С. Ф. Мартынович. Философия науки и историография науки: Специфика объекта и предмета

Философия науки в качестве сферы философии является процессом и результатом применением всего интеллектуального потенциала философии к освоению феномена науки. Она возникает там и тогда, где и когда философия относится к науке систематически как к уникальному ареалу опыта бытия человека-в-мире. В контексте философского мышления произошла демаркация метафизики, антиметафизики и онтологии, аксиологии и гносеологии, методологии и праксиологии. Сформировавшиеся в историческом бытии философии и ставшие относительно самостоятельными подсистемы теоретической философии оказались теми концептуальными системами философии, которые формировали предметный мир и проблематику философии науки. В современной развитой культуре философского освоения науки соответственно исторически структурировавшемуся философствованию можно выделить такие относительно самостоятельные области философии науки, как метафизику научного знания, сопоставленную с антиметафизической установкой, онтологию и методологию науки, гносеологию, аксиологию и праксиологию научного познания и знания. Сформировались как относительно самостоятельные методологический и философско-аксиологический анализ науки. Принимая во внимание феномен историчности, эмпирической незавершенности эволюции философского мышления, можно предположить, что формирование концептуальных подсистем системы философского вопрошания есть открытый процесс творчества.

Любая целостная концепция философии науки предполагает ответы на вопросы о целях и ценностях научного познания, о его предметных мирах и способах их существования, о методах овладения этими мирами, о структуре и генезисе научного знания. Это определяет сопряженность философии науки не только с культурой философствования в целом, но и с конкретными подсистемами теоретической философии. Философия науки взаимосвязана не только со всеми концептуальными подсистемами наличной культуры философствования. Она также соотнесена с направлениями науковедения, с историей науки и социологией науки, с психологией научного творчества и логикой науки.

Разрабатывая методологию как теорию метода эмпирических наук, философы науки опираются на многосторонний опыт бытия науки, на возможности науковедения. Проблемы методологии науки осмысливаются в их отношении к логике науки и историографии науки. Характер взаимоотношения этих областей науковедения не является раз навсегда данным. Он зависит от истолкования методологии. Если, например, методы науки понимаются априористски, то это минимизирует интерес методологии по отношению к историографии науки. Ели, напротив, методология понимается натуралистически, то возникает неустранимая заинтересованность методологии в эмпирических дескрипциях историографии научного метода.

Если научное познание рассматривается как отношение между высказываниями, которые выражаются в предложениях языка науки, то методологические проблемы приобретают логическое содержание. Логика науки изучает отношения между высказываниями научного дискурса. Индуктивный и дедуктивный виды логического следования применяются в процедурах научного исследования. Методология науки проясняет и определяет познавательное значение индукции и дедукции в ситуациях роста знания.

Осмысление познавательного значения индукции в росте знания привело к осознанию проблематичности применения индукции в процедурах научного вывода, имеющих целью перенос феномена истинности с сингулярных посылок на универсальные выводы науки. Может ли индуктивный вывод гарантировать истинность универсальных высказываний, основанных на опыте? Исследование этого вопроса привело к осознанию проблемы индукции как проблемы теории научного метода.

В каком смысле индуктивные выводы целесообразны в науке, каковы условия оправданности их применения? Может ли индуктивный вывод обосновать истинность универсального высказывания, выражающего закон природы? Эти вопросы обозначают содержание проблемы индукции. Для оправдания индуктивного вывода нужно принять принцип индукции, который, как и законы науки, выражается в форме высказывания.

История науки есть объект историографии науки, которая понимается как описание, объяснение и предсказание явлений истории науки. Историографии науки опирается на определённое понятие науки, которое является предпосылкой историографии науки, предлагаемой философией науки. Социально, культурно и исторически ориентированная философия науки рассматривает науку как свой эмпирический (исторический) объект. Это обстоятельство определяет их когнитивную взаимосвязь, спецификация которой определяется структурой философского вопрошания о науке.

Взаимоотношения философия науки и историография науки конкретизируется посредством выявления эпистемологических, аксиологических и онтологических аспектов их связи. Философии науки и историографии науки соотнесены в контекстах понимания их предмета и метода, в характере формулировки проблем и концепций. Эпистемологический анализ показывает, что философии науки и историографии науки есть специфические виды знания, характеризующиеся отношениями сходства и различия. Выявление статуса оценок и ценностей, идеалов и норм в этих областях науковедения позволяет понять характер их аксиологической определенности. Прояснение онтологических аспектов соотношения философии науки и историографии науки предполагает сравнительный анализ объектов языка философии науки и объектов языка историографии науки, а также обсуждение проблемы их существования.

Выбор единицы методологического анализа науки – теории, исследовательской программы, парадигмы, научной дисциплины – соотносится с различными способами концептуализации фактов и тенденций реальной истории науки.

И. Лакатос полагал, что историография науки могла бы учиться у философии науки и наоборот. Основанием этого взаимообогащения является положение: «Философия науки без истории науки пуста; история науки без философии науки слепа»¹²⁶. Оно конкретизирует изречение И. Канта о том, что разум без опыта пуст, а опыт без разума слеп.

Введение к монографии Т. Куна «Структура научных революций» названо автором «Роль истории». Целью этой книгу Кун считает формирование концепции науки, которая вытекает из «исторического подхода к исследованию самой научной деятельности»¹²⁷. Это может вести к преодолению антиисторического стереотипа, сформировавшегося на основе классических трудов и учебников. Суть этого стереотипа состоит в догматическом принятии кумулятивной модели развития научного знания.

В историографии науки зафиксирована принципиальная когнитивная граница, отделяющая науку от так называемой преднауки. Преднаука и наука в собственном смысле слова. Эта когнитивная граница состоит в том, что наука и преднаука понимаются как две качественно различные стратегии порождения знаний. Для преднауки характерно порождение знаний посредством обобщения практически-жизненного опыта. Для науки существенно констру­ирование теоретических моделей, которые обеспечивают когнитивный выход за рамки наличных исторически сложившихся форм производства и обыденного опыта. Преднаука понимается как феномен традиционных культур. Становление же науки связано с генезисом техногенной цивилизации.

В концепции синтеза знания И. Канта обосновывается взаимосвязь разума и опыта Разум без опыта пуст, опыт без разума слеп. Конкретизируя эту мысль применительно к соотношению философии науки и истории науки, И. Лакатос подчеркнул, что философия науки без истории науки пуста, а история науки без философии науки слепа. Историография науки осуществляет фактологическое описание исторического бытия науки, философия науки предлагает теоретические объяснения феноменов истории науки. Между этими областями науковедения не может быть полного соответствия. Напротив, они представляют разные способы идеализации исторического феномена науки, которым скорее свойственно отношение иррелевантности¹²⁸.

Историцистский поворот в философии науки в ХХ столетии был связан с интеллектуальным протестом против философии науки логического позитивизма. Т. Кун, Д. Шэпир, Ст. Тулмин внесли свои вклады в это движение¹²⁹.

В философии науки предпринимаются философские реконструкции истории науки. Поскольку философия науки представлена определенным множеством концепций, постольку существует соответствующее множество философских реконструкций истории науки. Они выступают в виде моделей историографии науки, кумулятивизма и антикумулятивизма, например. Неопозитивистской философии науки свойственна кумулятивная модель развития науки. В концепции роста научного знания К. Поппера история науки выступает как история познавательного перехода от одной (старой) проблемной ситуации к другой (новой).

Антикумулятивизм – естественное следствие концепции смены парадигм научного исследования Т. Куна. Методология научных исследовательских программ И. Лакатоса выступает как рациональная реконструкция истории науки, для которой существенны как ситуации соперничества исследовательских программ, так и ситуации движения научного познания в контексте определенных программ. В плюралистической эпистемологии П. Фейерабенда акцентируется внимание историков науки на действительности или возможности пролифераций теоретических альтернатив в рамках определенных научных дисциплин, на специфике реализации принципа упорства в истории науки.

В концепции оснований научного исследования В. С. Степина выявляются исторические типы рациональности науки, для каждого из которых характерно определенное содержание оснований научного исследования – научных картин мира, идеалов и норм научного исследования, философских идей и принципов. Предлагаемая трехуровневая модель научного знания экстраполируется на историческое бытие науки.

Если философия науки предлагает теоретические модели рациональной реконструкции истории науки, то ценность и полезность истории науки определяется фактологической конкретностью ее содержания. Фактологическая конкретность истории науки определяет не только её общекультурное значение, но и ее особую роль в понимании сущности науки.

Вопрос о «начале» науки является предметом как философско-теоретических¹³⁰, так и эмпирических, исторических исследований. Для объективного понимания истории науки потребуется критика европоцентризма и антиисторизма в понимании сущности и происхождения науки.

В истории науки особое место принадлежит научным школам, которые являются формами зарождения и воспроизведения научных традиций. История науки есть подвижная связь традиций и новаций в сфере научного познания. Взаимодействие научных традиций и научных новаций при определенной тенденции развития научного исследования может породить феномен научных революций.

Научные революции могут быть поняты лишь в контексте определенной концепции философии науки. Так, в концепции оснований научного исследования В. С. Степина научные революции понимаются как качественные преобразования оснований науки. В концепции парадигм научного исследования Т. Куна научные революции есть способ когнитивного перехода научного сообщества от одной парадигмы научного исследования к другой парадигме. История науки дает эмпирические основания для утверждений о многообразии научных революций. Поскольку научные знания имеют естественные технологические реализации, постольку научные революции оказываются естественным образом соотнесенными с революциями технологическими. Это порождает процессы дифференциации и интеграции научных знаний.

В XX веке темы функционирования и роста научного знания становятся центральными темами философии и методологии науки, что определяет гармоничность взаимосвязи философии науки и историографии науки. Эволюционная концепция роста научного знания К. Поппера, концепции методологии научных исследовательских программ И. Лакатоса и парадигм научного исследования Т. Куна, методологический плюрализм П. Фейерабенда, тематический анализ науки Дж. Холтона, теория оснований научного исследования В. С. Степина выстраиваются на основании осмысления опыта исторического бытия науки.

Исследование взаимосвязи философии науки и историографии науки актуально как для данных науковедческих дисциплин, так и для науковедения в целом. Осознание существенности этой взаимосвязи происходило в основном в XIX-XX столетиях.

Французский историк науки и эпистемолог польского происхождения, Э. Мейерсон исходил из понимания существенности связи теории научного познания и истории науки¹³¹. Он проводил мысль о том, что отождествление нетождественного выражает природу научного разума¹³². История науки показывает, что в синхронном и диахронном многообразии научных теорий обнаруживается тенденция познавательного отождествления нетождественного разнообразия данных, свойственная научному объяснению. Говоря о науке в целом, Мейерсон отмечал, что “наука, стараясь стать “рациональной”, стремится все более уничтожить изменение во времени”¹³³.

Познавательная ценность научной теории, не редуцируясь к описанию, предполагает причинное объяснение. Оно должно замещать бесконечное разнообразие восприятий отношениями, самотождественными в пространстве и времени. Принцип тождества применяется к существованию объектов во времени. Научное знание генетически основывается на обыденном знании естественного сознания, которое полагает самотождественность существования вещи как свою собственную очевидность. Наука формирует на этой основе самотождественные структуры. Механика материальной точки сводит бесконечное разнообразие восприятий к различиям пространственных фигур механического движения.

Форма причинного объяснения, принятая в релятивистской физике, редуцирует время к одному из параметров четырехмерного пространственно-временного континуума. Между рационально организованной схемой научного тождества и эмпирической действительностью существует, по Мейерсону, не сводимый к тождеству иррациональный остаток, стимулирующий улучшение теорий. Тенденция отождествления выражается в истории принципов сохранения - скорости, материи, энергии. Тенденция нетождественности выражается историей второго начала термодинамики, где предполагается необратимость времени, нарушающую отождествление предшествующего и последующего состояний системы. Если принцип сохранения выражает неизменность мира, то принцип Карно дезавуирует неизменность мира, выражает иррациональный характер становления. Анализ науки у Мейерсона предполагает взаимосвязь истории науки и методологии науки. Мейерсон обратился к методологии науки как химик и историк химии. “Эта деталь представляется важной”¹³⁴ – подчеркивает А. Ф. Зотов.

В программах предшествующей философия науки: философия жизни, неокантианство, «второй» позитивизм - исследуется методология научного знания. В контексте неокантианской программы, например, исследуются условия возможности конструирующей деятельности математического разума, который определяет единство математической науки. Примером реализации этой программы является осмысление понятия функции в «Философии символических форм» (1923-1929) Э. Кассирера. В качестве мировоззренческой презумпции у него выступает не познание, а дух, который отождествляется с духовной культурой, полагаемой в качестве оппозиции природе. Символическая форма (знак, символ) толкуется как средство оформления духа в любых его конкретных проявлениях. Сознание функционирует, выполняет свою изначальную функцию. Содержание этой функции не сводится к простому выражению наличного бытия. Функция сознания состоит в способности наделять проявления наличного бытия значением. Логика, например, понимается как определенный продукт изначальной функции сознания, способного порождать и другие продукты. В символической функции открывается сущность сознания, то есть его способность существовать посредством механизма синтеза противоположностей. При этом, если самоосвобождение человека понимается как смысл мировой истории, то обнаружение инвариантных структур культуры полагается в качестве задачи философии культуры¹³⁵.

В результате развития учения о формировании понятий и суждений в естествознании определяется механизм конституирования природы в качестве объекта, происходит вычленение предмета познания, обусловленное функцией познания. Согласно Кассиреру, аналогичное определение должно быть выработано и для области чистой субъективности, которая, не сводясь к познанию, рассматривает явление как целое с определенной духовной точки зрения, формируясь с этой позиции. Каждая возможность формирования субъективности (языковая форма, феноменология мифологического и религиозного мышления, морфология научного мышления) созидает дух по определенным, специфическим законам соответствующей символической формы. Кассирер разработал общую теорию форм выражения духа, третьей частью которой является феноменология познания как морфология научного мышления¹³⁶.

Единство символической функции сознания состоит в том, что оно творит определенные формы культуры (искусство и язык, миф и познание), преобразую впечатления в духовные выражения. Задача состоит в том, чтобы найти формообразующий принцип и выявить специфику его проявления в определенных формах культурного бытия. Вопрошание в традиции философствования исторически переходит от критики разума к критике культуры. Рассматривая человека как animal symbolicum (животное символическое), Кассирер полагает, что “Мы познаем не предметы – это означало бы, что они раньше и независимо определены и даны как предметы, – а предметно”¹³⁷. Этот вывод опирается на примат функционального подхода к явлениям по отношению к субстанциальному подходу. Определение человека в качестве символического существа есть результат применения функционального подхода к пониманию сущности человека. При исследовании математического познания это приводит к тому, что в центре внимания оказывается исследование механизмов функционирования математической конструкции. Теория познания редуцировалась к морфологии научного мышления. История науки при таком подходе к исследованию научного познания не приобретает самостоятельного значения.

В контексте «второго» позитивизма осмысливалась проблема объективных оснований физического знания, которая обострилась в период «ломки принципов» классической физики.

В условиях качественных изменений научных теорий в математике, физике, химии, биологии одной из центральных тем философии и методологии науки в начале ХХ века становится тема научной теории, ее природа, язык, объективное содержание, познавательные функции. Эти вопросы трудно обсуждать без обращения к истории науки.

Истории науки может быть интересна для философии науки как иллюстрация философских положений. Так, историко-научные изыскания О. Конта имели значение для обоснования «закона трех стадий» интеллектуальной эволюции человека. А «История механики» П. Дюгема была теоретически нагружена, концептуализирована образом научной теории как описания фактов наблюдения и измерения.

С другой стороны, истории науки может быть интересна для философии науки как ареал историко-научных фактов, способных верифицировать или фальсифицировать концепции философии и методологи науки. Именно в этом свете интересен подход Мейерсона. История науки понимается им как образец мысли в ее развитии. Научный разум понимается в философии жизни как функция фиксации тождественного содержания в повторяющихся явлениях, выражающих различие. А. Ф. Зотов справедливо отмечает, что традиционная схема этой философии «интеллект – тождество – механизм – количество – математика» сталкивается с «упрямыми фактами». Научное мышление не сводится к мышлению математическому в той мере, в какой наука не сводится к математике. В науке античности и в науке Средних веков понятие количества не играет той существенной роли, которую оно стало играть в науке Нового времени. Это есть историко-научный факт. Факты такого рода требуют философского осмысления.

Предпринимая критику рационализма, Э. Мейерсон отвергает возможность так называемой «чистой науки». Познание мира осуществляется не посредством чисто рационального мышления. Если такое мышление систематически не связано с опытом, то оно не приобретает статуса познания¹³⁸.

Тема 3. Субъект социально-гуманитарного познания

А. С. Алпатов, В. П. Барышков. Включенность сознания субъекта, его системы ценностей, интересов в объект исследования социально-гуманитарных наук. Личностное неявное знание субъекта

Тема субъекта в социально-гуманитарных науках имеет предпосылкой проблему субъекта в познании вообще. Со своей стороны, прояснение роли субъекта именно в социально-гуманитарных науках (где эта тема имеет особое значение) конституирует ее на современном этапе как общегносеологическую.

В современных дискуссиях нередко встречается мнение, согласно которому разговоры о субъекте познания – «вчерашний день гносеологии», поскольку субъект как носитель сознания, знания, познания - исчезает. В. А. Лекторский считает, что с этим мнением нельзя согласиться. Тезис о возрастании роли субъектной составляющей познавательного процесса и необходимости формирования адекватной модели субъекта познания становится сегодня все более актуальным. Правда, понятие субъекта (и его внутреннее проявление в качестве «Я») нуждается в новом рассмотрении, а проблема субъекта – в новом понимании ¹³⁹.

Исследование сущности и роли интереса в познании, как представляется, позволяет уточнить предпосылки познавательной активности субъекта, исходя не только из объективных доминант исторического, экономического, практического характера, но и из личностно-смысловых оснований. Исследование интереса в познании раскрывает один из аспектов темы человеческих основ теоретического разума. Познающая мысль неразрывно связана с условиями жизнедеятельности человека и целостной структурой его сознания.

За исходный пункт исследовательской программы следует принимать не абсолютное тождество сознания и бытия, а интегрированность человека как биологического и социального существа в материальный мир. Это означает, что человек не только воспринимает и осмысляет мир из перспективы «наблюдателя», а всегда занимает по отношению к нему позицию участника и тем самым действует по его законам и сам подчинен им¹⁴⁰. По существу, речь идет об онтологических основаниях познания. Исторически такие основания прописываются как «онтологический поворот» в философии, связанный с кризисом неокантианства. «Поворот к метафизике бытия» свидетельствует о том, что теория познания становится онтологией и предполагает метафизику¹⁴¹.

Этот «бытийственный» аспект познавательного процесса раскрывается через использование таких форм освоения действительности, как практическое, практически-духовное и теоретическое. К. Маркс относил к практически-духовному типу освоения мира неспециализированный (осуществляемый всеми людьми) процесс познания - хранимый в поколениях запас рецептов деятельности, мифологические картины мира. Непосредственно воспринимаемый чувственный мир, мир, в котором живет человек, предстает в формах духовно-практического, а не теоретического освоения действительности. Мир теории и мир человеческой жизнедеятельности - связанные, но не совпадающие миры. Как подчеркивает В. П. Филатов, в отличие от теоретического в практически-духовном освоении мира доминирует не «незаинтересованное» отражение реальности, а ее освоение с точки зрения человеческих целей и потребностей. В результате реальность осознается и переживается в контексте целесообразного бытия человека, в котором утверждается родство человека и всего существующего¹⁴². Такой подход в науках о человеке и обществе соотносится сегодня с идеей когнитивного поворота. Когнитивный поворот, пишет В. А. Лекторский, означает попытку понять как отдельного человека (в частности, его субъективность, переживания, действия), так и коллективную деятельность с точки зрения выработки, распределения и использования знания¹⁴³. Следовательно, и познавательный интерес напрямую связан с познавательной деятельностью, может возникнуть в ее процессе, обусловлен ее характером.

Где же место интереса - внутри знаниевой системы или за ее пределами? М. М. Бахтин высказывал идею о том, что нужно различать формы «мысли в мире» и формы «мысли о мире». То же самое можно по аналогии отнести к сознанию вообще, которое проявляет себя: 1) как отношение к действительности и 2) как отношение в действительности, т. е. оно есть и реальное дело. Т.о., сознание «вмешивается» в действительность, являясь ее частью. Нечто подобное происходит и с познанием. Формой «мысли о мире» является научно-теоретическое мышление. «Мысль в мире», т. е. мысль, вплетенная в контекст реальной жизнедеятельности людей, имеет различные виды. Их многообразие обусловлено тем, что человек является «практическим существом» (К. Маркс). Он не только познает природу, общество, историю, но, прежде всего, живет и активно действует в них. Сфера «мысли в мире» включает понимание, практическое сознание людей, знание, связанное с освоением естественного языка, и самосознание человека, структуры его убеждения и веры. Теоретическое мышление возникает в лоне более простых — донаучных и вненаучных — видов познания и духовного освоения мира человеком.

Теоретическое мышление — «мысль о мире» — может существовать лишь на основе и в постоянной связи с мышлением, вплетенным в ткань предметно-практической деятельности людей, с мышлением, связанным с межчеловеческим общением, то есть с различными видами «мысли в мире». Через призму последних окружающая действительность преломляется в связный «мир человека» — мир его жизнедеятельности, в котором вещи и явления осмысляются и определяются в соответствии с целями, интересами и стремлениями человека. Проблема взаимоотношения категориальных структур научного знания и других форм познавательного и духовно-практического освоения мира в их историческом развитии (наука и обыденное познание, наука и миф, наука и культура в целом и т. д.) нашла основательную разработку в последнее десятилетие¹⁴⁴.

Исходную структуру познания представляет субъект-объектное отношение. Здесь вопрос о возможности адекватного воспроизведения субъектом сущностных характеристик объекта является центральной темой. Понимание характера субъект-объектных отношений обусловливает соответствующие взгляды на природу познания. Если процесс познания - это созерцание, то предполагается пассивная роль субъекта в восприятии внеположенных ему законов объективной действительности (объективизм в гносеологии). Познание при этом может интерпретироваться в двух основных срезах: 1) восходящая к Платону трактовка познания как припоминания (теория анамнесиса); 2) характеристика познания как отражения, реализовавшаяся в моделях материализма и эмпиризма. Начиная с «коперниканского переворота» Канта, возникает другая традиция. Философия отходит от созерцательного объективизма в гносеологии и актуализирует активную роль субъекта в познавательном процессе. Для немецкого идеализма открывающийся в познании мир уже выступает проекцией творчества трансцендентального субъекта (Кант, Фихте, Шеллинг) или продуктом деятельности социально-исторического субъекта (Гегель).

Будучи относительно самостоятельной реальностью, познание пронизывает все стороны человеческого мира и лишь в абстракции может быть выделено из него. Поэтому познание осуществляется не просто «гносеологическим субъектом», но целостным индивидом, не ставящим себе специальных познавательных задач. Индивидуальному познанию свойственны два измерения: внешнее, статическое, нормативное (социализация), с одной стороны, и внутреннее, динамическое, отклоняющееся (духовный рост) – с другой. Приобретение индивидуального опыта есть внесение порядка и смысла во взаимоотношение индивида с окружающим миром. Познание - творческая деятельность субъекта, ориентированная на получение достоверных знаний о мире. Познание накладывает на мир сеть обозначений – научных формул, нравственных норм, художественных образов, магических символов, позволяющих человеку упорядочить свое бытие в мире и так структурировать свою психику, чтобы обеспечить возможность деятельности и общения. Т. о., познание не является «отражением», но имеет дело лишь с содержанием коллективной деятельности и общения. Как отмечает В. А. Лекторский, сегодня становится ясным, что индивидуальное «Я» имеет различные несознаваемые уровни, которые можно интерпретировать как разные «Я». Поэтому сам индивидуальный субъект может быть понят как некая коллективная сущность¹⁴⁵. В данном процессе знание как результат познания в прямом смысле возникает из незнания, то есть, из иных контекстов опыта, нуждающихся в знании.

В самом общем приближении субъект познания - тот, кто осуществляет исследование. Классический рационализм предполагает, что всеобщность и необходимость истинного знания полностью исключает элементы субъективности, привносимые, в том числе личностными особенностями человека. Объективность отождествлялась с абсолютным противопоставлением субъекту познания, «очищением» знания, как от личностных, так и от социальных характеристик его производства, выражения и трансляции. Именно в этом контексте фиксируется современное представление о «субъективном» и «объективном» как параметрах познавательного процесса. Классическая модель последнего предполагает учет субъективных факторов с целью достижения объективности получаемого в процессе исследования знания. В данном случае субъект познания, проходя через «горнило» объективистской рациональности, вступает на новую стадию осознания себя в качестве активного, созидающего, структурообразующего начала познавательного процесса.

Подобное осознание основано на противопоставлении. Противопоставляя себя объекту, субъект осознает себя на фоне последнего. Названное противопоставление аксиологически оказывается ориентированным на достижение объективности знания, следовательно, элиминацию из теории (из системы представлений, данных об объекте) всего того, что противопоставлено «объективным характеристикам» изучаемого объекта под именем «субъективных представлений, устремлений, предпочтений» исследователя, то есть характеристик субъекта познания. Т.о., существенным отличием субъектности от субъективности выступает рефлексивность, осознанность субъектом познания своей «инициативной» роли и ответственности за соблюдение объективности или, по меньшей мере, наличие представления о возможных упреках в ее нарушении¹⁴⁶.

Принципиально иной подход – это исследование личностных характеристик процесса познания как области эмоциально-психологических факторов познавательной деятельности. Субъективные характеристики знания определяются не только социальными формами, социокультурным уровнем, но также индивидуальным уровнем его бытия, тем, что носителем знания является отдельный человек. Создание нового, усвоение готового знания и его применение требуют личностного участия в познавательном процессе. Различение индивидуального и надындивидуального уровней знания связано с проблемой личностного знания.

Принадлежность знания отдельному человеку делает такое знание личным. Как замечает Н. М. Смирнова, уже древние мыслители обращали внимание на различие между личным знанием, существующим в голове отдельного человека, и знанием безличным, знанием как таковым, которое можно рассматривать независимо от того, в чьей голове оно находится¹⁴⁷.

Природа личностного знания обращает на себя значительное внимание исследователей, хотя это внимание не носит сколько-нибудь концентрированного выражения. В одной из своих статей Т. И. Ойзерман приводит слова Г. Фихте о том, что философская система не мертвая утварь, которую можно было бы откладывать или брать по желанию, она одушевлена душою человека, обладающего ею. Этими словами, как полагает Т. И. Ойзерман, Фихте подчеркивает субъективную, личностную сторону философского мировоззрения, «т. е. его вненаучную определенность, которая, как правило, отсутствует в тех мировоззренческих выводах, которые делаются в частных науках»¹⁴⁸. В научном исследовании личность исследователя не проявляется в содержании результатов исследований. Их объективность носит безличный характер. Совершенно иная ситуация в философии: личность философа проявляет себя (в выборе направления исследования, в выводах)¹⁴⁹. Здесь следует заметить, что одушевленность есть образное выражение того, что в понятиях современной философии выражается как личностность, то есть личностное отношение. Подчеркнем, не личное, но личностное отношение. Личное отношение эквивалентно предвзятости, личностное отношение выражает значимость знания для субъекта в процессе познания: в его начале, в его ходе, в результате. В обыденном словоупотреблении во фразе «ничего личного» заложен тот смысл, что нет никакой избирательности в отношении, а только подчиненность некоторому уже сложившемуся (объективному) положению дел. Личное проявляет себя как субъективность, личностное как субъектность. В этой связи следует провести различение между предвзятостью и предрасположенностью. Предвзятость соотносится с субъективностью, а предрасположенность с субъектностью.

В. А. Лекторский также уделяет внимание термину «личностное знание». В частности, рассматривая концепцию неявного знания М. Полани, которая связана с его же теорией личностного знания. Соглашаясь с М. Полани в том, что никакая машина не может заменить живого человека, в том числе и ученого-исследователя, Лекторский фиксируется не на психологических или когнитивных аспектах личностного знания, а на его социологических характеристиках. Он подчеркивает недостаточное раскрытие у М. Полани социального характера индивидуального бытия человека, структуры личности, «а значит, и того, что можно называть личностным знанием»¹⁵⁰.

Рассмотрению вопроса о личностном знании специальное внимание уделяет Н. М. Смирнова¹⁵¹. Личностное знание связано с индивидуальными особенностями отношения людей к общепринятым знаниям. Она различает личное и личностное знание. Под личным знанием понимаются знания, накопленные индивидом в течение его жизни. Здесь индивид посредством чувственности и разума приобщается к социализированным знаниям, которые добыты не им и являются для него «внешними». Эти объективированные знания предлагаются ему в готовом виде в общезначимых формах.

Другая часть знаний образуется у индивида в результате его самостоятельных познавательных усилий, вырабатывается им самим во взаимодействии с познаваемыми объектами (материальными или духовными). Тут знание не дается ему «извне», в подготовленном для усвоения виде, а является «внутренним», производимым его собственными силами. В этом случае индивид приходит к знанию, которое может быть неизвестно никому, кроме него. Бывает и так, что он самостоятельно «изобретает велосипед», собственными сила­ми добывая знание, уже полученное до него другими и закрепленное в социальной памяти.

Всякое личное знание, в конечном счете, опирается на социализированное и включает последнее в себя. В этом смысле личное знание всегда носит общественный характер. Но каждый индивид обладает и каким-то несоциализированным знанием, представляю­щим собой его собственное, единоличное достояние, никому другому не принадлежащее и даже, быть может, существующее в формах, не пригодных для передачи другим людям.

Граница между «внешним» и «внутренним» знанием не жестка и не абсолютна. В своей деятельности индивид посто­янно преодолевает, стирает ее. Сообщая свое «внутреннее» знание другим, он облекает его в общепонятные языковые формы (правда, с большими или меньшими потерями его содержания), наделяет его самостоятельным, внеличным существованием и превращает его тем самым во «внешнее», имперсональное знание, которое может жить уже независимой от своего автора жизнью. А овладевая «внешним» знанием, индивид — если только он не ограничивается механическим зазубриванием — реконструирует его, воссоздает его «для себя» как бы заново, и, поступая таким образом, претворяет его во «внутренний» результат своей познавательной деятельности.

Для Н. М. Смирновой очевидно, что не всякое «внешнее» знание, ставшее личным знанием индивида, превращается в его «внутреннее» знание¹⁵². В фонде личного знания могут быть и лишь формально усвоенные истины, смысл которых не постигнут; и заученные формулы, которые индивид не понимает и которые он не умеет использовать в своей деятельности; и мертвый груз сведений, вошедших в его память, но ни в какой мере не интересующих его; и идеи, к которым он относится враждебно и в истинность которых не верит; и вообще все то, что индивид хотя и знает, но не пережил и не прочувствовал, что осталось чуждым его «я». Все это — знание личное, но не личностное.

Личностное знание — это знание, ставшее для индивида «внутренним» (независимо от того, каким путем оно приобрело этот статус)¹⁵³. Это не особая разновидность знания, а скорее особый способ его существования. Важнейшей характеристикой личностного знания является его включенность в деятельность личности. Оно рождается в деятельности и существует в ней, влияя на ее ход в течение всей жизни человека. Содержание личностного знания не может быть отчуждено от личности и понято вне контекста ее духовной и практической жизни. Оно зачастую не поддается выражению ни в каких вербальных средствах и даже самой личностью осознается недостаточно отчетливо, а его внешние проявления в поведении человека для постороннего наблюдателя, как правило, трудноуловимы. Поэтому содержание личностного знания в большей или меньшей мере остается единоличным достоянием его носителя, скрытым навсегда в глубинных слоях его психики.

Личность не только формирует личностное знание, но и выражает себя в нем. Это не означает, что личностное знание о мире служит лишь средством выражения личности и лишено объективного содержания. Реализуясь в деятельности инди­вида, оно проходит в ней проверку на истинность. И в той мере, в какой опыт индивида есть момент (пусть даже частный) общественно-исторической практики человечества, эта проверка представляет собой обращение к практическому критерию объективной истины¹⁵⁴.

В итоге мы можем сформулировать собственную позицию. Личное знание, на наш взгляд, можно определить как индивидуальную форму общезначимого знания, связанную с носителем знания – индивидуальным субъектом. Личностное же знание – это не только единоличное знание, но особый его характер – одушевленность, бытийственная причастность знания, «захваченность» знания личностным бытием, не как бытием личности, но как особым состоянием этого бытия, в котором присутствует согласованность, координация глубинных интуиций человека и предметной содержательности окружающего мира. Последняя может быть выражена в форме, как научных теорий, так и других идеализированных объектов. С нашей точки зрения, познавательный интерес выступает формой личностного знания.

Субъективность в познании со сциентистских позиций означает «пристрастность чувств и самоуправство воли». Однако познавательная ценность форм субъективности находит все больше сторонников и в современной эпистемологии. Апология такой позиции в ХХ веке весьма полно выражена в персонализме. Жан Лакруа полагал: то, что раньше называлось теорией познания должно стать теорией веры. Исходя из веры, процесс познания нельзя описывать в исключительно интеллектуалистских терминах, ибо существенный атрибут субъекта - его воля. А воля содержит в себе или, в конце концов, предполагает аффективность. Отсюда можно сделать вывод, что вера требует не только рациональности, воли, но бытия целиком. Вера есть в высшей степени сложное психологическое состояние, которое связывает воедино идеи, чувства и действия. Она есть результат тотального взаимопроникновения субъекта и объекта. Однако простое соединение субъекта и объекта не означает еще подлинной веры, а только способность к суждению. Для того чтобы возникла вера необходимо, чтобы суждение было целиком соединено с нашим бытием, с нашей личностью. По существу, вера — это тотальное вовлечение, которое можно было бы определить как персоналистичность суждения.

Подлинная вера не является субъективистской в уничижительном смысле этого слова: она ни в коей мере не есть помутнение разума или опьянение воли. Вера — это внутренняя связь между субъектом и объектом, их постоянное взаимопроникновение. Моя вера — это движение моей души, и я верю только в то, без чего меня не существовало бы. Именно в самом суждении, в котором я открываюсь истине, я признаю ее вечной¹⁵⁵.

Существует настоятельная потребность найти корректные и эффективные логико-методологические средства включения субъекта, форм его присутствия в анализ структуры и содержания знания, и при этом и по-новому осмыслить само содержание категории «субъект познания». На методологическом уровне предлагается ввести специальный параметр, фиксирующий присутствие субъекта (индивидуального или коллективного) в знании и в познавательной деятельности, — система его неявных ценностных ориентаций¹⁵⁶.

Сама возможность возникновения и существования неявных компонентов в научном знании есть объективный и необходимый фактор познания. Он тесно связан с социальной природой сознания субъекта, а также с его социальным бытием: включенностью в кулътурно-исторические условия в целом. Даже в логике слышны призывы вернуть субъект в лоно объективированного знания. Как считает Л. Н. Микешина, принцип социально-исторической обусловленности должен обрести реальное методологическое содержание. Прежде всего, имеется в виду введение в абстракцию «субъект познания» таких параметров, как его социокультурная и ценностная обусловленность, включенность в предметно-практическую деятельность.

Субъект проявляет свою общественную природу уже на уровне чувственного отражения, поскольку влияние социокультурных факторов и предшествующего опыта, практической деятельности с необходимостью осуществляется в таких формах, как перцептивная установка и категоризация, или отнесение к перцептивным эталонам (объект-гипотезам)¹⁵⁷. Л. Н. Микешина поясняет, что представляют собой эти формы. Перцептивная установка, предрасположенность к определенной деятельности и параметрам внешнего мира - своего рода модель ожидаемых сенсорных событий - является концентрированным выражением инвариантов предшествующего опыта субъекта. Категоризация, или отнесение объекта к тому или иному классу вещей, событий, выдвижение своего рода объект-гипотез, осуществляется на основе сенсорных данных в процессе практической деятельности, обучения и общения, т. е. под воздействием социокультурных факторов. Это одна из форм социальной обусловленности чувственного познания субъекта. Таким образом, в основе неявных элементов знания на индивидуально-личностном уровне (к формам которого мы относим и познавательный интерес) лежат, как полагает Л. А. Микешина, инварианты предшествующего опыта субъекта и воздействие социокультурных факторов.

Эти формы социальной обусловленности чувственного отражения прямо указывают на высокую степень активности субъекта уже на этом уровне. Однако установка и категоризация обычно ускользают от внимания специалиста-гносеолога и не только потому, что от этих «параметров» субъекта необоснованно стремятся отвлечься как от сугубо психологических, но и потому, что они существуют в перцепции неосознанно, а сама деятельность по построению предметного образа редуцирована и сокращена. Однако именно эти, неосознаваемые, невербализованные компоненты являются фундаментальными в общей структуре личностного неявного знания, существенно дополняющего представление о субъекте познания.

В итоге рассмотрения темы субъекта в социально-гуманитарных науках можно сформулировать следующие выводы:

1. Интерес относится к области субъектности в познании, исследование которой остается актуальным в современной философии. Основой истолкования познания как деятельности субъекта должны быть принципы единства, тождества познающего субъекта и предмета познания. Познание есть самосогласование, взаимное согласование познающего и познаваемого. Познание осуществимо как взаимопроникновение человека и мира, как их тождество, а не как дистанцирование и различие.

2. Интерес различается как: а) выгода положения: интерес-выгода всегда опирается на потребность; б) предметная направленность, сосредоточенность на основе личностного смысла, как предпочтение; в) комплекс психологических свойств и состояний субъекта: внимательность, любознательность и т. д. Центральной категорией при характеристике интереса выступает интенциональность, направленность сознания на предмет, идеальное «полагание» предмета в мысли. Интерес есть форма предпочтения в познавательной деятельности. В этой связи следует провести различение между предвзятостью и предрасположенностью. Предвзятость соотносится с субъективностью, а предрасположенность с субъектностью.

3. Значение интереса в познании есть условие возможности познания. Различаются интерес в познании, интерес к познанию и познавательный интерес. Интерес в познании обусловлен в большей степени практическими потребностями, т. е. выгодами, которые будут получены в процессе познания. Интерес к познанию определяется «склонностью»: любит ли человек познание как предмет или вид деятельности (любознательность), или он любит предмет в познании - подобная «склонность» направляет его интерес.

4. Внутри знаниевой системы интерес в познании определен как познавательный интерес. Познавательный интерес может быть основан на экзистенциальных или психологических предпосылках (удовлетворение от полученных результатов, или успехов в конкретной разновидности познавательной деятельности). Познавательный интерес: а) обладает личностным характером; б) выражает способ существования ценностей в знании; в) есть форма неявного знания.

5. Различаются личное и личностное знание. Личное знание можно определить как индивидуальную форму общезначимого знания, связанную с носителем знания – индивидуальным субъектом. Личностное знание – это не только единоличное знание, но особый его характер – одушевленность, бытийственная причастность знания, «захваченность» знания личностным бытием, не как бытием личности, но как особым состоянием этого бытия, в котором присутствует согласованность, координация глубинных интуиций человека и предметной содержательности окружающего мира. Последняя может быть выражена в форме, как научных теорий, так и других идеализированных объектов. С нашей точки зрения, познавательный интерес выступает формой личностного знания.

6. Для учебно-образовательной деятельности важно, что познавательный интерес укоренен в экзистенциальных структурах личности и не может быть сформирован исключительно методическими средствами. Интерес выявляется как свидетельство личностного смысла, присутствующего в отношении субъекта к объекту. Если интерес есть направленность на предмет, «захваченность» предметом, то основа этой захваченности – личностный смысл. Процесс образования должен опираться не только на механические свойства психики и сознания, но, в первую очередь, на предпосылки личностно-смыслового ряда.