Глава 3. Проблемы предмета правоведения

столетии определялось далеко не одними естественно-научными открытиями и натурфилософскими системами. Напротив, большая часть всей совокупности идей, господствовавших в умах французов этого века просвещения, несомненно, была заимствована из «Духа законов» Монтескье и «Общественного договора» Руссо. Это были чисто правовые идеи; даже идея общественного договора, которую в середине XIX столетия неправильно истолковывали в социологи­ческом смысле определения генезиса общественной организации, была по преимуществу правовой идеей, устанавливающей высшую норму для регулирования общественных отношений»⁴⁶.

Кистяковский Б. А. Указ. соч. С. 617.

3.3. Правоведение и юридическая практика: вопросы критериев оценки теоретических исследований права

Надо сказать, что наше научное правосознание традиционно испытывает особый пиетет к практике не только в рамках юридического позитивизма - как смыслообразующему основанию, или философии - как основному критерию истины¹²⁹. В литературе заметное распространение получила трактовка.идеи практической направленности юридической науки как методологическая и для теоретических исследований права. При этом привлекает внимание фактическое единство трактовок, относящееся к совершенно раз­личным периодам нашего правоведения. Так, А.А.Пионтковский в 1946 году писал: «Теоретическое исследование действующего права определяется практической потребностью. Изучение действующего права является необходимой предпосылкой для правильного при­менения норм права на практике. Уяснение методологии изучения нашего действующего права при наличии обширного и разветв­ленного социалистического законодательства выступает поэтому как важная проблема теории социалистического права. Методоло­гические вопросы действующего права имеют непосредственное практическое значение, ибо методология изучения действующего права одновременно является и методологией практического при­менения норм действующего права»¹³⁰.

Присоединяясь к данному пониманию, В.И.Леушин в 1987 году доводит его до уровня буквально гносеологической установки юри­дической науки. «Любое научное исследование опирается на прак­тику, рассматривает ее в качестве одного из оснований выдвигаемых выводов, нацелено непосредственно или в конечном счете на нужды практики. Во всяком случае, так должно быть»¹³¹. И далее: «Теориястановится научной только тогда, когда высказанные на ее основе гипотетические предположения оправдываются на практике»¹³².

Наконец, Ю.Б.Фогельсон в 2001 году утверждает, что «для пра­вовой теории достаточно решать задачи, встающие перед судом»¹³³. При этом исследователь исходит из убеждения, что «любые теории и юридические конструкции, которые позволяют эффективно раз­решать проблемы, встающие перед судом, позволяют решать и лю­бые другие проблемы. И наоборот, правовые теории, не позволяю­щие решать проблемы в суде, никому не нужны»¹³⁴. Правда, автор оговаривается, что основную задачу правовой теории нельзя сводить к предсказанию судебных решений. В то же время это не мешает ему сделать вывод: «Правовая теория должна быть ориентирована на решение проблем, возникающих в суде»¹³⁵.

Все высказанные точки зрения имеют свои основания и резоны, однако понимание смысла и назначения юридической науки, крите­риев теоретического знания только в рамках и относительно юри­дической практики является, на наш взгляд, чрезмерным упроще­нием проблемы. Разработка форм институциональной организации современной науки, ориентированных на учет практической вост­ребованности результатов исследований, не означает, что смыслы познания лежат только в области практической реализации, а ре­зультаты научных исследований имеют ценность только при условии их практической значимости. Такое, по сути дела инструментальное, понимание привело бы к недооценке роли науки, ее значения как фактора культуры.

С методологической точки зрения важно соотнести теорию и практику не организационно, а, прежде всего, категориально. На данное обстоятельство справедливо указывает, в частности, В.И.Леушин¹³⁶. Однако содержательная углубленность исследования привела автора и в этом плане к некоторым, на наш взгляд, излишне категоричным оценкам соотношения науки и практики в пользу при­оритета последней. Так, небезосновательно указывая на нацелен­ность науки непосредственно или в конечном счете на нужды прак­тики, В.И.Леушин заключает: «Исследования, не имеющие прак­тической ценности, нельзя считать научными»⁹.

Данная оценка представляется излишне сильной. Тем более, что справедливо отмечая критериальную относительность практики, автор фактически сам проблематизирует высказанные оценки. Их излишняя однозначность становится еще более понятной, если при­нимать во внимание, что наука принадлежит, как известно, миру культуры¹³⁷, а практика социальна¹³⁸. В этом смысле, критерии науч­ности теории лежат не в пространстве практики, а в пространстве самой науки¹³⁹. Ситуация не меняется и в аспекте истины. Если руководствоваться постулатом о практике как критерии истины, то и в его рамках «неистинная» теория не означает - ненаучная теория. Кроме того, как уже отмечалось, в рамках любой науки сосущест­вуют как истинные положения, так и гипотетичные. Однако недо­казанность гипотезы или невоспринимаемость концепции сегодняш­ней практикой вряд ли является достаточным основанием для отказа ей в научном статусе.

Таким образом, можно довольно определенно зафиксировать, что относиться к научным исследованиям, к научным знаниям толь­ко в рамке их практической значимости - значит не только подме­нять проблему ее аспектом, но и не принимать во внимание природу самой науки. Движение ориентиров современного научного сознания от идеала социальной независимости¹⁴⁰ к применимости данных нау­ки и отношение к науке как к «непосредственной производительнойсиле», следует понимать не как характеристику, не как свойство научного познания, а как сложившееся в обществе практическое отношение к науке, т.е. обращение практики к науке за средст­вами решения собственных задач. В этом смысле можно сказать, что теоретическая наука создает некоторый арсенал средств (по­нятия, теории, модели, а прикладные науки - рекомендации, разра­ботки, методики и т.д.), которые практика, в соответствии с собствен­ными тенденциями, ценностями и целями воспринимает или не вос­принимает.

При таком рассмотрении вопроса мы уходим от двух крайнос­тей: первая - рассмотрение юридической практики как производной от науки, своеобразной эманации научного знания. Применительно к теории права, такой взгляд не является в отечественной литературе распространенным и особого рассмотрения не требует. Вторая -обсуждаемое отношение, что научное знание должно получить не­посредственное применение в юридической практике, обладать прак­тической значимостью. В принципе, как отмечалось, такое отно­шение имеет свои резоны. Вопрос только в том, как понимать прак­тическое применение и практическую значимость положений юри­дической науки. Ответ на него в первую очередь зависит от подхода к пониманию юридической практики.

Прежде всего, в данном контексте юридическая практика не может ограничиваться функционированием соответствующих ор­ганов государства и деятельностью юристов, т.е. должна пони­маться как социальная, базирующаяся на интеллектуальной, ду­ховной основе общества, а не узкопрофессиональная¹⁴¹. Отсюда, юридической практикой следует считать только такую деятельность в сфере права, такую юридическую действительность, которая со­ответствует идеалам права, правовым принципам и ценностям. Толь­ко при этом условии юридическая практика может выступать как воспроизводство права, а значит, и общества, ибо право, с этих по­зиций, обеспечивает воспроизводство общества (точнее - задает условия его воспроизводства через институты и отношения).

С таких позиций, роль юридической науки состоит не столько в \ служении задачам конкретной практической деятельности, сколько / в обеспечении профессионального и культурного уровня юридической ' сферы общества и развития юридической практики в соответствии с целями и ценностями общественного развития. Следовательно, практически значимыми и применимыми допустимо считать любые научные исследования, способные прямо или косвенно, в данный момент или в перспективе, в форме конкретных рекомендаций и разработок или теоретических принципов, положений и конструкций ^: повлиять на правовую действительность, юридическую деятель­ность и юридическое мышление, конкретные юридические инсти­туты. При таком понимании, перефразируя известное высказывание, можно образно сказать, что оценка практической значимости ре­зультатов научного познания права слишком серьезное дело, что­бы доверять его сиюминутным представлениям и интересам кон­кретной юридической практики. Вопрос же действительной реали­зации научного знания в юридической практике - это вопрос гос­подствующей правовой идеологии, правовой традиции, типа правовой системы и т.д. С этой точки зрения, реализация результатов научного исследования - это действительно вопрос практики, причем не профессиональной, асоциально-правовой, как компоненты общест­венно-исторической практики. Оценить же принципиальную практи­ческую значимость и применимость собственных результатов спо­собна сама наука. В этом смысле, научная и практическая значи­мость таких результатов не определяется их реальным воплощением в практику хотя бы потому, что не существует механизмов гаран­тированного отбора юридической практикой среди конкурирующих научных положений наиболее обоснованных и состоятельных. Какие из теорий действительно востребуются практикой, во многом зависит от состояния самой практики, от общей социокультурной ситуации. Однако такая невостребованность не является критерием научности или истинности юридического теоретического иссле­дования. По этому поводу весьма интересно следующее замечание Гегеля: «Планы и теории могут претендовать на реальность в той мере, в какой они осуществимы, значимость их (выделено мной -Н.Т.) не меняется от того, обрели ли они свое воплощение в реальности или нет»¹⁴².

^Гегель. Конституция Германии. С.76.

Относительно высказываемого представления можно предви­деть, например, приблизительно такое возражение: «Безусловно, нельзя помыслить гарантии востребованности юридической прак­тикой только корректных научных теорий и истинных научных юри­дических знаний, однако такие теории и знания, безусловно, начинают доминировать в историческом процессе, на исторических отрезках времени. Таким образом, в конечном итоге, научная объективность, истинность научного знания пробивают себе дорогу в практику». Возражение небезосновательно, но проблема здесь в том, что на исторических отрезках времени пробивают себе дорогу не иссле­довательские результаты, а концепции и парадигмы, научные тра­диции. Кроме того, принципиальная специфика социальных наук в том, что здесь реальность не противостоит исследователю¹⁴³. В социальных областях, по сути дела, ученый вынужден познавать не столько «противоположенный» (как в естественных науках) объект, сколько собственную деятельность. Не случайно в литера­туре широко распространено представление о социальных науках как науках рефлексивных. В этом смысле юриспруденция, видимо, закономерно должна быть одной из самых методологизированных социальных наук.

Таким образом, включенность исследователя права в иссле­дуемую действительность предопределяет, при изменениях соот­ветствующих практик на основе востребованных теорий, изменение и предмета исследования, и самого субъекта исследования. Для юриспруденции это не только изменение идеологии, ценностных ори­ентации, утверждение в образовательных системах соответствую­щих концепций, но и влияние на научное сознание через установле­ние соответствующих моделей и конструкций в позитивном праве, легальные интерпретации и правоприменительные решения. Все это неизбежно ведет к изменениям и самого исследователя, его фило­софской ориентации, методологической оснащенности и парадиг­мальной направленности. Такие изменения исследователя неизбежно ведут к практической деактуализации конкретных результатов ис­следований и, в этом смысле, утраты ими практических перспектив (однако, как уже отмечалось, теоретическая ценность деактуали-зированных положений от этого не уменьшается). Словом, возмож­ность воплощения в юридическую практику научных положений, без их востребованности самой практикой, явно не велика. Такой, условно говоря, консерватизм юридической практики является, ви­димо, необходимым ее качеством, поскольку обеспечение стабиль­ности, устойчивости общества, прочного правопорядка возможно только такой системой, которая сама весьма устойчива и эманси­пирована от прямых идеологических, политических и, в том числе, научных влияний.

На относительную независимость юридической практики от науки справедливо указывает В.И.Леушин, который пишет: «Прак­тика в отличие от науки обладает самостоятельностью, то есть может функционировать, не прибегая к помощи науки»¹⁴⁴. Правда, основания такой независимости автор видит в способности законо­дателя, правоприменителя, субъекта правоотношения самостоя­тельно добывать истину. Познавательный потенциал юридической практики не стоит переоценивать, на что указывает и сам В.И.Ле­ушин¹⁴⁵. А вот с утверждением о способности юридической практики функционировать, не прибегая к помощи науки, видимо, следует сог­ласиться. /Для функционирования юридической практики, очевидно, достаточно познавательного обеспечения в форме организационно-заданной, профессиональной рефлексии. Подкрепленная цеховым обучением профессии, такая юридическая практика, видимо, спо­собна самовоспроизводиться даже без тенденции к вырождению. Другой вопрос - насколько способна юридическая практика без участия науки развиваться? Если изменения юридической практики не отождествлять с ее развитием, которое, как известно, предпола­гает наличие цели и идеального плана действительности, т.е. тео­рии, философии и т.д., то ответ, скорее всего, должен быть отрица­тельным.

"Леушин В.И. Указ. соч. С. 131.

С этой точки зрения целесообразно различать функционирова­ние и развитие юридической практики. Можно предположить, что в плане функционирования юридическая практика самодостаточна,

Конституция СССР и вопросы развития правового регулирования социалис­тических отношений. Иркутск, 1980; Курс советского гражданского процес­суального права. Т. 1 .М., 1981. Треушников М.К. Доказательства и доказы­вание в советском гражданском процессе. М., 1982; Курс советского уго­ловного процесса. Общая часть. М., 1989.

а вот потенциал ее развития без теории, в частности без прогности­ческой функции науки, видимо, весьма невелик. И не с этим ли об­стоятельством связан кризис права современной европейской ци­вилизации, обсуждаемый, как говорилось, в западной литературе. Допустимо предположить, что развитие юридической практики осу­ществляется на собственной основе, но за счет привлечения к ре­шению своих задач средств, продуцируемых юридической наукой и прежде всего общей и отраслевыми теориями. И в этом смысле можно говорить об особом «содержательном управлении» юриди­ческой практикой со стороны правовой науки, осуществляемом пу­тем разработки корректных, эффективных теорий, продуцирования истинных знаний. И чем глубже теории, чем больше они приближа­ются к истине, тем выше вероятность их востребованности прак­тикой и тем выше «управленческий потенциал» юридической науки.

Изложенное позволяет утверждать, что относиться к юриди­ческой практике как высшему основанию, цели и критерию юриди­ческих исследований - значит недопустимо упрощать проблему. Очевидно, что правоведение должно иметь и несоциологические критерии оценки юридических теорий. Это означает необходимость обращения к гносеологическому аспекту вопроса, традиционно представленного как проблема научной истины.

В целом, внимание к вопросам истины традиционно для юрис­пруденции.

Пожалуй, наиболее обстоятельно они обсуждаются предста­вителями процессуального права, прежде всего в рамках теории доказательств¹⁴⁶.

В связи с проблемами квалификации преступлений, вопросов установления истины касаются исследователи, работающие в сфере уголовного права¹⁴⁷.

Теоретики права, по сути дела, следуют тем же направлениям и наиболее развернуто исследуют проблему истины в юриспруден­ции в связи с вопросами применения и толкования права¹⁴⁸. Правда, в последние годы более широкие теоретические рамки исследова­ния данной проблематики заданы, в частности, А.Ф.Черданцевым, обратившимся к логико-семиотическим аспектам юридической нау­ки и практики¹⁴⁹.

Наконец, следует назвать весьма интересное, хотя и не полу­чившее достаточного признания научным юридическим сообщест­вом, направление исследований, сторонники которого ставят вопрос об истинностной оценке норм позитивного права¹⁵⁰.

Значительно меньше повезло проблемам истины в научном поз­нании права. Разумеется, отношение к результатам проводимых ис­следований как истинным или «неистинным» неявно присутствует практически во всех работах правоведов, однако данный план, пов­семестно декларируемый, в содержании работ скорее подразуме­вается, нежели целевым образом обсуждается. Контекстуальные замечания по вопросу, в режиме «попутно сказанного», дело обыч­ное. Попытки же специального теоретического осмысления право­ведами истины как проблемы юридической науки, юридического исследования, к сожалению, весьма эпизодичны¹⁵¹. Недостаточное внимание отечественных правоведов к вопросам истины в право­ведении, как специально теоретически выделенной проблематике, может объясняться или ее неактуальностью для юриспруденции в силу некоторых гносеологических особенностей последней, или, что вероятнее, доминировавшей в нашей науке методологической ус­тановкой. Основу такой установки и в отношении проблемы истины в юридическом исследовании задавало, в том числе, упоминавшееся господство в отечественном правоведении нормативного отношения к разработкам, осуществлявшимся в данной области официальной философией, и восприятием ее положений как методологических установок, гарантирующих истинность любого научного знания, по­лучаемого на их основе¹⁵².

С точки зрения сегодняшних задач нашей юриспруденции по­добное отношение к данному кругу вопросов уже вряд ли является удовлетворительным. Принципиальное расширение социокультур­ного контекста современного правоведения требует от юристов фун­даментального самоопределения, в первую очередь в рамках фи­лософии и методологии юриспруденции, где сегодня неизбежно воз­никает целый класс проблем, связанных со значением истины в юри­дических исследованиях и, в более широком плане, - с оценкой юри­дических теорий и знаний. В частности, это отмечавшаяся «склон­ность» современного правоведения к реализации различных спосо­бов познания права, в которых критерии оценки знаний не всегда совпадают.

В истории познания было выработано достаточно много под­ходов к пониманию истины, соответствующих определенной гносе­ологической установке, типу рациональности и общей духовно-ин­теллектуальной ситуации эпохи. Однако, большинство из сущест­вующих трактовок истины, так или иначе, связаны с идеей отноше­ния действительности и нашего знания о ней. В зависимости от понимания этого отношения, представлений о его возможности и способов их обоснования и строятся основные концепции истины¹⁵³. В их числе называются:

• корреспондентская концепция, которой придерживается ряд гносеологических теорий, определяющих истину через соответствие (согласование) знаний с действительностью;

U • когерентная концепция, рассматривающая истину как свойство непротиворечивости, «самосогласованности» знания;

_:> • прагматическая концепция, относящаяся к истине как полез­ности знания, его эффективности для решения практических задач;

• конвенционализм, считающий, что вопрос истины - это вопрос соглашения о ее трактовке¹⁵⁴.

В философской литературе обсуждаются и иные концеп­ции¹⁵⁵. Однако для нашего исследования оправданнно ограничиться теми из них, которые так или иначе находили отражение в юриди­ческой литературе.

Здесь нужно заметить, что, несмотря на достаточно большое разнообразие научных задач, для решения которых в правоведении востребовано понятие истины, подавляющее большинство извест­ных автору исследований основывалось на концепции истины, нахо­дящейся в рамках доминировавшей в нашей науке теории отраже­ния. Базовым постулатом данной теории является, как известно, отношение к знанию как отражению объективной реальности¹⁵⁶. От­сюда, истина трактуется в объективном смысле и определяется «как содержание человеческих знаний, которое соответствует объек­тивному миру, т.е. воспроизводит его»¹⁵⁷.

Раскрывая материалистическую теорию познания как мето­дологическую основу юридической науки, А.Ф.Черданцев воспро­изводит данный постулат в следующей формулировке: «Содержание знаний объективно определяется существованием реального, неза­висимого от сознания человека внешнего мира»¹⁵⁸. Если попытаться выразить основной смысл наиболее последовательно реализуемой в нашей литературе концепции, то можно сказать, что под истиной, как правило, понимается объективное (верное) соответствие юри­дической теории, юридического знания правовой действительнос­ти¹⁵⁹. Что дает право говорить о ней как о строящейся на принципе соответствия и в этом смысле корреспондентской¹⁶⁰.

При методологическом обсуждении истины на первый план вы­ходит проблема критериев, т.е. вопросы условий, средств и методов ее достижения. С этих позиций обращают внимание на особенности отношения к истине в различных типах рациональности. Принципи­альное отношение к познанию, истине в античной рациональности и научной рациональности Нового времени мы уже рассмотрели вы­ше. Напомним только, что истина в античной рациональности дос­тигается рассуждениями¹⁶¹, осуществляемыми по установленным правилам (в современном понимании - логики) и в рамках опреде­ленных метафизических полаганий, как начал¹⁶². Для рациональности Нового времени, научного позитивизма истинным является уже та­кое знание, которое исключает всякие метафизические полагания¹⁶³ и может быть проверенно на соответствие объекту эксперименталь­ным путем. Именно эксперимент, а не правила рассуждения, начинает рассматриваться в качестве основного механизма проверки тех или иных положений на истинность в науке Нового времени¹⁶⁴.

Считается, что данное отношение к истине является до сегод­няшнего дня основой наиболее распространенной и реализуемой практически во всех областях науки концепции истины. Разумеется, она претерпела различные модификации, главным образом, в рабо­тах неопозитивистов, однако базовая идея соответствия знания объекту, трактуемая методологически, в том числе и в рамках от­ношения объекта исследования и предмета науки, остается в ос­новном непоколебимой¹⁶⁵. Надо сказать, что отдельные отношения к данной концепции сохранены, в том числе и в различных вариантах современных когерентных, семантических и даже прагматических теорий истины¹⁶⁶. И, как уже говорилось, с поправкой на базовые постулаты марксизма основные смыслы данной концепции разво­рачивалась и представителями материалистической диалектики, в основном в рамках теории отражения.

В то же время, в XX веке процесс бурного развития гуманитар­ных наук привел к представлениям о неудовлетворительности тра­диционного понимания истины как «полного соответствия знания и действительности»¹⁶⁷ для познания человека и общества. Поэтому в философии и гуманитарных науках зародилось новое отношение к истине, ставящее во главу угла роль идеалов и ценностей общества в процессе познания вообще и научного исследования в частности¹⁶⁸. Это стало одним из критериев рассмотрения их соотношения с нау­ками естественными, по которому «различие между естественными и общественными науками основано, скорее, на предпосылках поз­нания, чем на его внутренней логике: социальное знание, в отличие от естественно-научного, характеризуется несравнимо большей ролью ценностных предпосылок»¹⁶⁹. Именно с позиций такого отношения осуществляется и наиболее непримиримая критика классической теории истины вплоть до ее отрицания и утверждения о бессмысленности самого понятия истины в научном познании¹⁷⁰.

Наконец, особо следует упомянуть о герменевтической тради­ции в познании. Отказавшись от дедуктивной методологии и заняв­шая оппозицию научному сознанию, познающему мир через подве­дение конкретных фактов под общие законы, герменевтика факти­чески деактуализировала проблему истины, заменив ее на идеал точности понимания конкретных явлений, рассматриваемых как уни­кальные. Поэтому, используя в познании нормы и правила герме­невтики, о научном исследовании можно говорить только условно, нестрого понимая научное познание как любую специально органи­зованную интеллектуальную деятельность.

В принципе, можно считать, что, несмотря на разнообразие под­ходов и концепций, наиболее распространенным продолжает оста­ваться понимание истины как соответствия действительности и зна­ний о ней, действующее в том числе и в юриспруденции. Однако в отношении к данному идеалу истины со стороны правоведов можно усмотреть определенное своеобразие, если исходить из вышеизло­женного представления о становлении юридической науки¹⁷¹. Учи­тывая, что современная юридическая мысль существует в форме философии права, правовой теории и юридической догмы, допустимо предположить, что и в исследовательской практике юристов продол­жает ощущаться влияние собственно античного идеала истины (пользование интуитивно-чувственными полагания ми, нестрогое от­ношение к методам исследования и свободная форма предъявления результатов). В то же время, и гносеологический идеал позитивной науки, предполагающий точный метод исследовательской работы, строгую форму изложения и экспериментальную проверку получен­ных результатов, так или иначе воспринят правоведением. Таким образом, создается впечатление, что современное правоведение соединяет отношения к вопросам истины, присущие различным ра-циональностям. По гносеологической установке, юриспруденция бе­зусловно тяготеет к идеалу истины, присущему европейской науке Нового времени, а по своей методологической организации во мно­гом реализует установки античной рациональности. Данное пред­положение выглядит достаточно спорным, однако имеет основания для фиксации, по крайней мере в качестве проблемного методоло­гического вопроса.

Вместе с тем следует обратить внимание на одно существен­ное обстоятельство. Декларируя референтный идеал истины как гносеологический идеал и методологический постулат, конкретные правовые исследования зачастую реально расширяют рамки пони­мания истины в юриспруденции за счет иных концепций¹⁷².

Последовательное теоретическое отношение отечественных юристов к реализуемой концепции истины, особенно в отраслевых исследованиях, может быть объяснено не только необходимостью находиться в рамках официальной парадигмы, но и определенным удобством такого понимания истины для решения конкретных прак­тических задач, в частности с точки зрения действующей концепции правоприменения. Информационная модель применения права, представляющая, по сути, интеллектуальное решение на основе со­поставления информации о конкретных обстоятельствах и нормы права, иного отношения к истине и не требует. А вот при выходе за пределы данной теоретической модели правоприменения, рассмот­рение истины как информационного соответствия событий, норм и суждений о них уже оценивается многими исследователями как недостаточное. Так, на взгляд В.Н.Кудрявцева, решение вопроса о квалификации деяния должно включаться в установление истины по уголовному делу¹⁷³. В процессуальной литературе пишется, что одной из особенностей установления истины в уголовном судопро­изводстве является познание фактических обстоятельств в их со­циально-политической и юридической оценке, а дать «такую оценку

- значит тоже отразить действительность»¹⁷⁴. В «содержание объек­тивной истины по уголовному делу» включают также вид и характер наказания, предусматриваемый санкцией юридической нормы¹⁷⁵. В общетеоретическом плане фиксировалось, что «предметом истин­ных суждений при применении юридических норм являются все фак­ты объективной действительности, связанные с юридическим де­лом. Понятие же объективной действительности охватывает не только сами по себе голые факты, но и их социально-правовое зна­чение»¹⁷⁶. Таким образом, несмотря на идеологическую верность «объективной истине», легко заметить, что, постулируемая в юри­дической литературе как методологическая установка, корреспон­дентская концепция истины в процессе исследования серьезно раз­мывается ценностными элементами, задаваемыми, в частности, социально-правовым и социально-политическим контекстами. Сле­довательно, даже относительно юридической практики идеал истины как соответствия знания действительности, в натуралистической трактовке рассматривается как явно недостаточный. Не менее оп­ределенно это наблюдается и в плане теоретической юриспруденции. Однако прежде чем приступить к обоснованию данного тезиса, сле­дует сделать ряд предварительных замечаний.

Следует напомнить, что натуралистическое понимание истины в естественных науках сегодня претерпело серьезные изменения и приобрело весьма сложное системное представление. Это связано с рядом методологических проблем, которые не смогли получить решения в рамках классического понимания. Прежде всего, это проблема действительности или.реальности. В классическом по­нимании, соответствие мысли реальности трактовалось как то, что утверждаемое мыслью имеет место «на самом деле». Однако, фи­лософские рефлексии XVIII - XIX веков (у Канта - «вещь в себе», у Маркса - «общественно-историческая практика») и развитие науки в XIX - XX веках привели к необходимости переосмысления пер­воначальной идеи. Поскольку метафизические полагания и априор­ные знания не могли быть встроены в сложившееся научное созна­ние, то появляются различения реальности («как она есть») и фактовкак концептуализированной формы данной реальности¹⁷⁷. С этой точ­ки зрения «то, что ученые обычно называют фактом, представляет собой не элемент объективного мира, а определенный вид нашего знания о нем. Соответствие некоторого теоретического предложения эмпирическому факту - это отношение, которое реализуется в рам­ках системы знаний»¹⁷⁸.

При таком различении действительность «сама по себе», т.е. как фрагмент реальности, и действительность в концептуализиро­ванной форме (вещи, их свойства, события и т.д.) связаны познава­тельным процессом. При этом утверждения по поводу действитель­ности не относятся к ее концептуализированной форме, а представ­ляют самостоятельный план, и отношения истинности рассматри­вается именно между «утверждением» о действительности и дейст­вительностью «как она есть»¹⁷⁹.

Не составляет труда заметить, что данное теоретическое предс­тавление истины непринужденно работает в рамках изложенного в предыдущих параграфах различения объекта и предмета юриди­ческой науки и отношения юридического знания к правовой дейст­вительности. Сильной стороной данной концепции является также ее универсальность. Дело в том, что в таком варианте понятие ис­тины оказывается применимым не только к высказываниям отно­сительно реальных объектов, т.е. к тому, что часто называется «объективной реальностью», но и к объектам другой природы, в частности, мыслимым. Это особенно важно именно для юриспру­денции, во многом опирающейся на систему особого рода конст­рукций, не имеющих референтов в реальности. В этом смысле, утверждения: «в действующей Конституции (основном законе) Российской Федерации 137 статей»; «в состав правонарушения вклю­чается: субъект, объект, субъективная и объективная сторона» ­суть одинаково истинные утверждения. Несмотря на различие референтов данных предложений, в первом случае это объект «реального мира», а во втором - идеальная конструкция; и то и другое может рассматриваться как действительность.

Изложенное выше позволяет утверждать, что корреспондентс­кая концепция истины сохраняет свое значение в юриспруденции, по крайней мере в рамках отношения к фактам. В этом смысле, оправданно активное обращение к ней, например, процессуальных дисциплин, любых исследований в рамках юридического позити­визма. Однако что касается ее применимости к оценке теорети­ческих, а тем более философских, методологических исследований права, то здесь ситуация гораздо сложнее.

Строго говоря, изложенные концептуальные схемы истины аб­солютно корректны только для оценки отношения «высказывание-предмет высказывания». Такое отношение считается типичным для практического знания, сводящегося к «констатации явлений и корре­ляций между ними»¹⁸⁰. В отличие от него научное знание обладает как минимум двумя характеристиками, говорящими о его особом статусе.

Прежде всего, наука претендует на фиксацию закономерностей и формулирование законов. В этом смысле собственно научное зна­ние всегда теоретично¹⁸¹. Как отмечает А.Ф.Черданцев, научные факты являются фактами в том числе и потому, что «в процессе научного объяснения объектов, фиксируемых ими, подводятся под научные законы»¹⁸². В этом смысле и то, что традиционно называ­ется эмпирическими фактами, также является научным только в силу его теоретической интерпретации. Так, относясь к значению для юридической науки выводов, построенных на простых количест­венных фиксациях, получаемых в результате опросов, авторы кол­лективной монографии «Эффективность правовых норм» справед­ливо отмечают: «Однако познавательная ценность подобных вы­водов проблематична, поскольку в настоящее время социология нерасполагает надежными процедурами, которые давали бы возмож­ность на основании осознанных оценок и намерений, вербально вы­раженных ориентации выявить интернализированные ценностные ориентации личности и отделить их от декларативных»⁵⁶. Другими словами, фиксируется отсутствие теоретических средств для пе­ревода конкретных данных в статус эмпирических научных фактов.

Другой значимой в данном контексте характеристикой научного знания является его предметность. Научное знание не только имеет теоретическую форму, ной «организовано» в рамках предмета науки, который строится в соответствии с определенной философской кар­тиной мира, методами исследовательской работы, категориальным строем науки и т.д. «Категориальный строй мышления представляет собой некоторое интеллектуальное «поле», в рамках которого только и возможно становление и оформление знания»⁵⁷. Поэтому оправ­данно утверждать, что при смене категориальных систем науки ме­няется и научное знание (как представление сущности явлений) и, следовательно, меняется отношение к их истинности. Подтверж­дение данной мысли легко увидеть в современной отечественной юриспруденции, далеко не просто переживающей свое категориаль­ное обновление. Что, кстати говоря, значительно раздвигает рамки проблемы критериев истинности современного научного знания о праве.

Задача осложняется и тем обстоятельством, что истинностной оценки требует не только собственно научное знание, а научная те­ория как таковая, в рамках которой мыслимо сосуществование «ис­тинных» и «неистинных» положений. Что, по сути, исключает воз­можность ее оценки в рамках классической концепции. Не случайно, столкнувшись с данной проблематикой, большинство методологов науки стали отказываться от классического идеала истины и пред­лагать альтернативные способы соотнесения научных теорий с ре­альностью. Это и «правдоподобие» К.Поппера, и «вероятностность» Р.Карнапа, и релятивизм П.Фейерабенда, и т.д.⁵⁸ В этом смысле, может показаться, что проблема истины относительно научного поз­нания, в ее классическом варианте, как бы утратила свою акту­альность. Особенно это характерно для «внутринаучных» исследо­ваний. В современных естественных науках проблема истины во многом «снимается» за счет отождествления с вопросами метода, экспериментальной проверки теоретических моделей. Гуманитар­ные же области, не имеющие возможности отождествить метод с истинностью теоретического знания, нередко склоняются к герме­невтической методологии или прагматическим ориентациям. В пос­леднем направлении, как показывалось, движется и современное правоведение.

Уже обсуждалось, что вопроса гносеологических критериев оценки правовых теорий, юридического знания это не снимает, а только свидетельствует о его фундаментальной трудности.

Для юридической науки данные трудности наиболее отчетливо проявляются в следующих аспектах.

Единицей оперирования в классической концепции истины яв­ляется не некоторое суждение, а отношение данного суждения к некоторому предмету или явлению. В этом смысле, когда мы оце­ниваем некоторое суждение как истинное, мы оцениваем его на со­ответствие действительности. Такое соответствие следует отли­чать от логического значения суждения. В пространстве логики ха­рактеристика суждения как истинного или ложного в плане его соот­ветствия действительности не существует, поскольку вопрос об ис­тинности (ложности) посылок выходит за ее рамки. Истинность же в логике - это просто соответствие осуществляемых операций су­ществующим в ней правилам рассуждения. В силу этого, методо­логически не очень корректна, например, аргументация научной ис­тинности положений их логическими характеристиками. В частности, обосновывая правомерность рассмотрения юридических норм как суждений и оценки их в этом плане как истинных или ложных, В.М.Баранов наделяет их, с точки зрения модальной логики, качест­вами дескриптивного и прескриптивного суждения, что и поз-воляет, с точки зрения автора, оценивать их как истинные или ложные⁵⁹.

Правомерность такой интерпретации достаточно проблематич­на, что развернуто показано, например, А.Ф.Черданцевым¹⁸³. Од-

нако в методологическом плане проблематичность трактовки не является запретом на нее, а только обозначает научный статус дан­ной трактовки. Другое дело - как в данном случае понимать истин­ность или ложность юридической нормы. Учитывая сказанное выше, допустимо утверждать, что если характеристика юридической нор­мы как истинной или ложной и возможна, то только в рамках мо­дальной или деонтической логик и именно относительно правил дан­ных логик. Тезис же об истинности норм права как их соответствии социальной действительности, при этом, разумеется, не доказыва­ется¹⁸⁴.

Как уже упоминалось, трудности в применении классической концепции истины к науке связаны с тем, что научное знание теоре­тично по своей природе, а предмет науки сложно организован и вклю­чает различающиеся единицы. Единицей оперирования в науке яв­ляется не суждение или высказывание, а факт, гипотеза, теория и т.д. Разумеется, можно сказать, что научные факты фиксируются в форме суждений, однако классическое истинностное отношение и здесь не избегает проблематизации. Так, по замечанию П.Стросона «Факты есть то, что утверждения (когда они истинны) утверждают. Они не являются тем, о чем утверждения говорят»¹⁸⁵. Здесь налицо акцентация смысла на концептуализации явления и определенная «второстепенность» дескриптивного плана суждения. Представить же, например, теорию как систему истинностных суждений просто невозможно, хотя бы потому, что, включая гипотезы, предположения, полагания и допущения, любая теория будет представлять сово­купность как истинных, так и ложных суждений¹⁸⁶. Кроме того, те­ория неизбежно включает в себя выводы и умозаключения, произ­веденные в рамках ее предметности по формальным правилам и не всегда поддающиеся прямому отнесению к конкретным явлени­ям действительности. Содержание таких выводов и умозаключений -это вопрос философской картины мира, категориального строя и исследовательской парадигмы. В юриспруденции значительное чис­ло теоретических положений образуется как раз путем создания в предмете фиктивных операционных моделей, предназначенных не столько для отображения права, сколько для его познания. К таковым можно отнести уже упоминавшийся механизм правового регулиро­вания, состав правонарушения, состав правоотношения и т.п.

С точки зрения референтного отношения фиктивные операци­онные модели отличаются тем, что не имеют соответствующего конкретного объекта и, строго говоря, не являются собственно науч­ными моделями (поскольку особенность последних именно в том, что в определенной области свойств они могут использоваться вмес­то объекта), а относятся к интеллигибельным объектам, представ­ляют собой идеальные конструктивные образования, концептуализи­рующие познание юридической действительности.

Например, невозможно указать в реальности на объект, соот­ветствующий составу правонарушения. Не случайно по поводу сос­тава правонарушения в правоведении идут оживленные дискуссии именно по поводу правомерности включения в него тех или иных элементов. Основанием данных дискуссий, на наш взгляд, является попытка отнестись к составу правонарушения не фиктивно - идеаль­но, а объектно. Анализируя различные точки зрения по этому поводу, А.Ф.Черданцев совершенно справедливо замечает, что состав пра­вонарушения следует рассматривать «как определенный идеальный объект, созданный силой абстракции, как мысленную модель, а не реальное явление и не понятие, отражающее это явление»¹⁸⁷. Здесь важно подчеркнуть именно конструктивную природу таких моделей, в силу чего они уже не могут рассматриваться в рамках отношения отображения. Конструкция, на наш взгляд, соотносится с действи­тельностью более сложно, чем модель. Так, например, конструкция может задавать объектно не существующую сорганизацию элемен­тов, а путем идеализирующих допущений создавать объекты ин­теллигибельного типа, существующие только в рамках соответст­вующего научного предмета. Другими словами, если рассматривать состав правонарушения как модель, - то модель, по сути дела, сконструированую в предмете юриспруденции и в этом смысле яв­ляющуюся именно фиктивно-операционной, а не отображающей ре­альный юридический объект. Отсюда и понятие истинности в ре­ферентном плане к подобным моделям неприменимо¹⁸⁸.

Существенную сложность для классической истинностной оценки теоретических представлений юриспруденции представляет проблема влияния ценностно-целевых структур общества. Уже го­ворилось об особой роли «ценностного» аспекта познания права, показывающего, что в юридической науке мы имеем дело с истин­ностью, научной объективностью, которую невозможно ограничить однозначным соответствием знания действительности. Значение ценностных установок и идеалов общества сегодня отмечается и для естественных наук (как социокультурный контекст), и, особенно, для социального познания¹⁸⁹. Однако для юриспруденции, рассмат­ривающей право как социальный регулятор, как форму организации общества, осознание собственной ценностно-смысловой природы и ее влияния на характер правового знания, приобретает особое зна­чение¹⁹⁰. Изменение ценностных систем общества принципиально влияет на смену парадигм любой социальной науки. Но для юрис­пруденции это обстоятельство еще усиливается спецификой ее объекта. Дело в том, что господствующие в данном обществе цен­ности не просто влияют на самоопределение юриста в рамках ис­следовательской позиции, но и напрямую выражаются в действую­щем позитивном праве. В этом смысле, для юриста ценности выс­тупают не только как общепризнанные «предпочтения», но и как предельные нормативные основания регулирования общественных отношений. Зафиксированные как юридические декларации и пра­вовые принципы данного общества, социальные ценности способны являться основанием конкретных юридических решений и обеспе­чиваться всей системой юридических средств, государственного принуждения. Таким образом, можно считать, что отношение к пра­вовым ценностям как фундаментальным критериям правовых оце­нок призвано обеспечивать воспроизводство позитивного права во всей его культурной полноте.

Факт значимости общесоциальных (общечеловеческих) ценнос­тей для юридической науки специально отмечает А.Ф.Черданцев. «Эти ценности, - пишет он, - находят выражение прежде всего в принципах организации и деятельности государственного аппарата, принципах права, в формировании которых значительная роль при­надлежит науке. Имеются в виду прежде всего такие ценности, как демократия, справедливость, общественный порядок, права и свободы личности и т.п.»¹⁹¹. Справедливо и замечание, касающееся неизбежной идеологизации правоведения: «Коль скоро государство и право в своем функционировании ориентированы идеологически на определенную систему ценностей и принципов, то мимо этого не может пройти и юридическая наука, и прежде всего теория госу­дарства и права. Она поэтому неизбежно склоняется на сторону той или иной идеологии, что дает основание приписывать этой наукеидеологическую функцию»¹⁹². Вот только утверждение, приписы­вающее юридической науке идеологическую функцию, несколько смущает.

Представляется, что для понимания значения ценностных ас­пектов правопознания точнее считать, что теория государства и права находится в рамках принятых в данном обществе ценностей, прежде всего не в плане официальной идеологии, а в плане социокуль­турного контекста познания государства и права. Разумеется, в лю­бом реальном обществе имеют место те или иные ценностные до­минанты, обусловленные его культурой, особенностями историчес­кого развития. В этом смысле можно сказать, что юриспруденция, в силу даже предметной связи с действующим государством и пра­вом, в определенной степени неизбежно идеологизирована. Однако это вряд ли позволяет наделять юридическую науку идеологической функцией. Разумеется, те или иные положения юриспруденции, осо­бенно - теории государства и права, могут идеологизироваться по­литическими элитами, иными социальными группами, но это не зна­чит, что юридическая наука идеологична по своей природе. Идеоло­гизировать можно положения любой теории, как это было с теорией происхождения видов Дарвина, экономической теорией Маркса, мо­делью солнечной системы Птолемея и постулатами Аристотеля. Причем последние не просто идеологизировались, а, как известно, были канонизированы. Вопрос политической идеологизации право­ведения - это, в частности, вопрос научной позиции правоведов. Кроме того, современное состояние юридической науки, особенно в связи с развивающимся сравнительным правоведением, позволяет если не исключить, то по крайней мере минимизировать влияние партийных (в смысле Гегеля) идеологий на правоведение.

На идеологизированность общей теории права, обращает внимание и С.С.Алексеев: «Можно, пожалуй, без преувеличения констатировать, - пи­шет он, - что правоведение в его общетеоретических подразделениях - об­щей теории права, социологии, логике права, а также в философских разра­ботках-оказалось одной из наиболее идеологизированных областей знания». Алексеев С.С. Право. С. 402.

Тем не менее, как отмечалось, ценностный план юриспруденции, в том числе и в рамках идеологии, не может быть исключен из оценки тех или иных теоретических юридических положений, что заставляет корректировать представления о соответствии теоре­тической конструкции и юридической реальности. «Вне определен­ного идеологического подхода, - пишет С.С.Алексеев, - мировоз­зренческие взгляды не могут получить достаточного общественного признания и, тем более, должной практической реализации. Так что в практической жизни наука и идеология тесно переплетены, вза­имопроникают. Это и объясняет то обстоятельство, что философия, иные отрасли знаний в определенных своих сторонах и проявлениях выступают также и в качестве идеологии (и это требует, чтобы в любой науке достаточно точно и строго те или иные положения виделись и оценивались в качестве «идеологических»)»¹⁹³. Оправ­данность такого требования сомнения не вызывает. Проблема толь­ко в том, что идеологизированные ценности нередко выступают в качестве оснований обозначения предмета юридического исследо­вания¹⁹⁴. Например, то, что в сегодняшней отечественной теории государства и права рассматривается как собственно предметы научного исследования: демократия, права человека, справедли­вость и т.д., по сути - идеологизируемые ценности, работа с ко­торыми по нормам науки, в рамках референтного идеала истины, практически невозможна. Не случайно концепции прав человека, правового государства актуализированы отечественной наукой только в силу смены ценностных идеологических ориентации об­щества и государственной политики. Таким образом, строго говоря, идеологическая нейтральность в познания права возможна только при выходе за рамки правового содержания исследований, т.е. в области логики и методо-логии правоведения.

Одной из особенностей гуманитарного, социального знания, в отличие от естественно-научного, принято считать его диалогич-ность¹⁹⁵. Разумеется, диалог как «мыслительная коммуникация»присущ науке изначально. Данное обстоятельство отмечалось еще скептиками. В частности, Секст Эмпирик писал: «Мы занимаемся изучением природы не для того, чтобы высказываться с твердой уверенностью относительно какой-либо догмы, определяемой изу­чением природы, но ради того, чтобы иметь возможность противо­поставить всякому положению равносильное»⁷". Однако в естест­венных науках такая «диалогичность» служит концептуальной и со­держательной полифонии, но не создает новых смыслов. Это обус­ловлено, как представляется, двумя обстоятельствами.

Первое-доминирование субъект-объектной гносеологической схемы, трактующей познавательное отношение только как отно­шение исследователь - объект исследования и, главное, экспери­ментальная проверка продуцируемого знания. В гуманитарных об­ластях значение экспериментальной деятельности минимизирова­но в силу невозможности многократного воспроизведения условий эксперимента, культурно-исторической обусловленности процессов, невозможности достигнуть необходимой формализации и т.п.¹⁹⁶ Кро­ме того, в социальной области любые действия экспериментального типа возможны только через формирование некоторых социальных программ и проектов, которые, в отличие от естественно-научных областей, неизбежно начинают менять как объект исследования, так и самого исследователя.

Второе - язык науки. Естественные науки работают в так на­зываемых «строгих» языках, характер которых минимизирует воз­можности вариативного прочтения того или иного текста. Это, фак­тически, снимает в естественных науках проблему создания новых смыслов в рамках одной теории. Разумеется, например, некоторые уравнения, описывающие какой-либо сложный физический процесс, могут получить в теоретических иследованиях и иные физические интерпретации. Однако, при этом, не создается новых смыслов с точки зрения их собственного содержания.

⁷⁴ Секст Эмпирик. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1976. С. 211.

В отличие от этого, гуманитарные науки пользуются, главным образом, нестрогими языками, построенными на базе естественного языка. А это предполагает не только различные содержательные истолкования одного текста, но и возникновение новых смыслов, например, в зависимости от социокультурного контекста, не «зак­ладываемых» его автором¹⁹⁷. С определенной долей условности можно сказать, что исследователь в гуманитарных областях имеет дело с объектом как идеями, мыслями, представлениями других исследователей. «Мысли о мыслях, переживания переживаний, -писал М.М.Бахтин, - слова о словах, тексты о текстах. В этом основное отличие наших (гуманитарных) дисциплин от естествен­ных (о природе), хотя абсолютных, непроницаемых границ и здесь нет»¹⁹⁸. Таким образом, в социальных науках диалогичность явля­ется не просто чертой, а их сущностной характеристикой.

Для юриспруденции, помимо простейших выводов о необходи­мости в процессе научной работы осуществлять контекстуальную реконструкцию позиций оппонентов и сторонников, сказанное зна­чимо и в содержательном плане. Это касается, в том числе, истин­ностной оценки универсальных положений юриспруденции, сформи­ровавшихся в процессе ее развития как основополагающие, прин­ципиальные идеи. Такие положения, по сути, являются сформули­рованными основаниями той или иной научной правовой традиции, поэтому задача оценки их как истинных или ложных, в референтном плане, приобретает характер методологической трудности. В ис­следовательской практике эта трудность преодолевается, в основ­ном, путем указания на положения такого рода как «устоявшееся в науке мнение», «общепризнанность» «отсутствие в литературе воз­ражений» и т.п., что, по сути, может рассматриваться как опреде­ленная конвенция научного юридического сообщества⁷⁸. При этом подобные конвенционально обоснованные идеи не теряют статуса научных, поскольку, с одной стороны, выражают определенный ис­следовательский опыт, а с другой - их научная ценность заключа­ется не в том, насколько точно они отражают некоторую действи­тельность, а в эвристических возможностях при исследовании ак­туальной проблематики⁷⁹. Это особенно важно для юридической науки именно в силу распространенности в ней моделей и конструк­ций подобного рода и, очевидно, должно рассматриваться в качестве одной из ее принципиальных характеристик и фундаментальных труд­ностей.

Трудностей, например, потому, что в качестве особого аспекта диалогичности юридического знания может рассматриваться «вклю­ченность» в научный оборот юриспруденции понятий и конструкций других наук. Осуществляя работу с разнопредметными понятиями, юрист неизбежно должен соотносить их не только в рамках собст­венных исследовательских задач, но и для обеспечения надежности результатов исследования, в плане «логик» их собственных пред­метов, т.е. строить определенный «диалог логик». Подобное соот­несение инициирует и специфика юриспруденции, заключающаяся, как показывалось ранее, в стремлении формировать свой предмет в максимальном приближении к реальности в философском смысле. Такое «приближение» требует известных компенсаций теоретичес­кой редукции исследуемых явлений, в том числе и путем их «поли­предметного схватывания». Можно сказать, что в процессе такой работы юрист вынужден диалогически «включать в себя» (в свою исследовательскую деятельность)»⁸⁰ и «философа», и «психолога», и «социолога», и «естественника». Это совсем не просто, причем не только в силу необходимости теоретического отношения к соот­ветствующим понятиям и представлениям, но и потому, что эффек­тивная диалогичность такого рода может осуществляться только при наличии у юриста некоторой методологической позиции, позво­ляющей объединять разнопредметные представления в рамках сво­их идеальных конструкций. В противном случае, ожидать сущест­венного эвристического эффекта от привлечения в юридические ис-следования представлений иных научных областей очень сложно⁸¹. Возможности же правоведения по созданию таких теоре­тических, методологических конструкций напрямую зависят от уровня исследованности философских проблем права и правоведе­ния, освоения современного метанаучного инструментария познания, разработки собственных исследовательских средств, т.е. от обес­печения эффективного диалога, в рамках как юридической науки, так и всей системы наук.

Таким образом, изложенное состояние теоретических иссле­дований проблем истины и рассмотренные трудности в определении ее критериев для юридических исследований позволяют высказать предположение, что в гносеологическом плане, перспективы иссле­дований могут быть, в значительной степени, сопряжены с разра­боткой проблем познания права, развитием методологии юридичес­кой науки.