделях и перспективах»⁷⁹. Поэтому любая социальная теория – не буквальное изображение, а определённая версия, концепция реальности, где события, процессы, личности никогда не предстают в некоем «чистом» виде.

Одна из важных закономерностей неклассического этапа развития науки – как естествознания, так и гуманитаристики – выражена в концепции «участвующего наблюдения». Неустранимая субъективность в социально-гуманитарном познании известна давно и долгое время считалась чуть ли не его первородным грехом, однако впоследствии в её трактовке появились новые акценты. Связано это переосмысление с теоретико-методологической ситуацией, возникшей в квантовой физике. Как известно, ньютоновская картина мира основывалась на безусловной реальности внешнего мира, который состоит из частиц – своего рода «строительных блоков» разного размера, существующих независимо от того, наблюдаем мы их или нет. Квантовый подход опровергает подобное упрощенное представление. Квантово-механическое явление – это не объективная реальность сама по себе, а результат взаимодействия нашего сознания с этой реальностью. Иначе говоря, объективные природные процессы существуют, но у нас нет возможности узнать, как всё происходит «на самом деле», без нашего влияния. Вот как пишет об этом П. Девис: «С точки зрения «наивного реалиста» Вселенная представляет собой совокупность объектов. Для специалиста по квантовой физике это подвижная единая ткань, состоящая из всплесков энергии, и ни одна из частей этой «ткани» не существует независимо от целого, а это целое включает и наблюдателя»⁸⁰. Это справедливо и по отношению к наблюдателю в квантовой механике, и по отношению к личности психоаналитика как одному из важнейших инструментов психологического исследования, и для человека, обладающего ярко выраженными экстрасенсорными способностями, чей организм является уникальным приёмником информации особого рода. Суть концепции «участвующего наблюдения» заключается в том, что мир раскрывает свои структуры и закономерности благодаря активной деятельности человека в этом мире – как природном, так и социальном.

Таким образом, в современной науке существует тенденция к сближению естественнонаучной и гуманитарной парадигм, номотетического и идеографического подходов, сочетанию количественных и качественных методов. Появляется все больше проблем, для решения которых необходимы совместные усилия естественных и социально-гуманитарных наук. Таковы, например, проблемы биоэтики: биомедицинский эксперимент и пределы его применимости; отношение «врач-пациент» и его различные модели; проблема эвтаназии; проблема возможностей и перспектив генной инженерии и клонирования, и т.п. Широкие дискуссии по этим проблемам свидетельствуют о том, что эти проблемы не могут быть решены только в пределах дисциплинарного поля биологии или медицины, поскольку они содержат ярко выраженные правовые, нравственные, социальные аспекты.

Наконец, есть такие научные дисциплины, в которых естественнонаучное и социально-гуманитарное переплелись настолько тесно, что они предстают как перекрёсток этих двух культур научного мышления. Такова, например, психология. По мнению самих психологов, она отнюдь не представляет собой единую науку: это целый спектр различных направлений, различных «психологий». Психология восприятия тяготеет к естественнонаучной «объясняющей» методологии, в то время как гуманистическая психология и психоанализ выстраиваются вокруг парадигмы понимания, истолкования. В качестве иллюстрации возьмем, например, проблему психологического пространства личности. Уже в самой формулировке этой проблемы просматривается её естественнонаучный генезис. При изучении же этого феномена включаются регулятивы, свойственные гуманитарному исследованию. Анализируются такие характеристики психологического пространства, как жёсткость границ, размерность, преобладание измерений во взаимосвязи с другими особенностями личности и психологического опыта⁸¹. Например, феномен психологической травмы интерпретируется в рамках этого подхода как искажение структуры и границ психологического пространства.

Таким образом, налицо активный диалог естественных и социально-гуманитарных наук. Он обусловлен междисциплинарностью современного научного знания, определённой исчерпанностью - по крайней мере, на современном этапе – концепции познания как отражения. Признание активной, творческой роли субъекта познания сочетается с новым осмыслением познаваемого объекта. Последний предстаёт как динамично развивающаяся, многомерная целостность, постичь природу которой можно, только признавая её однопорядковость с субъектом.

Вместе с тем, не следует забывать, что в науках о природе и науках об обществе сформировались свои традиции, свой стиль мышления, свои стратегии научной рациональности, которые, пересекаясь на перекрестках междисциплинарности, все же сохраняют свою специфику.