Глава 3 к автономии

Введение

Современные психоаналитики считают человеческую психику тождественной психическому миру индивида. Пси­хическое переживание может быть недифференцированным (субъективно допсихологическим) или дифференцирован­ным (вовлекающим в себя переживания пространственно отделенных друг от друга Собственного Я и объекта), созна­тельным или бессознательным. Все, что является или стано-вится психическим, стремится быть представленным на не­котором уровне такого переживания.

Однако прежде чем принять такое, казалось бы, бес­спорное положение, необходимо осознать, что доступность психических элементов для более продвинутых уровней переживания, в особенности сознательное осознание взрос­лым человеком своего психического мира, само по себе не подвергает проверке и не определяет эмпирическую репре-зентативную природу этих элементов. Для иллюстрации этого должны быть кратко рассмотрены некоторые отно-сящиеся к делу связанные с развитием данные.

Если предположить, что самый ранний психический опыт становится представлен и мнемически накапливается без дифференциации между Собственным Я и восприни-маемым миром, то следовательно, такая разновидность пе-реживания недоступна Собственному Я после установив­шейся дифференцированности (см. главу 1). Однако как самостные, так и объектные представления отделяются от

этой недифференцированной репрезентативной массы необработанного материала, в котором запечатлены их стро­ительные блоки. Таким образом, даже если недифферен­цированные тотальные переживания как наиболее архаи­ческие самостные осадки остаются недоступными для Собственного Я, их эмпирическое и репрезентативное су­ществование необходимо для появления и дальнейшего раз­вития Собственного Я.

Если предположить далее, что в процессе функцио­нально-селективных идентификаций (Tahka, 1984; см. гла­ву 2 этой книги) множество функций объекта будет заме­нено развивающейся структурной оснасткой Собственного Я, то существенно важные части доэдиповой объектной привязанности становятся «деперсонифицированными >> (Jacobson, 1964) и недоступными для переживающего Собственного Я ребенка. Однако точно таким же обра­зом, как недифференцированные переживания и их ре­презентации обеспечивают материал для первичной диф-ференциации и являются предпосылками появления Собственного Я и объекта, функциональная и интроек-тивная объектная связанность будет поставлять эмпири­ческий и репрезентативный материал для функциональ­но-селективных идентификаций, из которых будет выстраиваться и интегрироваться константность Соб­ственного Я и объекта (см. главу 2).

Наконец, когда после установления константности Соб­ственного Я и объекта вступает в действие фактор вытес­нения, большие области психического содержания могут становиться постоянно отрезанными от осознания Собствен­ным Я индивида. Однако даже эта новая недоступность час­тей репрезентативного мира представляется необходимой ДЛЯ установления уровня опыта, который требует сохране­ния образов связного и индивидуального Собственного Я и объекта.

Таким образом, представляется, что даже если не-дифференцированность, формирование структуры и за­щитные маневры, в особенности вытеснение, сделают об­ласти психически представленного опыта недоступными Для осознания Собственным Я на более продвинутых уров­нях психической структуризации, эта недоступность не будет свидетельствовать об их действительной утрате в качестве составных частей психики, это также не поста­вит под вопрос фундаментально-эмпирическую и репре­зентативную природу психики. Наоборот, эмпирически

«утраченные » части и уровни психически представленно­го опыта, по всей видимости, успешно встраиваются в воз­никающие структурные организации и интеграции в ходе раннего развития психики. Возникновение новой разно­видности недоступности является знаком эволюционно­го достижения, в то время как отсутствие недоступности или ее вторичная утрата, служит указанием на недоста­точное формирование структуры или некоторое регрес­сивное развитие. Таким образом, возвращение недиффе­ренцированного восприятия с сопутствующей утратой восприятия Собственного Я характерно для тяжелых пси­хотических регрессий, в то время как недостаточная струк-турализация с явным повторением функциональных уров­ней восприятия Собственного Я и объекта отличает пациентов с пограничными расстройствами, а относитель­ная неудача вытеснения, со своей стороны, позволяет ча­стичный возврат недоступных психических содержаний в симптоматических и характерологических компромиссных образованиях невротических пациентов.

Если уравнивать психику с тотальностью психичес­кого опыта, с репрезентативным статусом на некотором уровне опыта, то содержания, функции и пути развития психики, которые пытаются выйти за пределы этой эмпи­рической и экзистенциальной необходимости, окажутся вообще не относящимися к психике как таковой. Таким образом, эти объяснения имеют силу лишь на некотором уровне абстрактного рассуждения относительно фиктив­ных внеопытных корней и составных частей психики. Со­гласно концептуализации, представленной в данной рабо­те, такие объяснения являются неэмпирическими, автор придерживается той точки зрения, что все психическое является эмпирическим и представимым.

Константность Собственного Я и объекта

Константность объекта — более старая из этих двух концепций. Она была введена Хартманном (1952), который различал более раннюю потребность в приносящем удов­летворение объекте и эволюционно более позднюю кон­стантность объекта. Большинство определений констант­ности объекта выделяют в качестве его существенно важного элемента и критерия установившуюся способность ребенка сохранять стабильное психическое представление о либидинальном объекте, независимо от его присутствия

или отсутствия, а также от изменяющихся состояний по­требности ребенка (Hartmann, 1953,1964; Anna Freud in panel, 1958; Edgcumbe and Burgner, 1973; Mahler et al., 1975; McDewitt and Mahler, 1986).

Хотя Малер со своими сотрудниками в 1975 году под­твердила концепцию константности Собственного Я, идея о дубликате константности объекта в сфере опыта- Соб­ственного Я широко обсуждалась в рамках таких концеп­ций, как идентичность (Erikson, 1950,1956; Eissler in Panel, 1958; Greenacre, 1956; Lichtenstein, 1961, 1977; Jacobson, 1964; Mahler, 1968), «связанное Собственное Я» (Kohut, 1971) и «интеграция Собственного Я» (Kernberg, 1966, 1976). Будучи более или менее синонимичной или анало­гичной этим концепциям, концепция константности Соб­ственного Я, по-видимому, главным образом относится к интеграции представлений о Собственном Я, которая при­дает ему относительно стабильное чувство индивидуаль­ной идентичности с непрерывностью во времени и простран­стве, независимо от состояния потребности (Stolorow and Lachmann, 1980).

Концептуальный статус константности Собственного Я и объекта все еще является спорным в психоаналитической теории. Это хорошо демонстрируется широкими различия­ми во мнении относительно времени появления этих фено­менов в ходе раннего развития. Константность Собственно-гоЯ как более позднего образования меньше рассматривалась в данной связи; большинство научных трудов на данную тему исследуют константность объекта. Некоторые авторы (Hoffer, 1952; Spitz, 1965,1966; Cobliner, 1967) приравнива­ют константность объекта к первичной дифференциации представлений о СобственномЯ и объекте и соответственно датируют ее появление. Другая группа авторов (A.Freud, 1965; Nagera, 1966; Fraiberg, 1969) связывает константность объекта с постоянностью объекта Пиаже, которая имеет отношение к установлению устойчивых психических пред­ставлений о неодушевленных объектах приблизительно в возрасте восемнадцати месяцев. Лишь Малер и ее сотрудни­ки (Mahler, 1963,1968; Mahler et al., 1975; McDewitt and Mahler, 1986) осознавали и подчеркивали необходимость добавочной структурализации для установления константного либиди-нального объекта в психике ребенка с соответствующей кон­стантностью в переживании Собственного Я. Согласно им, константность объекта начинает развиваться на третьем году жизни и вполне прочно устанавливается ктрем годам.

Эти различия во мнениях относительно времени воз­никновения константности объекта отражают разницу в понимании и концептуализации ранней структурализации психики и неспособность видеть разницу между различны­ми формами интернализации и их результатами. Некото­рые авторы (Jacobson, 1964) описывают изменения в спо­собе восприятия ребенком себя и объектного мира главным образом с точки зрения созревания, практики и интеграции различных функций и способностей. С точки зрения Керн-берга (1975), интеграция «хороших» и «плохих» образов приводит к реалистическим общим представлениям о Соб­ственном Я и объекте. Он называл механизм этой интегра­ции «слиянием », но не исследовал тщательным образом ее природу и движущие силы. Некоторые авторы (Hartmann, 1939; Sandier and Rosenblatt, 1962; Schafer, 1968; Meissner, 1981), в особенности Малер со своими сотрудниками (Mahler et al., 1975; McDewitt and Mahler, 1986), подчерки­вали центральную роль идентификаций в развитии, приво­дящем к Константности Собственного Я и объекта. Однако эти авторы не исследовали детальным образом природу этих идентификаций и тот способ, которым они содейству­ют появлению константности Собственного Я и объекта. Кроме того, переживание и утилизация интроектов у них часто неправомерно смешиваются с переживанием и ути­лизацией константности объекта.

В моей более ранней работе (Tahka, 1984; см. главу 1 этой книги), и особенно в предыдущей главе, я представил точку зрения на развитие константности Собственного Я и объекта как результат продолжающихся процессов ин­тернализации. Согласно этой точке зрения, интернализа-ция возникает для защиты и сохранения только что дос­тигнутого переживания Собственного Я, которое после дифференциации представлений о Собственном Я и объек­те все еще зависит от переживания этих сущностей в каче­стве чистых формаций удовольствия. Примитивные инт-роективно и проективно переживаемые объектные представления возникают для сохранения этого идеаль­ного состояния Собственного Я при отсутствии принося­щего удовлетворение объекта. Внешний объект все еще эмпирически полностью захвачен Собственным Я ребен­ка, и его аффективная окраска целиком зависит от удов­летворяющей или фрустрирующей природы его соответ­ствующей функции.

Эта «функциональная » объектная соотнесенность бу­дет изменяться в процессе развития функционально-селек­тивных идентификаций. Эти идентификации инициируют­ся специфическими фрустрациями функции и начинаются тогда, когда относительный сдвиг во всемогуществе с Соб-ственногоЯ на функции объекта вызовет примитивную иде­ализацию объекта.

Для того чтобы СобственноеЯ отказалось от функцио­нальной нужды в объекте в форме функционально-селектив­ной идентификации, требуется наличие адекватного прямого удовлетворения и достаточный ассортимент снимающих тре­вожность интроектов. Кроме того, объект должен обеспечи­вать пригодные модели для идентификаций и фрустрации должны быть в пределах терпимых границ. Наконец, требу­ется адекватно подтвержденное отзеркаливание объекта для наделения новой функции устойчивой ценностью и для ее ис­пользования. Это, по-видимому, требует вторичной иденти­фикации с вызывающей восхищение и одобряемой функцией объекта, таким образом содействуя функционально-селек­тивной идентификации как двухфазному процессу и основ­ному источнику вторичного нарциссизма.

Представляется, что функции регуляции и контроля над влечениями Собственного Я в значительной степени приобретаются через идентификации с функциями интро­ектов, в то время как исполнительные функции и двига­тельные способности, непосредственно связанные с вне­шним миром, устанавливаются с помощью внешнего объекта в качестве функциональной модели.

Обеспечивая Собственное Я новой функциональной способностью, функционально-селективная идентифика­ция изменяет представления как о Собственном Я, так и об объекте. После завершенной идентификации Собствен­ное Я воспринимает себя как обладателя и активного кон­тролера той функции, с которой оно отождествилось, в то время как объект перестает быть по отношению к дан­ной функции недостающей частью потенциального Соб­ственного Я ребенка. В качестве исполнителя данной час­тной функции представление об объекте утрачивает свой амбивалентно осциллирующий функциональный характер и заменяется информативным представлением, контроли­руемым Собственным Я. Вместо пассивно воспринимае­мого присутствия функционального объекта появляется информативное представление аспекта объекта, которое может вспоминаться и забываться по воле субъекта.

Однако, до того как образ отсутствующего объекта как целое сможет психически сохраняться на собствен­ных условиях субъекта, должно быть собрано и интегри­ровано достаточное количество информативных представ­лений для сформирования представлений о Собственном Я и объекте, существующих независимо друг от друга. Интеграция информативных представлений, обусловлен­ная функционально-селективными идентификациями, на мой взгляд, лежит в основе нового восприятия эмпири­ческого мира, приводящего в результате к появлению кон­стантности Собственного Я и объекта.

Эта точка зрения делает константности Собствен­ного Я и объекта двумя сторонами одной медали, возни­кающими одновременно и предполагающими друг друга. Так как они являются результатом одного и того же про­цесса интернализации, их развитие протекает параллель­но и у них не может быть собственных эволюционных линий. Константность как объекта, так и Собственного Я имеет отношение к особому способу восприятия Соб­ственным Я самого себя и объекта в качестве индивидов с независимым существованием и собственным внутренним миром.

Фантазия и припоминание

Информативные представления о Собственном Я и объекте являются внутренними образами некоторых аспек­тов Собственного Я и объекта, которые не будучи самим аспектом, известны и воспринимаются как представляю­щие его. Информативные представления о Собственном Я и объекте — это истинные представления вторичного про­цесса (Schafer, 1968), как таковые они противостоят гал­люцинациям, отражающим недифференцированные пред­ставления, которые не известны и не воспринимаются отдельно оттого, что они представляют, информативные представления также противостоят интроектам, которые обычно известны, но не воспринимаются как отличные от фактически существующего объекта. Будучи символичес­кими по своему характеру, информативные представления о СобственномЯ и объекте развиваются параллельно с раз­витием языка, что значительно помогает манипулировать представлениями в психике, а также общаться с людьми в качестве объектов.

Процессы функционально-селективных идентифика­ций продолжаются в течение всего периода сепарации-ин-дивидуации, порождая все большее количество информа­тивных представлений как о Собственном Я, так и об объекте. Однако до интеграции эти представления еще не могут характеризовать объекты как индивидов. Даже при большом количестве информативных представлений о функциональных и поверхностных свойствах объекта пси­хическая «внутренность* объекта, а также Собственного Я становится доступна для восприятия лишь после возник­новения индивидуальных образов Собственного Я и объек­та с их собственными внутренними мирами. До этого ин­формативные репрезентации СобственногоЯ и объекта принадлежат к сфере функциональных взаимоотношений и именно так воспринимаются.

Здесь встает вопрос о концепции фантазии. Пред­ставляется целесообразным отделять активную, органи­зованную фантазию от первичного процесса формирова­ния и восприятия идей и ограничивать данный термин психическими содержаниями, которые известны и воспри­нимаются как продукты собственной психики индивида и как существующие исключительно на собственных усло­виях индивида. Определяемая таким образом фантазия является активностью СобственногоЯ, которое порож­дает манипулируемые внутренние реальности вместо внеш­ней и/или отсутствующей реальности.

Это требует существования и доступности абстракт­ных и символических представлений о Собственном Я и объекте, которые через интернализацию стали независи­мыми от фактически существующего или интроецирован-ного объекта. Что касается этих информативных представ­лений о Собственном Я и объекте, то доступные аспекты репрезентативного мира могут воссоздаваться и подвергать­ся преднамеренной манипуляции в психике.

Однако, как указывалось выше, информативные представления о Собственном Я и объекте, собранные до установления константности Собственного Я и объекта, все еще ограничены функциональными аспектами этих сущностей. Еще нет Собственного Я с индивидуальной идентичностью для осуществления фантазирования, так­же еще не может быть фантазий, вовлекающих в себя ин­дивидуальные объекты. Таким образом, хотя организо­ванное активное фантазирование еще не возможно,

имеются его предвестники, которые соответствуют бес­связным и изменяющимся состояниям переживания Соб­ственного Я. Такой мысленный образ зависит от состоя­ния потребности и при отсутствии вытеснения менее ограничен в использовании доступных мнемических реги­страции из различных эволюционных стадий. Это соот­ветствует хорошо известной «открытости материала » по­граничного пациента.

До установления эмпирической непрерывности обра­за объекта (хотя она и относится к постороннему лицу, может, когда это требуется, активно вспоминаться и хра­ниться в уме) информативные представления, относящие­ся исключительно к функциональным аспектам объекта, не могут в состоянии фрустрации порождать пережива­ние существования объекта, которое требуется для со­хранения переживания Собственного Я. Такое состоя­ние дел хорошо демонстрируется пограничными и потенциально психотическими пациентами, которые мо­гут создавать «терапевтический интроект» (Giovacchini, 1969), но не способны фантазировать об аналитике в его отсутствие.

Возможно, здесь имеет место эволюционный конти­нуум возникающих психических переживаний, заменяю­щих жизненно необходимое присутствие объекта во вре­мя фрустрации: галлюцинации, которые пытаются заместить удовлетворение; интроективные присутствия, помогающие переносить фрустрацию и сохранять диф­ференцированное восприятие Собственного Я; и наконец, информативный образ благополучно существующего ин­дивидуального объекта, который может восприниматься как отсутствующий и тем не менее пригодный.

Способность как к активной фантазии, так и к ак­тивному припоминанию окончательно формируется вме­сте с консолидацией образов Собственного Я и объекта как индивидуальных сущностей. Только после этого Соб­ственное Я может воспринимать себя как создателя и ма­нипулятора внутренних представлений, в то же самое время сохраняющего восприятие тождественности и не­прерывности, а также обладающего относительной сво­бодой от непосредственных колебаний состояния пот­ребности. Лишь тогда интеграция информативного мысленного образа часто отсутствующего, но всегда лег­ко припоминаемого объекта обеспечивает Собственное Я

прочным осознанием различия между внешними объекта­ми и их внутренними образами, а также общей доступно­стью последних для припоминания и внутренней манипу­ляции.

Сознание

Словом «сознание» в данной работе обозначается субъективное знание психических содержаний. Природа сознания зависит от эволюционной стадии, включая ста­тус репрезентативного мира, тогда как «гиперкатексис » (Freud, 1915с), необходимый для того, чтобы представле­ния достигли осознания, отражает соответствующий фо­кус интереса субъекта и зависит от него, то есть от того, что в данный момент мотивирует осознание. Во время ста­дии недифференцированности имеет место сознавание не­дифференцированных восприятий, связанных с пережи­ваниями удовлетворения, а также реактивация следов запоминания таких переживаний в форме галлюцинаций. Лицо, переживающее это сознавание, является еще не Собственным Я, а недифференцированным припоминаю­щим субъектом, и рассматриваемое сознавание все еще находится исключительно на службе удовольствия (см. главу 1).

Дифференциация Собственного Я и объекта приносит с собой дифференцированное осознание, связанное с пе­реживанием Собственного Я. Однако то, что будет осозна­ваться, остается тесно зависимым от состояния потреб­ности, и образы все еще функционального объекта воспринимаются пассивно как их психические присутствия. В то время как накопление информативных представлений в области взаимодействия между СобственнымЯ и объек­том постепенно делает возможным появление эфемерных состояний Собственного Я с мимолетным чувством «созна-вания осознания », фактором стабильного и непрерывного саморефлективного осознания (Rycroft, 1968) является образ Собственного Я с идентичностью и относительной стабильностью среди изменяющихся состояний потребно­сти. В психоаналитической литературе словом «сознание » обычно обозначается именно эта последняя разновидность осознания.

Как уже говорилось во введении к данной работе, дос­тупность более ранних уровней переживания для более

продвинутых уровней ограничена продолжающимися про­цессами структурализации. По мере того как более ранние структуры с соответствующими уровнями переживания используются в качестве строительного материала для структур, развивающихся позднее, они становятся вклю­ченными в новые взаимодействия с новыми уровнями пере­живания. Это ведет к исключению более ранних способов переживания и оставляет их доступными для осознания лишь через структурную регрессию.

Хотя, неспособность дифференцированного Соб­ственного Я помнить, облегчать или эмпатически понимать переживания недифференцированности подробно обсуж­далась в главе 1, следует дополнительно поговорить об амнезии, регулярно охватывающей период между диф-ференцированностью представлений о Собственном Я и объекте и установлением константности Собственного Я и объекта.

Амнезия, предшествующая константности Собственного Я и объекта

Мнемические регистрации функциональной привязан­ности могут иметь отношение лишь к амбивалентно изме­няющимся функциональным объектам и их присутствую­щим первичным процессам, а также к соответствующим состояниям Собственного Я, изменяющимся вслед за из­менением состояния потребности. Активное припоминание требует, чтобы ранее состоявшееся переживание Собствен­ным Я припоминаемого события было доведено до психи­ки. До тех пор, пока отсутствует стабильное Собственное Я с переживаниями, которые могут быть припомнены иден­тичным Собственным Я, отсутствует существенно важ­ная предпосылка для воскрешения в памяти события (Hartmann, 1952, 1956; Beres, 1968a; Hartocollis, 1983; Kinsley, 1986). Клинический пример этого представлен той трудностью, которую испытывают пограничные пациенты в сохранении временной перспективы в своем лечении или даже в припоминании предшествующей сессии.

Как говорилось в предыдущей главе, функционально переживаемая привязанность обычно постепенно транс­формируется через функционально-селективные иденти­фикации в структуры Собственного Я, которые утратили

эмпирическую связь с объектом. После формирующей структуру идентификации эти новые структуры восприни­маются как принадлежащие Собственному Я, и если нет структурной регрессии, это событие непрерывно исключа­ет более ранний уровень переживания, на котором рассмат­риваемый структурный элемент все еще воспринимался как аспект функционального объекта. Используя различные термины, Фрейд, по-видимому, говорит по сути то же са­мое в своем знаменитом утверждении, что «характер эго является осадком оставленных объектных катексисов» (Freud, 1923, р. 29).

Если предположить, что амнезия, предшествующая константности Собственного Я и объекта, в значительной степени отражает и отсутствие стабильного запоминающе­го фактора, чьи переживания могут активно припоминать­ся, и деперсонифицирующие воздействия выстраивающей структуру интернализации, которая лишает функциональ­ное переживание его взаимодействующего характера, то роль «контркатектических » мер в поддержании нормально развившейся личности окажется меньше, чем та, которая им обычно приписывается.

Защитные действия

Сандлер со своими сотрудниками (Sandier, Holder and Meers, 1963) ввели понятие «идеального Собствен­ного Я » как «формы » Собственного Я, которая в данный момент наиболее желательна и приемлема с точки зре­ния удовлетворения инстинктивных и нарциссических потребностей. Считалось, что расхождение между иде­альным Собственным Я и преобладающим «фактически существующим Собственным Я * мотивирует адаптивную деятельность эго, в то время как резко выраженное не­соответствие между ними будет испытываться как пси­хическая боль (Joffe and Sandier, 1965; Sandier and Joffe, 1965). В недавно вышедшей работе Сандлер подчеркнул тесную связь между этими образами Собственного Я и защитной активностью эго, утверждая, что последняя «вызывает изменение в представлениях о Собственном Я, так что оно становится более приемлемым для инди­вида, порождает меньше конфликтов и неудовольствия и более совместимо с его внутренними стандартами» (Sandier, 1986, р.101). Сандлер утверждает, что психи-

ческий конфликт можно рассматривать как вовлекаю­щий в себя конфликтующие идеалы Собственного Я, из которых эго должно вырабатывать компромиссное ре­шение.

Хотя я не поддерживаю параллельное использова­ние Сандлером концепций Собственного Я и эго, я пол­ностью согласен с его идеей о защитных действиях как мерах, направленных на поддержание восприятия Соб­ственного Я как можно ближе к «идеальному». Как уже говорилось в данной работе, сохраняющее и защищаю­щее восприятия Собственного Я становятся после диф­ференциации последнего основными мотивами для вся­кого последующего развития психики, они (восприятия) с тех пор занимают место, через Собственное Я, носите­лей дифференцированного осознания и субъективного чувства существования.

Таким образом, защитные действия рассматриваются здесь как различные легитимные способы Собственного Я защитить свое существование или равновесие. Например, интроекция первоначально означает, что переживания хо­рошего объекта активизируются так, как будто этот объект реально присутствует, тогда как проекция и отрицание яв­ляются попытками сохранять эмпирически не существую­щими негативные представления, аффекты, а также идеи вне этой «абсолютно хорошей » внутренней диады. Именно раннее Собственное Я, которое интроецирует, проецирует и отрицает, пытаясь сохранить переживание Собственного Я, способно выжить лишь как всемогущий обладатель и контролер приносящего полное удовлетворение объекта. Интроекция, проекция и отрицание или любое другое за­щитное действие являются действиями Собственного Я, альтернативными способами видоизменить эмпирический мир, для того чтобы сохранить переживание Собственного Я как можно ближе к идеальному состоянию.

Хотя Собственное Я может, когда требуется, исполь­зовать любые аспекты своей оснастки для собственной за­щиты, имеются определенные специфичные способы за­щиты Собственного Я, которые постоянно проявляются на определенных стадиях раннего развития человеческой психики. Эти типические способы манипулировать суще­ствующим миром представлений ради защиты Собствен­ного Я обычно называются в психоаналитической литера­туре «защитнымимеханизмами» (Freud, 1915b; A.Freud,

1936). Однако поскольку я намерен избегать использова­ния понятий, которые не соответствуют чему-либо, что представлено или может считаться представленным на некотором уровне психического переживания, я предпо­читаю говорить об определенных типических защитных действиях Собственного Я, а не о специфических гипоте­тических «механизмах », находимых и используемых та­ким же гипотетическим эго.

Защитная мера направлена против психического пере­живания, которое угрожает существующей структуре Соб­ственного Я и с которым в данный момент нельзя бороться посредством долговременных улучшений самой этой струк­туры. Защитные меры помогают создавать кратковременные структуры, необходимые для немедленной защиты существу­ющего переживания СобственногоЯ и обеспечивающие стро­ительный материал для дальнейшей структурализации, ко­торая в конечном счете делает первоначальные защитные операции излишними или оставляет их в качестве дополни­тельных и/или чрезвычайных мер.

Когда это развитие нарушается, защитные действия предохраняют патологические структурные организации, повторяющие задержанные и нарушенные способы пе­реживания Собственного Я и объекта. При таких обсто­ятельствах защитные меры, отличающиеся ригидной и анахронической природой, способствуют укоренению пе­реживаний патологического идеального Собственного Я и сопротивляются запоздалому росту. Возникновение, функционирование и перемены интроекции и проекции дают поучительные примеры как нормального, так и па­тологического развития.

В то время как продолжающая формироваться струк­тура обычно принимает на себя большую часть самоза­щитных функций, являющихся частью защитных действий более ранних стадий, эти действия будут оставаться дос­тупными для более селективного использования и с мень­шим искажением проверки реальности более структури­рованным Собственным Я. Сравнительно неопасные отрицания и проекции повсеместно известны в повседнев­ной жизни нормальных взрослых людей.

Однако более ранние защитные действия могут быть сильнее активированы в качестве чрезвычайных мер массив­ными и/или неожиданными изменениями в мире пережива­ний индивида. Такие повторные мобилизации более ранних

защитных действий в качестве главных мер защиты Собствен­ного Я могут сопровождаться или не сопровождаться доба­вочной структурной регрессией психического переживания. Хорошо известными примерами последней альтернативы

являются защищающие Собственное Я скоропреходящие отрицания, следующие за неожиданной утратой в дальней-щей жизни главного объекта (Engel, 1961; Lipson, 1963), а также регулярное образование интроекта утраченного объекта в первоначальной фазе проработки утраты главного объекта любви (Abraham, 1924).

Однако хотя интроекция — один из самых ранних спо­собов защиты недавно дифференцировавшегося восприятия Собственного Я посредством переживаний успокаивающе­го присутствия функционального объекта, интроект, появ­ляющийся после утраты объекта в дальнейшей жизни, обыч­но не претерпевает значительных регрессивных деформаций, но представляет утраченный объект более или менее так, как он воспринимался до утраты. Однако опасные ситуации в ранней детстве и после утраты главного объекта любви во взрослой жизни по сути одни и те же: наблюдается острая угроза тотальной утраты объекта с сопутствующей утратой переживания Собственного Я. Вместо психологического уми­рания как результата утраты дифференцированности свое­го репрезентативного мира или конкретного разрушения себя через импульсивный акт самоубийства нормальный взрос­лый человек воссоздает и сохраняет утраченный объект как ощущаемое интроективное присутствие до тех пор, пока проработка утраты постепенно не сделает интроект излиш­ним (Abraham, 1924; Fenichel, 1945; см.также главу 5 этой книги).

Такое использование интроекции в качестве способа защиты Собственного Я после утраты объекта во взрослой жизни должно рассматриваться отдельно от возникнове­ния интроективных переживаний при сильном внешнем стрессе, как, например, при боевых действиях или природ­ных катастрофах. В отличие от интроекции после утраты объекта в этих ситуациях сами первоначальные интроекты становятся активированы в качестве защищающих Соб­ственное Я переживаний через регрессивную утрату иден­тификаций и их повторную трансформацию в интроекты (Schafer, 1968). Однако когда эти процессы (превращения идентификаций в интроекции) скоропроходящи, даже эти интроективные переживания, вовлекающие в себя значи-

тельную структурную регрессию, могут рассматриваться ка к адаптивные регрессии на службе защиты Собственного Я.

Таким образом, хотя самые ранние защитные опера­ции, по-видимому, сохраняют свою пригодность в качестве вспомогательных и аварийных мер на протяжении всей жизни, даже на наиболее продвинутых уровнях пережива­ния Собственного Я и объекта имеют место защитные-опе­рации, которые становятся возможны и мотивированы лишь с возрастанием структурализации переживания Соб­ственного Я и объекта (A. Freud, 1936; Fenichel, 1945; Mahler, 1968; Frosch, 1970; Kernberg, 1975,1976). При сво­ем первом возникновении защитные действия представля­ют собой самозащитную деятельность установившейся структуры Собственного Я на данной стадии развития. Их форма и содержание зависят от природы защищаемого пе­реживания Собственного Я, от индивидуальных и фазово-специфических угроз, против которых они направлены, а также от структурной многосторонности и исполнительной власти Собственного Я.

Это положение наилучшим образом иллюстрируется защитным использованием вытеснения, которое не пред­ставляется надежно возможным до достижения констант­ности Собственного Я и объекта (Kernberg, 1976). Многие амнезии пограничных пациентов ошибочно принимаются за результаты вытеснения, в то время как в действительности они отражают отсутствие непрерывности и единообразия переживания Собственного Я с лишением катексиса эмпи­рически не связанных представлений.

Так как вытеснение — не только защитное действие, но также важное эволюционное достижение, оно должно обсуждаться отдельно. Однако этому должно предшество­вать обсуждение тревоги из-за ее прямой мотивационной связи с защитными действиями.

Тревога

В главе 1 уже упоминалось о происхождении, функ­ции и специфической значимости тревоги в человеческой жизни. Тревога определялась там как первичный аффек­тивный отклик Собственного Я, когда подвергается уг­розе его существование и/или равновесие. На протяже­нии всей жизни такая тревога продолжает представлять главный мотивационный импульс для Собственного Я мо-

билизовать, использовать и развивать свои как краткос­рочные, так и долгосрочные ресурсы для защиты и улуч­шения переживания Собственного Я. Тревога является таким образом, и стражем Собственного Я, и основной мотивационной силой для структурализации психики (см. главу 1).

Фрейд сохранил концепцию актуальных неврозов (1894,1926) главным образом для того, чтобы иметь воз­можность объяснять «бессодержательную », или свободно подвижную тревогу как возникающую в результате чрез­мерной стимуляции; это противоречило ситуации с психо­неврозами, в которой тревога считалась откликом и сигна­лом о ряде эволюционных опасностей. Стало привычным говорить о различных формах тревоги, называя их в соот­ветствии с вызывающими тревогу опасными ситуациями с более или менее ясно выраженным элементом внедрения, что они составляют изменяющиеся «мысленные содержа­ния» тревоги. Бреннер (1974,1976,1983), например,пол-ностьюютрицает существование тревоги без содержания, утверждая, что хотя ее мысленное содержание может не допускаться до осознания, оно всегда присутствует и выво­димо из аналитического материала.

Я придерживаюсь другого взгляда: отсутствие содер­жания является самой сущностью тревоги. Согласно этой точке зрения тревога является не аффектом, отделенным от своего мысленного содержания, а реакцией на опаснос­ти, у которых отсутствует адекватное мысленное представ­ление, В отличие от страхов, которые, помимо аффекта, имеют содержания и объекты, тревога является реакцией на опасности, у которых отсутствует или недостаточно мысленное содержание и с которыми поэтому Собствен­ное Я не может встретиться лицом к лицу и иметь с ними дело. Эта неадекватность представлений о нависшей угро­зе отражает либо их фактическое отсутствие, либо их рас­сеянность, либо блокировку их доступности для сознатель­ного Собственного Я вследствие защитных действий. Не обладая каким-либо собственным мысленным содержани­ем, тревога служит сигналом о неизвестной опасности и исчезнет, если и когда опасность станет достаточно пред­ставленной; в первом из перечисленных случаев — посред­ством формирования новых представлений, во втором слу­чае — посредством того, что не допускаемые до осознания представления станут осознаваемыми.

Бессодержательная природа тревоги становится по­нятной, когда рассматривается ее зарождение и первое проявление. Первая опасность, угрожающая недавно дифференцированному Собственному Я, — это утрата Собственного Я, исчезновение его в недифференцирован-ности. Так как дифференцированное Собственное Я не может иметь в своем распоряжении репрезентации бесса-мостного состояния {см. главу 1), эта первая опасность не имеет какого-либо представимого содержания. Собствен­ное Я не может вспоминать или опасаться чего-либо из психического переживания, в котором оно не участвовало как Собственное Я. Таким образом, угроза недифферен­цированное™ составляет базисную экзистенциальную опасность, полностью лишенную каких-либо представи-мьгх репрезентаций. Тревога как основная реакция Соб­ственного Я на эту угрозу может, соответственно, быть лишь эмпирически пустым экзистенциальным расстрой­ством, с которым как таковым нельзя бороться. Един­ственный способ избежать тревоги или избавиться от нее заключается в увеличении и укреплении эмпирической и репрезентативной оснастки Собственного Я через крат­косрочное и долгосрочное формирование структуры. Все ситуации опасности, у которых отсутствуют представи-мые репрезентации, доступные для сознательного Соб­ственного Я, будут на протяжении всей жизни вызывать у Собственного Я тревогу, которая повторяет его первона­чальную реакцию на угрозу утраты себя в недифференци-

рованности.

Хотя первые переживания тревоги отражают, таким образом, бессловесное «беспокойство» недавно диффе­ренцированного Собственного Я по поводу собственного существования, это не «страх потери Собственного Я » и не страх утраты необходимого объектного переживания, а дистресс без объекта и содержания, непереносимое пе­реживание надвигающейся неизвестной опасности, несу­щей угрозу неизвестной катастрофы. Переживания явно выраженной тревоги, которые повторяют первоначальную ситуацию опасности, знакомы по клинической работе с пограничными и потенциально психотическими пациента­ми и наилучшим образом иллюстрируются массивной все­общей тревогой, предшествующей шизофренической ут­рате дифференцированности, которую Пао (1979) назвал «организмической паникой».

Опасности, несущие наибольшую угрозу для распро­страненного переживания Собственного Я, а также спо­собы Собственного Я бороться с ними, будут претерпе­вать изменения в ходе развития психики. Если и когда эти опасности становятся активированы с неадекватными представлениями о них, Собственное Я будет реагировать тревогой. Соответственно тому, как мысленные образы Собственного Я и объекта и их переживаемые взаимодей­ствия растут в направлении репрезентативной многосто­ронности и индивидуальности, Собственное Я становится способно все более эффективно защищать себя от опас­ностей, изменяющейся натуры психического мира пере­живаний индивида. Однако сама тревога не изменяется; она остается сигналом об опасности без содержания и мо­билизуется каждый раз, когда недостаточно представлен­ная опасность угрожает Собственному Я, безотноситель­но к тому, зависит ли это отсутствие эмпирического содержания от первичного отсутствия представимых реп­резентаций или от вторичной блокировки их доступа в осознание Собственным Я.

Вытеснение

Саморефлексирующее, связное Собственное Я, зна­ющее об осознании самого себя и объектного мира, может активно судить о том, что оно хочет и чего не хочет. Энер­гетический вклад Собственного Я впервые может теперь восприниматься, по крайней мере частично, как субъек­тивная исполнительная власть индивидуального «Я»* с альтернативными вариантами выбора. Феноменом, став­шим возможным вследствие способности к активному одобрению и неодобрению и вследствие переживания способности активно использовать психическую мощь в интересах индивидуального «Я», является способность к вытеснению, которая, по-видимому, надежно устанавли­вается лишь после достижения константности Собствен­ного Я и объекта (Kernberg, 1976).

Вытеснение — первое самозащитное действие, осно­ванное на индивидуальном суждении, в котором Соб­ственное Я активно использует психическую мощь для отвращения от осознания несовместимых психических содержаний. Это делает вытеснение «противокатектичес-

* Англ.— «I».— (Прим. науч. ред.)

кой» мерой (Freud, 1915b, 1926} по контрасту с отрица­нием, которое по сути состоит в отнятии катексиса от представлений болезненных внутренних или внешних восприятий.

В качестве активной защиты переживания Собствен­ного Я в смысле индивидуальной идентичности акт вытес­нения направлен против тех представлений Собственного Я и его взаимодействий с объектами, которые не совмести­мы с этим недавно завоеванным центральным переживани­ем Собственного Я. Активное использование вытеснения дает начало динамическому бессознательному, порождая первые интрапсихические конфликты1, где части Соб­ственного Я и объектные представления удерживаются в бессознательном, потому что они противоречивы и непере­носимы для преобладающего идеального состояния Соб­ственного Я.

Такие несовместимые представления могут происте­кать от различных эволюционных уровней. К ним принад­лежат информативные представления, относящиеся к тем аспектам функциональных отношений, которые не могут быть интегрированы с информативными образами Соб­ственного Я и с объектом как индивидами. То же самое справедливо для остающихся представлений функцио­нальных интроектов и тех интроектов Собственного Я, которые взаимодействуют с ними. К этим несообразным элементам, проистекающим от более ранних уровней раз­вития, будут добавлены те представления об индивиду­альном Собственном Я и объекте, которые вызывают чрез­мерную тревогу и слишком не соответствуют идеальным способам переживания этих сущностей.

Так как до установления константности Собственного Я и объекта еще нет достаточной интеграции, мотивации и исполнительной власти Собственного Я для самозащиты, длительное вытеснение практически отсутствует в качестве отличительного фактора в эмпирическом мире доэдипаль-ных детей, а также в эмпирическом мире пограничных и пси­хотических пациентов. Однако даже после достижения кон-

1 Хотя все, переживаемое психически, является по определе­нию интрапсихическим, данный термин обычно используется для описания феноменов, переживаемых как принадлежащие к самоопределяемому миру представлений индивида по кон­трасту с теми переживаниями, которые воспринимаются как принадлежащие к внешнему миру.

стантности Собственного Я и объекта вытеснение в качестве самозащитной меры может осуществляться с разной степе­нью законченности и успешности.

Незавершенность вытеснения может быть обуслов­лена ненадежностью константности Собственного Я и объекта с относительной недостаточностью в связаннос­ти и катектической оснастке центрального Собственного Я, как это, по-видимому, имеет место у пациентов с навяз-чивостями. Изоляция — форма неполного вытеснения, когда вытесняется лишь аффект, как носитель смысла, а несообразное мысленное представление сохраняет свой сознательный, но чуждый Собственному Я статус (Kernberg, 1966).

Определенные неинтегрированные информативные представления, отражающие аспекты функциональной привязанности, избегают вытеснения и продолжают сосед­ствовать с индивидуальными образами Собственного Я и объекта. Они относятся прежде всего к различным чув­ственным взаимодействиям во время функциональной при­вязанности и позднее, по крайней мере частично, интегри­руются в представления о сексуальном объекте любви и сексуальном СобственномЯ. Они также могут стать жерт­вой более поздних вытеснений или оставаться в качестве постоянно отделенных элементов фантазии, в особенности в качестве отщепленных частей объекта любви и/или в ка­честве устойчивых ингредиентов мастурбационных фанта­зий. Являясь неинтегрированными по своей природе, такие представления стереотипно относятся к различным функ­циональным и физическим «поверхностным» аспектам объекта, продолжающим монотонно повторяющуюся, обычно перверсную часть сексуальной фантазийной жиз­ни индивида.

Так как в данной концептуализации влечению при­дается чисто количественное дополнительное значение, вытеснение может рассматриваться лишь как направлен­ное против чего-либо, уже присутствующего в психичес­ком мире переживания. Концепцию первоначального вы­теснения (Фрейд, 1915Ь, 1926) в смысле активного предотвращения психического представления можно считать, таким образом, непригодной, а причины отсут­ствующих или недостаточных представлений следует искать среди ранних неудач во взаимодействиях, как уже говорилось в главах 1 и 2.

Итак, способность к вытеснению предполагает, что центральное Собственное Я с установившейся идентично­стью обладает властью и влиянием отбрасывать и удер­живать от осознания психические содержания, которые препятствуют предпочитаемому индивидом способу вос­приятия себя (Breuer and Freud, 1895). Вытеснение также в какой-то степени ограждает вторичный процесс мышле- . ния от вторжений неинтегрированных информативных представлений или представлений первичного процесса. Как таковое вытеснение является значительным эволю­ционным достижением и существенно важной предпосыл­кой для взрослого психологического функционирования и психической нормальности (Freud, 1940). Оно защища­ет идентичность индивида не только как кратковременная мера, но также в качестве необходимого предварительно­го условия для сохранения его внутреннего мира и свобо­ды на протяжении всей жизни. Утверждения, согласно которым здоровое развитие может и должно происходить без вытеснения (Cohen and Kinston, 1984), переоценива­ют как способность человеческого разума к немедленно­му образованию долгосрочной структуры, так и иерархи­ческую стабильность установившихся структурных конфигураций. Авторы таких утверждений, следователь­но, не осознают первостепенного значения вытеснения как ингредиента в (и предпосылки для) дальнейшей структу-рализации и ненарушенном функционировании психики. Вытеснение само по себе не является патологией, хотя оно активно используется для защиты организаций Собствен­ного Я, отражающих расстройства и задержки в развитии индивидуального Собственного Я и объектных констел­ляций, типичные для пациентов с невротическим уровнем патологии,

Причины, обуславливающие первоначальное вытес­нение представлений, уже интегрированных в информа­тивные индивидуальные образы Собственного Я и объек­та, еще не связаны с интернализованными нормами и стандартами, но по существу являются следствиями но­вой, основанной на опыте, отделенности ребенка от пер­вичного объекта любви. Как будет показано в последую­щих разделах, существование и природа собственного образа в психике объекта становится теперь главной за­ботой ребенка, а также основным мотивом для его само­защитных маневров.

Частный и разделяемый миры

Интроекция требует переживания Собственного Я с достаточным единообразием, непрерывностью и предска­зуемостью. Саморефлексирующее «Я » становится установ­лено с (и вовлечено в) ядерное переживание идентичности: «Я есть особый вид личности ». Это переживание вовлекает в себя представления о СобственномЯ одновременно как о наблюдателе и объекте наблюдения (Schafer, 1968)2. От­крытие собственной индивидуальности означает открытие своей отделенности от других людей. Позиция всемогуще­ства и полного владения миром, существующим лишь ради данного человека, уступает место новому взгляду — мир существует на собственных условиях, он населен и разде­ляем с другими людьми, каждый из которых обладает соб­ственным внутренним миром. Впервые становится возмож­ным ознакомление с миром, который одновременно является частным и разделяемым.

Интеврация информативных образов индивидуально­го Собственного Я и объекта позволяет ребенку в принци­пе по собственной воле воссоздавать объект и желаемые взаимодействия с ним в уме, делая таким образом сохра­нение переживаний Собственного Я и объекта независи­мыми от действительного или интроективно ощущаемого присутствия объекта. Однако даже если константность Собственного Я и объекта предоставляет ребенку более широкую субъективную свободу мышления и способность активно заменять фрустрирующую внешнюю реальность желаемой внутренней реальностью, она также подразу­мевает новую разновидность одиночества и заключения в частный внутренний мир, который в действительности никогда не может быть с кем-либо разделен. Вследствие этой новой отделенности собственного внутреннего мира от внутреннего мира объекта, существование того и дру­гого как информативных образов в головах друг друга ста­новится чрезвычайно важным для ребенка. Знание того, что другой (объект) находится где-то внутри его личного

2 Клиническим следствием того факта, что сознательно-дихо­томическое переживание Собственного Я является результа­том достигнутой идентичности, будет проблематичность уста­новления надежного терапевтического альянса (Zetzel, 1956; Greenson, 1967) с пациентами, которые не достигли констант­ности Собственного Я и объекта в раннем развитии.

внутреннего мира, возбуждает интенсивное стремление к другому, которое дает начало не только активному фан­тазированию об объекте, но также желанию присутство­вать в мире объекта. Ребенок нуждается в знании и чув­стве того, что он занимает соответствующее место в фантазиях матери, что он живет и присутствует в ее внут­реннем мире как любимый и принимаемый. В то время как-потребность нахождения себя в голове объекта также осо­бенно остра, когда первоначальное переживание индиви­дуальной идентичности все еще шаткое и хрупкое, зна­ние, что о тебе знают и думают другие, будет иметь центральную значимость для сохранения идентичности и ненарушенного переживания Собственного Я на всем про­тяжении жизни (Modell, 1984).

Интерес ребенка к внутреннему миру матери сильно возрастает вследствие осознания того, что любовь матери не самоочевидна, но обусловлена его поведением и отно­шением к ней. Это заставляет ребенка искать такие усло­вия, а также пытаться привести свое поведение в соответ­ствие с ними. Эти попытки вероятно будут включать в себя первые вытеснения аспектов индивидуального образа Соб­ственного Я и желаемых взаимоотношений с объектом. Тревога ребенка относительно потери любви матери, кото­рая после установления константности Собственного Я и объекта в значительной степени заменяет его тревогу отно­сительно ее потери как ощущаемого присутствия, по сути отражает его озабоченность относительно судьбы своего образа во внутреннем мире матери. Если этот образ оказы­вается плохим или отпадает, это будет означать потерю матери в качестве объекта обоюдной любви, независимо от того, продолжаетли она оставаться физически присутству­ющей или нет. Ребенок начинает проявлять все большую озабоченность чувствами, благополучием своей матери, у него впервые возникает озабоченность по поводу той боли и страдания, которые он мог причинить другому человеку. Эти чувства, называемые Кернбергом (1976) нормальной виной, сопровождаются появлением потребностей в (и по­пытками) компенсации и примирении. Если функциональ­ный объект переживался и вызывал интерес в качестве бес­спорной собственности, очевидного слуги или в качестве простого средства для получения удовлетворения, отно­шение к индивидуальному объекту становится уважитель­ным, как к человеку единственному и неповторимому, с

собственными мотивами, чувствами и оценками. В то время как забота функционального объекта, воспринимаемого как собственность, еще не может вызвать чувства благодарно­сти, с появлением индивидуального объекта осознание сво­боды изъявляемых матерью выборов в предоставлении сво­ей любви сделает возможными и пробудит такие чувства в ребенке.

Первое переживание идеализации включено во все­могущество первичного Собственного Я (первичный нар­циссизм), которое расширяется до примитивной идеали­зации (Kernberg, 1975) функций функционального объекта, все еще переживаемого как владение Собствен­ного Я. Через двухфазные функционально-селективные идентификации с этими функциями, а также с отобража­емой функцией объекта, Собственное Я ребенка приобре­тает свою функциональную, вторично идеализированную оснастку (вторичный нарциссизм) (см. главу 2). После ус­тановившейся константности Собственного Я и объекта для ребенка становится возможным идеализировать ин­дивидуальные объекты либо как объекты любви, либо как образцы идеального Собственного Я. Развивающиеся об­разы первого идеального СобственногоЯ и идеального объекта любви обычно персонифицируются родителями ребенка и встраиваются в его мир представлений через новые способы использования идентификации, которая на этой эволюционной стадии становится возможной и мотивированной.

Новые формы идентификации

С установлением константности Собственного Я и объекта мать и отец будут появляться в качестве индиви­дуальных объектов, к каждому из которых ребенок вна­чале испытывал преобладающе диадные отношения. В двух этих доэдиповых диадах мать как правило является глав­ным объектом любви для детей обоего пола, в то время как постижение физического сходства и отличия в боль­шей мере определяет первоначальный выбор ребенком родителя в качестве его или ее главного образца. В зависи­мости от того, представляет ли родитель идеальный объект любви или идеальное Собственное Я для ребенка, процес­сы идентификации будут мотивированы и использованы различным образом в каждом типе взаимоотношений.

В этом смысле мальчики и девочки развиваются по-разно­му Мы возвратимся к этой теме после обсуждения двух новых форм идентификаций, которые возникают во вновь завоеванных ребенком взаимоотношениях с индивидуаль­ными объектами и этими взаимоотношениями мотивиру­ются и которые с этого времени будут играть централь­ную роль в дальнейшей структурализации способа переживания ребенком себя и своих объектов.

ОЦЕНОЧНО-СЕЛЕКТИВНЫЕ ИДЕНТИФИКАЦИИ

Индивидуализация родителя и становление его иде­алом для Собственного Я ребенка мотивируют новую ка­тегорию идентификаций, в значительной степени за­меняющих процессы функционально-селективных идентификаций. В то время как непосредственные моти­вации последних включают в себя зависть, стыд и прими­тивную идеализацию все еще всемогущих функций фун­кционального объекта, эта новая группа идентификаций, которую я назвал оценочно-селективной (Tahka, 1984}, большей частью мотивирована первичной диадной идеа­лизацией индивидуального объекта как сверхпредстави­теля своего рода, а также последующей триадной ревно­стью и соревнованием с родителем, переживаемыми как эдипальное соперничество. В то время как функциональ­но-селективные идентификации специфично обеспечи­вают структуру Собственного Я новыми функциями, оце­ночно-селективные идентификации в основном переносят наблюдаемые характерные черты с представления об объекте на представление о Собственном Я. Сознатель­ное суждение: «Я хочу быть как мама или папа в том или Другом отношении» следует за периодом имитации, во время которого отношения родителей являются самыми важными при определении того, будут ли результатом имитации ребенка унижение, стыд и отказ от имитатив-ных попыток или же переживания принятия и одобре­ния с последующей идентификацией с копируемой ха­рактерной чертой.

Будучи главным образом мотивированы восхищени­ем и соревнованием, успешные оценочно-селективные идентификации представляются особенно важными для развития нормального самоуважения и чувства собствен­ного достоинства ребенка как индивида, а также для фор-

мирования различных важных аспектов его или ее пере­живаемой идентичности, включая природу, связность и стабильность развивающейся родовой идентичности.

Информативные идентификации

Интеграция индивидуальных образов Собственного Я и объекта открывает и мотивирует абсолютно новые облас­ти для структурализации, особенно недавно открытые внут­ренние миры Собственного Я и объекта. Хотя достижение константности Собственного Я и объекта подразумевает по­явление первоначальных переживаний идентичности и ин­дивидуальных объектов, в действительности оно лишь от­мечает начало продолжающегося всю жизнь развития индивидуального СобственногоЯ и объектных представле­ний. Одновременно с описанными выше оценочно-селектив­ными идентификациями, которые, по-видимому, логически продолжают функционально-селективные идентификации в функции переноса элементов от представления об идеали-зируемйм объекте к представлению о Собственном Я, воз­никает радикально иная форма идентификаций, специально предназначенная для создания эмоционально значимых пред­ставлений внутренних миров объекта и Собственного Я. По контрасту с функционально- и оценочно-селективными иден­тификациями эти идентификации главным образом объект­но ориентированы и первоначально мотивированы в боль­шей степени любовью, нежели идеализацией-восхищением. Эту форму идентификации, которая делает возможной раз­деляемое переживание и эмпатическое понимание, я пред­лагаю назвать информативной (или интроспективной) идентификацией.

Информативные идентификации мотивируются и на­чинаются новой эмпирической разделенностью внутрен­них миров ребенка и его матери после установления ин­дивидуальных образов Собственного Я и объекта. Информативные идентификации являются попытками связаться с объектом в разделяемом эмоциональном пе­реживании, таким образом устанавливая и обеспечивая эм­пирическое существование Собственного Я и объекта во внутренних мирах друг друга. Такие идентификации ос­нованы на (и используют) всех доступных вербальных и невербальных, преднамеренных и непреднамеренных по­сланиях и сигналах от объекта, которые содержат инфор­мацию о субъективном эмоциональном переживании

объекта в данный момент в данной ситуации. Вытекающая идентификация с ощущаемым эмоциональным состояни­ем объекта ведет к субъективному эмоциональному пере-живанию, первоначально испытываемому как свое собственное3. Однако в противоположность функциональ­ным и оценочно-селективным идентификациям, которые стремятся включить в образ Собственного Я желаемые и вызывающие восхищение функции и характерные черты объекта, цель информативных идентификаций — устано­вить контакт и разделить внутренние переживания с объек­том, чья индивидуальная приватность должна теперь не только признаваться, но также активно сохраняться для того, чтобы делать переживаемую близость возможной. Объектная утрата, свойственная идентификации, может быть аннулирована посредством недавно установленной способности интроспекции, которая дает ребенку воз­можность осознавать разделяемую природу своего пере­живания и таким образом делает идентификационный процесс информативным относительно внутренних миров обеих сторон.

В результате этой последовательности — идентифи­кация, интроспекция и разделяемое переживание — ребе­нок не утрачивает рассматриваемое эмоциональное пере­живание, но осознает, что он чувствует вместе с объектом, разделяя эмоциональный смысл восприятия объектом вещи или ситуации. Данный процесс, когда он успешен и нео­днократно повторяем, обеспечивает Собственное Я ребен­ка как пониманием чувств объекта в данной ситуации, так и способностью испытывать такие чувства, которые напоми­нают поведение объекта в похожих или аналогичных ситу­ациях.

Переживание разделяемых с другим лицом чувств, приводящее в результате к пониманию эмоционального значения определенных вещей и ситуаций, обычно назы­вается эмпатией или эмпатическим пониманием. Его роль как формы наблюдения и как метода получения знаний о Других подчеркивалась многими авторами (см. недавно написанные обзоры Buie [1981]; Basch [1983]; Levy [1985]).

3 В отличие от расхожего мнения идентификация как правило не подразумевает эмпирическую утрату переживания Собствен­ного Я, но вместо этого приводит к длительной или временной утрате того аспекта объекта, с которым произошла идентифи­кация.

Большинство авторов согласны с тем, что эмпатия важна или незаменима в аналитической работе, в то время как некоторые другие авторы склонны отвергать эмпатию как ненаучную, субъективную и вводящую в заблуждение (Hartmann, 1964; Brenner, 1968; Shapiro, 1974). В проти­воположность этой последней точке зрения Кохут (1959) и его последователи (Goldberg, 1983) подчеркивали роль эмпатии как заслуживающего доверия, свободно-оценоч­ного и в научном плане крайне полезного метода наблю­дения, независимого по своей сути от аффективной при­роды взаимоотношений.

Даже если справедливо, что информативные иденти­фикации, ведущие к эмпатическому пониманию эмоцио­нального переживания другого человека, будут исполь­зоваться позднее в жизни, когда по разным причинам потребуется знание о внутреннем мире другого человека, вероятно, вначале эта форма использования идентифика­ции мотивируется главным образом необходимостью вос­становить связи с объектом любви, направленной на ин­дивида. Успешное разделение чувств матери и взаимная передача этих чувств — крайне приятное переживание для ребенка, радостное воссоединение с объектом, которое восстанавливает эмпирическое существование обеих сто­рон во внутреннем мире друг друга. Для ребенка это пред­ставляет как временное освобождение из темницы одино­чества, так и новую форму близости между индивидами. В дальнейшей жизни потребность понимания внутренне­го мира другого человека может вызываться не только лю­бовными ожиданиями, но даже в этом случае информа­тивные идентификации специально служат нахождению объекта в его конфиденциальном мире и построению пред­ставления о нем в своем уме. Даже когда мотивы для поис­ка объекта выглядят диаметрально противоположными любовным и дружеским намерениям, повторяемые эмпа-тические переживания, разделяемые с другим человеком, представляют форму близости, которая побуждает к по­зитивной привязанности и которая, как мы часто видим, развивается между профессиональными мучителями и их жертвами. Таким образом, хотя информативные иденти­фикации во взрослой жизни используются главным обра­зом для приобретения знания о других людях, разде­ляемое эмоциональное переживание сохраняет свою первостепенную значимость как источник близости во всех

зрелых человеческих взаимоотношениях, включающих любовь и дружбу. Хотя существуют и другие формы иден­тификации с функциями и характеристиками объекта как средства собственного удовлетворения, лишь информа­тивные идентификации делают возможным отождествле­ние с удовлетворением другого лица. Это эффективно про­тиводействует зависти и соперничеству и образует существенно важный ингредиент в длительных любовных взаимоотношениях.

Фрейдом (1920) и многими его последователями (Reik, 1937; Knight, 1940; Fliess, 1942; Reich, 1960, 1966) иденти­фикация рассматривалась как средство формирования ос­новы для эмпатии. Обычно подчеркивалась временная, час­тичная, или «пробная» природа такой идентификации (Fliess, 1942; Reich, 1960,1966; Sandier and Rosenblatt, 1962; Purer, 1967; Beres, 1968b; Beres and Arlow, 1974). Однако другие авторы считают, что так как в эмпатию не вовлечены никакие элементы становления или желания стать подоб­ным объекту и так как она не ведет к каким-либо постоян­ным структурным изменениям, она не может быть основа­на на идентификации (Olden, 1953,1958; Buie, 1981; Basch, 1983).

Я считаю, что последние упомянутые авторы ограни­чили свое внимание исключительно использованием эмпа­тии для понимания во взрослой жизни, не сумев, таким образом, осознать центральную структурообразующую роль информативных идентификаций на раннем этапе фор­мировании идентичности и репрезентаций индивидуальных объектов. Даже если от идентификации со способом пере­живания объекта можно полностью отказаться в дальней­шей жизни после завершенного эмпатического понимания, то это не касается информативных идентификаций с дет­скими объектами любви. Хотя использование интроспек­ции позволяет ребенку осознать свое участие в эмоциональ­ном переживании объекта, он мог также приобрести новое ощущение способности оценить данную ситуацию через свою идентификацию со способом чувствования объекта в ней. Представляется вероятным, что это главный путь, ко­торым приобретается способность к различным эмоциям и их оттенкам в раннем детстве.

Информативные идентификации, ответственные за Дифференциацию и индивидуализацию эмоциональной жизни ребенка, происходят между ним и его объектами

любви после достижения индивидуальной идентичности и индивидуальности объектов. Обычно мать — первый объект любви для детей обоего пола. Поэтому более ранним чув­ствам присуще материнское и «женское » качество и они склонны отвергаться как «изнеженные» мальчиками в ла­тентный период и мужчинами с резко выраженными фал­лическими чертами личности. Для эмоционального разви­тия мальчика представляется особо важным, чтобы во время эдипальной стадии отец время от времени был для него глав­ным объектом любви. Это дает ему возможность и побуж­дает к тому, чтобы возникли любящая эмпатия и информа­тивные идентификации также с чувствами отца. Девочка находится в более благоприятной ситуации в том отноше­нии, что ее эдипальное развитие обычно включает полно­масштабное чередование обоих родителей в качестве глав­ных объектов любви. Это может содействовать более разносторонней и полной нюансов эмоциональной жизни и большей способности к эмпатии вообще у женщин по срав­нению с мужчинами.

Информативные идентификации играют важную роль не только в приобретении длительной способности к переживанию различных чувств в адекватных связях, но и в построении репрезентаций внутренних миров Соб­ственного Я и объекта ( см. также «генеративную эмпа-тию» Шэфера [1959]}. Обеспечивая мир представлений ребенка индивидуально варьирующим эмоциональным смыслом, информативные идентификации являются ре­шающими в формировании мысленных представлений о себе и своих объектах как об уникальных индивидах. Они обеспечивают ребенка длительным и прогрессивно обо­гащающимся материалом для интроспекции и эмпатичес-кого понимания других. Нетрудно увидеть аналогии меж­ду этим процессом и успешным психоаналитическим взаимодействием.

Многие авторы хотели придать объективно наблю­даемым феноменам «передачи аффекта » (Furman, 1978) или «резонанса аффекта» (Buie, 1981) статус ранней формы эмпатии (Olden, 1953, 1958; Greenson, 1960; Ferreira, 1961; Burlingham, 1967; Schafer, 1968; Olinick, 1969; Post, 1980; Goldberg, 1983). Однако, хотя можно утверждать, что разделение эмоционального пережива­ния с другим человеком уходит корнями в ранние взаи­модействия мать-младенец, эмпатия определенно пред-

ставляется структурным достижением, которое стано­вится эмпирически возможным лишь после дифферен­циации и интеграции индивидуальных образов Собствен­ного Я со способностью к интроспекции и объекта со своим внутренним миром.

Суммируем: информативные (или интроспективные) идентификации осуществляются с субъективным эмоцио­нальным переживанием объекта и становятся возможными вследствие способности к интроспекции. Они мотивируют­ся необходимостью повторного нахождения объекта с его внутренним миром после интеграции индивидуальных об­разов Собственного Я и объекта. Они основаны на тоталь­ности вербальных и невербальных ключей к внутреннему переживанию объекта. Они выстраивают эмоционально выразительные репрезентации внутренних миров Собствен­ного Я и объекта, существенно важные для формирования идентичности и индивидуальныхобразов объектов. Вызы­вая разделяемое эмоциональное переживание, они делают возможным понимание других людей и образуют суще­ственно важный элемент (и предпосылку) во всей зрелой человеческой близости.

Возникновение и интернализация эдипа

Термин эдипов комплекс имеет отношение к стадии психического развития, которая крайне интенсивно изу­чалась теоретиками психоанализа и клиницистами. Не предпринимая какой-либо попытки обзора обширной литературы на эту тему и не вступая в детальное обсуж­дение феноменологии и движущих сил эдиповой стадии, я кратко представлю в этом разделе некоторые мысли по поводу его первоначального развития, а также краткос­рочное умение с ним справляться посредством фазово-специфических эдиповых интернализаций.

Как уже утверждалось, после установления констан­тности Собственного Я и объекта имеет место период, ког­да взаимоотношения ребенка со своими родителями про­должаются по сути как диадные (Edgcumbe and Burgner, 1975). В отличие от функциональной привязанности, эти взаимоотношения являются диадными с двумя различно воспринимаемыми индивидуальными объектами. Пред­ставляется, что триадные взаимоотношения между имею­щими к нему отношение сторонами будут в основном раз-

виваться, когда дополнительная интернализация с помо­щью оценочно-селективных и информативных идентифи­каций сделает такое развитие возможным и правдоподоб­но объяснимым.

Воспринимаемое физическое сходство с отцом склон­но делать отца идеализируемым образцом для мальчика. Это дает начало процессам оценочно-селективных иден­тификаций с характерными чертами отца, которые, в свою очередь, начнут выстраивать и придавать содержание спе­цифической индивидуальной идентичности мальчика. Та­кие диадные взаимоотношения еще не мотивируются соперничеством. И хотя мальчик сильно желает одобри­тельного отображения отца и зависит от него и таким об­разом склонен испытывать стыд и быть уязвимым к уни­жающим переживаниям, идеализированный образ отца существенно свободен от ощущаемой амбивалентности. Это раннее взаимодействие с доэдиповым отцом особенно важно для развивающейся половой идентичности мальчи­ка и в е господ готовке и мотивации возникновения эдипо­вой триады (см. также Bios, 1985). Хотя они и доэдиповы, это взаимоотношения между индивидами и их не следует ошибочно принимать за продолжение функциональной привязанности. Они также не должны приравниваться к негативной эдиповой констелляции, как это предлагалось некоторыми авторами (Lampl-de Groot, 1946; Blanck, 1984). Негативный эдипов комплекс основан на эдипаль-но мотивированных идентификациях, которые лишь по­зднее трансформируют взаимоотношения мальчика с от­цом в настоящие любовные взаимоотношения.

В то же самое время мальчик в своих взаимоотноше­ниях с главным объектом любви, матерью, становится все больше знаком с ее внутренним миром через процессы информативной идентификации. Во внутреннем мире ма­тери мальчик будет находить отца как человека, для кото­рого мать сберегает важные и специфические части и фор­мы своей любви. Это открытие делает отца соперником, и, при условии, что оценочно-селективные идентифика­ции с отцом достаточно усилили идентичность мальчика, начинаются триадные взаимоотношения.

Для девочки мать первоначально склонна быть и глав­ным индивидуальным объектом любви, и представитель­ницей идеального Собственного Я. Аналогично мальчику, она вскоре найдет отца в качестве объекта любви матери

во внутреннем мире последней. Таким образом, она по­буждается конкурировать за любовь матери. Однако не­сходство соперников и отсутствие предыдущей интерна-дизации отца как индивидуального объекта склонно делать сохранение иллюзии успеха в этом соревновании трудным делом для девочки. В «нормальной » семейной обстановке попытки девочки идентифицировать себя с характерными чертами противоположного пола не встре­чают доброго отношения со стороны каждого родителя, тогда как отсутствие у нее пениса остается как постоян­ное и видимое напоминание об очевидно прочном несход­стве со своим отцом (Freud, 1925). При благоприятных условиях девочка чувствует, что отец ценит ее женские качества и, таким образом, ее отличие от него. Представ­ляется, что после периода увеличивающего унижение со­ревнования с отцом, включающего орально-садистские фантазии о захвате и инкорпорировании пениса отца {Jacobson, 1964), девочка неохотно заменяет мать отцом в качестве своего главного объекта любви, который, по-ви­димому, обещает любовь и высокую оценку без постоян­ного нарциссического унижения. Как объект любви отец становится главным объектом для информативных иден­тификаций девочки с неизбежным открытием матери в ка­честве привилегированного объекта любви во внутреннем мире отца. Эдипальное соперничество девочки будет за­тем продолжаться с матерью как главным соперником и основным объектом для ее оценочно-селективных иден­тификаций.

Таким образом, предполагается, что различные фор­мы идентификации в диадных взаимодействиях с доэдипо-выми, но уже индивидуально воспринимаемыми родителя­ми и мотивируют и делают возможным вступление ребенка в триадные взаимоотношения с ними.

Относительное исчезновение эдиповой привязаннос­ти как со стороны сознательного переживания ребенка, так и со стороны его внешних отношений со своими роди­телями в возрасте около шести лет знаменует третью глав­ную реорганизацию в развитии человеческой психики. Как первоначально описывал Фрейд (1924), а позднее тщатель­но разрабатывали многие аналитики, ребенок постепенно становится принуждаем к решению своей эдиповой ди­леммы по многим причинам, среди которых постоянные нарциссические унижения, страх утраты родительской

любви, страх наказания и кастрации, а также окрашенное амбивалентной ненавистью эдипальное соперничество.

Как писал Фрейд (1923,1924), существенно важным в «разрешении» эдипова комплекса является образование суперэго в качестве новой структурной организации в пси­хике ребенка. Фрейд отмечал как решающие в этом про­цессе отказ от сексуальных эдиповых побуждений и замену утраченных родителей идентификаторной органи­зацией, которая, начиная с этих пор, будет представлять и осуществлять родительскую власть в психике ребенка. Садистическая природа суперэго объяснялась с точки зре­ния «расщепления» влечений (Freud, 1923, 1924, 1930, 1933, 1940).

Фрейд, хотя и признавал роль вытеснения в исчезно­вении эдипова комплекса, сильно полагался на идеи десек-суализации и действительного разрушения или деструкции данного комплекса (Loewald, 1978). Что касается формы интернализации, преобладающей в формировании суперэ­го, Фрейд не проводил ясного отличия между интроекцией и идентификацией (Compton, 1985), хотя использовал в данной связи главным образом последнюю концепцию. Однако ряд последующих авторов говорили о природе су­перэго как в основном интроективной организации (Sandier, 1960; Hartrnann and Loewenstein, 1962; Purer, 1972; Meissner, 1981).

Клиническая работа с невротическими пациентами го­ворит в пользу той точки зрения, что переживание ребен­ком внешнего восприятия родителей как эдипальных пре­кращается, когда происходит интернализация их эдиповых репрезентаций в качестве интроективной организации, ко­торая содержит конфликтные образы обоих эдипальных родителей. Она включает в себя фантазии и чувства, свя­занные с инцестуозными и убийственными желаниями, а также родительские образы, противостоящие этим жела­ниям и угрожающие ребенку утратой любви, наказанием или кастрацией.

Сексуально желаемые и убийственно ненавидимые родительские образы обычно будут вытесняться вместе с образами Собственного Я, переживающего эти чувства и участвующего в этих фантазиях. Ограничивающие и нака­зывающие аспекты родителей не полностью вытеснены, но становятся осознаваемыми в качестве укоряющего и осуж­дающего внутреннего присутствия за любые утечки в вы­теснении запретных импульсов. Таким образом, конфликт,

переживаемый во взаимоотношениях с родителями, будет продолжаться'как внутренние взаимоотношения с конф­ликтующими интроектами эдипальных родителей.

Эдипальные интроекты стремятся продолжать и за­мещать становящиеся невыносимыми эдипальные отноше­ния. Интернализация и вытеснение образов эдипальных родителей производит впечатление, что от них (эдипаль­ных отношений) отказались во взаимоотношениях с вне­шними родителями, с которыми взаимоотношения могут теперь продолжаться в приемлемой атмосфере асексуаль­ной любви и значительно ослабленных негативных чувств.

Эдипальные интернализации, описанные выше, стано­вятся возможны, когда оценочно-селективные и информа­тивные идентификации с родителями побуждают Соб­ственное Я ребенка и делают его достаточно сильным для отказа от них в качестве внешних эдипальных объектов. Все же вытесняющая мощь Собственного Я ребенка еще недо­статочна для поддержания основных требуемых вытесне­ний без одновременной интернализации запрещающей и ограничивающей родительской власти.

Согласно представленному здесь взгляду, первоначаль­ным решением эдипального конфликта является его пол­ная интернализация. Как во всякой утрате важного объек­та в дальнейшей жизни, утраченные объекты вначале становятся восстановленными и сохраненными в качестве интроектов (Abraham, 1924; Fenichel, 1945). Некоторым образом аналогично работе траура эти эдипальные интро­екты в должное время будут в значительной степени заме­нены посредством идентификаций и нахождения новых (неинцестуозных) объектов. Это развитие тесно связано с развитием нормативных структур и индивидуальных цен­ностей.

Нормативные структуры и относительная автономия

БОЛЬШИНСТВО современных психоаналитиков, по всей видимости, согласны в том, что относительное разрешение эдипова конфликта обычно происходит во время подрост­кового кризиса, который Блос (1967) назвал «второйинди-видуацией». Хотя подростковый бунт производит впечат­ление в первую очередь борьбы между подростком и его нынешними родителями, его ядерные движущие силы обыч-

но отражают болезненное высвобождение подростка от интроектов, порожденных эдиповыми интервализациями и вытеснениями.

В мои намерения не входит вдаваться в данном месте в исследование проблем подросткового возраста, надле­жащим образом описанных многими психоаналитически­ми авторами (Erikson, 195'0,1956; Spiegel, 1951; A.Freud 1958; Bios, 1962, 1967, 1968, 1979, 1985; Laufer, 1964* 1965; Esman, 1975). Я ограничусь некоторыми общими ас­пектами, которые представляются наиболее важными в достижении индивидом относительной психологической автономии.

Центральной мотивационной силой подросткового кризиса несомненно является возрастание сексуального же­лания в пубертатный период и необходимость нахождения для него объектов. Это активирует эдиповы образы, идеа­лизированные в качестве объектов любви, а также в каче­стве образцов для Собственного Я, приводя к их постепен­ной повторной экстернализации и сравнению с реальными родителями и к растущему разочарованию, лишению ил­люзий, ярости и восстанию. Без осознания самим индиви­дом или его родителями истинной природы этого процесса повторной экстернализации и сравнения образы эдипаль-ных родителей постепенно становятся декатектированы и от них в значительной степени отказываются как от обра­зов идеального объекта и идеального Собственного Я. Они постепенно становятся образами, в основном принадлежа­щими детству, и утрачивают большую часть своей текущей значимости в определении индивидом объектов любви и не­нависти, а также в определении его личных идеалов и цен­ностей. Этот относительный отказ от эдипальных объек­тов через столкновение с реальностью и сравнение между прошлыми и текущими ситуациями является базисной про­цедурой траура в прямом смысле этого слова, который те­перь впервые широко наблюдается у личности. Оконча­тельное разрешение эдипова конфликта в отрочестве представляется важной, если не необходимой предпосыл­кой для более поздней способности к трауру {Loewald, 1962).

После окончательного разочарования в эдипальном объекте любви и деидеализации последнего его или ее об­раз становится интегрирован в развивающийся, более реа­листический и достижимый образ идеального объекта люб­ви. Этот образ более не моделируется соответственно

образу частного лица, но представляет собой объединение отобранных ценных аспектов полученного индивидом ли-бидинального объектного опыта. Он представляет собой новый уникальный синтез, который теперь будет направ­лять его или ее поиск и выбор объекта. Он составляет важ­ную часть зрелой идеальной структуры индивида, которую я предлагаю называть объект-идеал в соответствии с кон­цепцией эго-идеала, или идеала Собственного Я. Нужен относительный отказ от эдипального идеального объекта и его замещение объект-идеалом (как структурой психики) до того, как станет возможен неинцестуозный объектный выбор и полное сексуальное наслаждение. Он также необ­ходим для развития полной объектной любви и для спо­собности устанавливать длительные любовные отношения.

Так же точно образ эдипального родителя, представ­ляющий идеальное Собственное Я для ребенка, будет пос­ле его сравнительной деидеализации интегрирован в новый личностный идеал, обычно называемый эго-идеалом (Freud, 1914а)4 или, как я предлагаю, идеалом Собственного Я. В отличие от эдипального идеального Собственного Я, иде­ал Собственного Я не связан с каким-либо частным лицом, но представляет селективную интеграцию аспектов от ра­нее идеализировавшихся и вызывавших восхищение реаль­ных или вымышленных объектов. Это — абстрактный син­тез качеств и жизненных целей, личная путеводная звезда, которая будет более важна, чем любые внешние образцы.

Вместе с относительным отказом от любимых, ненави­димых и идеализируемых эдипальных объектов, интроект суперэго становится в идеале по большей части разрушен через селективные идентификации с некоторыми из своих аспектов и отказ от других. Эти идентификации становят­ся абсорбированы в нормативную структуру Собственного Я, таким образом делая понятия правильного и неправиль­ного по сути вопросами собственного суждения (относи­тельно схожих или близких точек зрения см. Loewald [1962]; Sandier and Rosenblatt [1962]; Meissner [1981]).

Люди, страдающие невротическими расстройствами, типично сохраняют свои вытесненные как желанные, так и ненавидимые эдипальные интроекты, а также суровые и

4 Относительно психоаналитической трактовки эго-идеала см. Bios (1962, 1979), Hartmann and Loewenstein (1962), Jacobson (1954, 1964), Sandier and Rosenblatt (1962), Laufer (1964), Chassequet-Smirgel (1985).)

чрезмерно запрещающие интроекты суперэго. Все эти инт-роекты будут переноситься на личность аналитика в ходе психоаналитического лечения, во время которого их посте­пенное осознавание и тщательная проработка сравнимы как с работой траура, так и с запоздалым завершением неза­конченного подросткового кризиса пациента.

Для подростка кризис'означает крупную ревизию пе­реживаний его Собственного Я, он способствует дости­жению идентичности юноши, живущего в обществе и обладающего собственной системой ценностей и подхо­дящими для данного общества объектами любви, по кон­трасту с ребенком, живущим в первичной семье с родите­лями, которые являются главными объектами любви и идеализации. Этот шаг от детства к взрослости включает проработку утраты родителей детства и будет часто, если не всегда, оставаться незавершенным в различных отно­шениях. Однако достаточно успешное прохождение че­рез подростковый кризис, по-видимому, представляет необходимую генеральную репетицию процессов прора­ботки, которые в дальнейшей жизни будут необходимы при столкновении с важными утратами, в особенности с утратами главных объектов любви (Wolfenstein, 1966). Способность к трауру, таким образом, возникает вместе со способностью к свободной объектной любви после от­каза от родителей детства и их относительного декатек-тирования.

Способность преодолевать утраты посредством тра­ура и таким образом оставаться способным к любви и вос­становлению важным образом содействует психологичес­кой автономии индивида. Однако решающим ингредиентом в относительно длительном и реалистичном субъективном переживании внутренней свободы и независимости, по-видимому, является примирение с установившейся иерар­хией интернализированных личных ценностей. Ригидные внутренние запреты, правила и ограничения принадлежат неинтегрированному суперэго-интроекту и при благопри­ятных условиях будут в основном заменены осознанием и признанием Собственным Я налагаемых реальностью ог­раничений. Большая часть нормативной структуры взрос­лого индивида будет в идеале состоять из его личных цен­ностей и идеалов, согласно которым он сознательно пытается направлять свою жизнь. В отличие от чисто нар-циссических ценностей, которые преобладают до установ-

ления константности Собственного Я и объекта, и выз­ванных родителями предрассудков и оценок, которые в основном составляют ценности эдипальной стадии и ла­тентного периода, установление прочной личной системы ценностей требует окончательной эмансипации от эди-пальных родителей с сопутствующей интеграцией новых нормативных структур для внутренних идеалов Собствен­ного Я и объекта у индивида.