Глубоччина на рубеже XVII—XVIII веков

Юго-западная часть Глубокого перешла к Радзивиллам, одно­му из самых могущественных магнатских родов в Великом княжестве Литовском и Речи Посполитой, в качестве приданого Анны-Софии Зенович, которая вышла замуж за представителя этой фамилии Альберта Владислава. Как утверждает Оттон Гедеманн, это произошло в 1621 году, по данным А. П. Сапуно­ва, — в 1668-м. В XVIII веке Глубоким владел Кароль Станислав Радзивилл (1734—1790), известный в истории под прозвищем Пане Коханку. Всего же ему принадлежало около 5000 деревень, свыше тысячи городов и местечек, а доходов от владений он имел более 40 миллионов польских злотых в год и являлся самым богатым человеком в государстве. Для извлечения прибылей Радзивиллы сдавали земли имений в аренду. Так, в разные годы в Глубоком выжимали из крестьян и мещан свои злотые арен­даторы — князь Массальский, магнат И. Хрептович, помещики Брохоцкий, Шреттер.

Радзивилловская часть Глубокого административно входила в состав Ошмянского повета Виленского воеводства. Адам Миц­кевич, хорошо знавший Ошмянщину, описал быт и нравы мест­ной шляхты в поэме "Пан Тадеуш". Его ироничная характери­стика обедневшей части этого сословия:

В ботинках, не в лаптях, пасут свою скотину,

В перчатках лен прядут и на поле гнут спину

— как нельзя лучше перекликалась с популярным присловьем той поры, сообщавшим, что у ошмянской шляхты одна нога обута в сапог, а другая — в лапоть. Не пощадил поэт и богатых, выпустив в их адрес сатирические стрелы:

Хоть мода и глупа, но говорят однако:

Что выдумал француз, то модно для поляка.

Жителям деревни Мосар (15 километров к северо-западу от Глубокого) имя Адама Мицкевича ведомо, памятно. О нем деды рассказывают своим внукам. Для поэта этот уголок Глубоччины был одним из любимых мест отдыха. Он часто гостил здесь у владельца поместья. От тех времен остались предания. Напри­мер, уроженец деревни Мосар Роман Брониславович Хотялович утверждает, что в озере, не очень далеко от берега, на глубине около 2 метров лежит большой камень с инициалами "А. М."

Итак, могущественные магнаты сидели на крестьянской шее — один крестьянин кормил 25—30 человек. Беднейшие слои шляхты жили своим трудом, выжимая все что можно с крохот­ного земельного надела, о котором тогда говаривали, что, если собака сядет на полосе, хвост окажется за межой, у соседа. Что касается низов, то их положение было несравнимо хуже. До 1768 года, когда было принято специальное постановление сейма Речи Посполитой, дворянин мог убить крестьянина, купца, ме­щанина и отделаться только штрафом. Так выглядела "дворян­ская вольность" применительно к простым сословиям. Крестья­нин стоил в два с половиной раза дешевле лошади, а крестьян­ские женщины ценились и того меньше — в пять раз. Позднее небезызвестный Фаддей Булгарин писал, что "вообще поселяне были тогда угнетены, а в Литве и Белоруссии их положение было хуже, чем у негров".

Особенно тяжело приходилось в неурожайные годы, во время стихийных бедствий, пожаров. В то время подавляющее боль­шинство строений возводилось из дерева, а средства борьбы с огнем — ведро, багор, лопата — не могли сдержать стихию пла­мени. Погибали от пожаров целые селения. Дисна, например, выгорала дотла несколько раз. 7 июля 1700 года была уничтожена огнем радзивилловская часть Глубокого — об этом мы узнаем из книги Оттона Гедеманна в главе "Пожар 1700 года". Тогда полностью сгорело 80 домов, 50 гумен, 40 лавок с товарами, 60 амбаров, где хранились воск, жир, рожь и др., 30 сараев. Без крова осталось около 800 глубочан.

Большое количество гумен, указанное в этом документе, говорит о том, что более 60% глубокских мещан занималось сельским хозяйством (этот род занятий сохранился у части глубочан до середины XX столетия), а существовавшие до пожара 40 лавок и 60 складов свидетельствуют о наличии разви­той торговли. Глубокое вело товарный обмен с Крулевцом (Ке­нигсберг), Ригой, Полоцком, Дисной. В Диене действовала та­можня, имелись склады иногородних купцов, а сильная гильдия купцов-христиан успешно выдерживала конкуренцию с еврей­скими торговцами, с их клановой организацией и обширными зарубежными связями.

В XVIII веке на Глубоччине возникают зачатки новой обще­ственной формации, что отразило общую для России и Беларуси тенденцию. Проводником зарождающегося капиталистического способа хозяйствования стал Иоахим Хрептович, который владел частью глубокских земель по актам, заключенным с Радзивиллом. Это был всесторонне образованный человек, прошедший военную и чиновничью службу, окончивший несколько учебных заведений, в том числе Виленскую академию. Родился он в Ясенце, детство провел в Щорсах Новогрудского повета и там же, в своем родном поместье, получил начальное образование. Три года осваивал курс наук за границей, в Брунсберге. Иоахим Хрептович осуществил в своих имениях ряд преобразований: постепенно стал переводить крестьян с барщины на оброк, т. е. отменил отработку, и начал заключать с ними арендные догово­ры. Ввел работу в поместьях по найму, упорядочил семейные земельные наделы. Землю в аренду И. Хрептович передавал за денежную плату по договору, юридическому акту. Крестьянин получал право наследственного пользования наделом, но без права его дробления. Таким образом сохранялся оптимальный размер земельного участка, не снижалась продуктивность по­чвы. Крестьянский надел передавался по наследству старшему сыну, т. е. селянин становился хозяином. Нововведения раскре­пощали производительные силы.

Новое поколение предпринимателей представлял и сосед И. Хрептовича — Тадеуш Жаба, который стал собственником крупного поместья Лужки в Дисненском повете, сделав состоя­ние на торговле лесопромышленными материалами с рижскими купцами. Этот богатейший человек, будучи уже в солидном возрасте, считался еще и престижным женихом. За него хотел выдать свою дочь Даруту владелец имения Залесье (в 12 кило­метрах к северу от Березвечья) граф Лопато. Но сватовство Т. Жабы закончилось трагически. Юная графиня призналась, что любит сына крестьянки, вскормившей ее в младенчестве. В ярости от неудачи граф бросил Янку в подземелье. Дарута ночью выпустила возлюбленного, и он ушел в лес. Тогда Лопато приказал на холме с южной стороны Залесского озера, где часто вечерами встречались Янка и Дарута, вырыть могилу и заживо похоронить кормилицу ("мамку"). Люди назвали тот холм Мам- чиной горкой.

Миф о том, что Речь Посполитая — могучая, от моря и до моря, держава, чей народ имеет исключительные вольности, создавался не одно столетие. Интересные выводы сделали Маркс и Энгельс, изучая историю Польши, причины ее распада как государства, вопросы национального освобождения: "Дво­рянская демократия являлась одной из самых примитивных общественных форм. Эта республика — по выражению самих поляков — держалась беспорядком". Дело доходило до того, что для реализации какого-либо решения сейма прибегали к помощи русских войск, так как в стране не было силы, обязывавшей граждан исполнять законы. Например, в сентябре 1768 года по маршруту Полоцк — Псуя — Прозороки — Глубокое в Несвиж отправился с такой миссией отряд русских войск.

Более сильные соседи стали решать судьбу Польши. Ее конституция 1791 года не была реализована — не позволило соотношение сил внутри и вне: Польша уже вошла в полосу разделов. Первый, 1772 года, привел к включению Дисны и Полоцка в земли империи Екатерины II. Глубокое вошло в состав России в результате второго раздела. Этому предшествовали следующие события.

Русские войска в мае 1792 года, перейдя Двину у Полоцка и Дисны, заняли Глубокое и продолжили движение своих поход­ных колонн до Постав. В сентябре в местечке был расквартиро­ван полк карабинеров под командованием полковника графа Толстого и с помощью сторонников Барской конфедерации обеспечен всем необходимым. В апреле 1793 года здесь стоял Муромский гусарский полк. По трактату от 22 июля 1793 года Глубокое вошло в границы Российской империи.

Через восемь месяцев после второго раздела Речи Посполитой вспыхнуло восстание под руководством Тадеуша Костюшко, ставившего целью восстановление страны в границах 1772 года. Радикальное крыло повстанцев выдвинуло лозунг французской революции: "Свобода, равенство и братство". В апреле бои перекинулись на территорию Беларуси. Был объявлен набор рекрутов из крестьян и добровольцев из шляхты. Временное Революционное Правительство — Высший Литовский Совет — декларировало крестьянам свободу и ликвидацию крепостного права. Тадеуш Костюшко в начале восстания обещал крестьянам личную свободу, если они рассчитаются с помещиками и запла­тят налоги. Царское правительство, имея богатый опыт подавле­ния народных волнений, применило простой прием: посулило отнять землю у помещиков-повстанцев и раздать крестьянам. Такое решение вопроса о земле повернуло неустойчивых в сторону от восстания, база его сузилась.

Волнения затронули и Глубокое. Майор граф Беннидсен во главе эскадрона кавалерии и роты егерей прибыл в местечко для усмирения его жителей, и вскоре генерал Тутолмин направил сообщение минскому генерал-губернатору Репнину о том, что в крае спокойно и что открытого восстания нет, а только возмож­ны "умыслы к его подготовке". Следом незамедлительно генерал Лукашевич шлет депешу, тому же Репнину, в которой выражает уверенность, что присутствие войск придает соответствующее направление мыслям глубочан.

Меж тем мятежники взяли власть в Бресте и Пинске, Ошмянах и Браславе. В ближайших местечках были сконцентрированы царские войска для подавления восстания. 9 мая из Глубокого в направлении Браслава выступил майор Стефанопуло. Он разбил повстанческие отряды, а часть Браслава сжег. Взамен ушедших войск к исходу мая на постой в Глубокое прибыли три эскадрона Псковского драгунского полка.

Сопротивление в Беларуси и Литве пошло на убыль, когда с середины августа повстанцы оставили Вильно — Тадеуш Кос­тюшко оттягивал силы в центральную Польшу. В ноябре были подавлены последние очаги борьбы, а 24 октября 1795 года Речь Посполитая перестала существовать как государство — согласно Петербургской конвенции, Австрия, Пруссия и Россия произве­ли ее третий раздел. Гродно, Брест-Литовск, Новогрудок, Вильня отошли к России.

НАШЕСТВИЕ

Утром 26 июня 1812 года, когда заря уже стала наливаться красками тепла, армия Наполеона начала вторжение в россий­ские пределы. На землю Беларуси по четырем мостам через Неман 24, 25, 26 июня непрерывным потоком катилась грозная лавина, щетинясь штыками, мерцая стволами орудий, вспахивая копытами коней зелень лугов. Войско числом более полумилли­она втягивалось в просторы земель восточных славян, развора­чиваясь для генерального сражения.

1-я армия Барклая де Толли с севера Беларуси и 2-я армия П. И. Багратиона — с юга общей численностью более ста сорока тысяч штыков и сабель начала отступление в глубь страны.

Как пасть дракона, раскрывались фронтальные колонны на­ступления. От исходного рубежа на Немане (Гродно — Ковно) зев военной армады в несколько дней раздвинулся до Друи и Слуцка, а к середине июля втянул пространство до линии Полоцк — Бобруйск, готовясь раздавить две русские армии у Витебска, чтобы продиктовать затем позорные условия мира. И челюсти сомкнулись у города на Двине, но поздно: 1-я армия под командованием Барклая де Толли ушла из-под носа. И с этого момента уже перед "Великой армией" раскрылась западня российских земель. В нее в пылающей пыли раскаленного лета толкал французский император тяжелую серую извивающуюся ленту чудовища.

Пока доблестные маршалы Наполеона с заметными потерями безуспешно преследовали армию русских, сам он с нежданно навалившимися заботами военной кампании три недели пребы­вал в Вильне. 16 июля, во второй половине дня, энергичным маршем выступил из Вильны, имея конечной, целью Витебск. Преодолев в течение полутора суток 240 верст, император разбил свой походный шатер близ Новодруцка. Есть такая легенда. Завтракая ранним утром, нашел он места рядом расположенной деревни удивительно красивыми, похожими на зеленые холмы пригородов Парижа. Бонапарт призвал к себе местного владель­ца поселения и его крестьян, узнал название деревни и повелел отныне именовать ее Парижем. С тех пор это название так и осталось за деревней, а прежнее забылось. Теперь деревня Париж слилась с Новодруцком.

Восемнадцать километров от новоявленного Парижа до Глу­бокого кортеж Наполеона преодолел в течение часа. Напоив коней в реке Аржанице у деревни Зарубино, всадники поскакали пыльной дорогой. Достигнув холма, остановились, рассыпавшись кучками. Поднявшееся солнце сожгло утреннюю прохладу. Впе­реди в долине открывалась панорама Глубокого и Березвечья.

Сохранилось краткое описание Глубокого, сделанное офице­ром штаба французской армии Тьером: "Глубокое — маленький городок, построенный из дерева, как и все города в этих мест­ностях. Главным зданием в нем был не замок, а большой мона­стырь (кармелитский)". Внимание императора и свиты привлекла архитектура костела, построенного в стиле позднего (виленско- го) барокко и монастыря кармелитов (босых). Наполеон сказал, любуясь храмом: "Если бы я мог взять его с собой в Париж, ему бы не стыдно было находиться в соседстве с Нотр-Дам".

Французский полководец разместился в трех небольших ком­натах на втором этаже монастыря, представлявшего собой зам­кнутый четырехугольник со сторонами длиной 70 метров. Из южных окон открывался вид на плодородные поля. После при­соединения края к России прошло 19 лет. На первых порах ввиду крайней бедности жителей новых земель русское правительство полностью отменило налоги, а затем несколько лет взимало их в половинном размере. Частично был ограничен и произвол феодалов, разрушительная вольница которых во времена Речи Посполитой губила хозяйства. Все это, а также связь с внутри-российским рынком дало свои результаты. Даже сподвижник Тадеуша Костюшки и его адъютант во время восстания 1794 года Юлиан Немцевич (польскоязычный писатель и публицист, белорус, уроженец Брестчины), бывший ярым противником раздела Польши, вынужден был с этим согласиться. Он писал: "Я должен с грустью сознаться, что эта страна (Белоруссия) сильно выиг­рала в материальном отношении со времени раздела".

С самого начала войны вопросы продовольствия и фуража во французской армии были поставлены на первый план. Авангар­дные части продвигались быстро, а обозы в тысячи телег и гурты быков, заготовленные к походу, еще не выбрались из Пруссии. Прибыв в Глубокое, Наполеон без промедления принялся за дело, чтобы в течение нескольких дней организовать здесь этапные армейские склады (магазины). Предусматрива-лось, что войсковые части Макдональда получат необходимое им продо­вольствие с территории Лифляндии, плодородные равнины Глу­бокого будут кормить гвардию Наполеона, а источниками снаб­жения маршала Удино станут уезды Минской губернии.

Прибыв в Глубокое, Бонапарт в первый же день осмотрел окрестные селения и монастыри. Окружающие места и базилианский монастырь в Березвечье, построенный на холме у озера, берега которого покрывал сосновый бор, коронованный прави­тель нашел превосходными. Не он первый по достоинству оце­нил этот уголок: Березвечье было излюбленным местом летнего отдыха иерархов униатской церкви. Здесь сопровождавшие им­ператора лица стали свидетелями рождения наполеоновского плана: в Березвечье может быть заложен современный город, а судоходные каналы соединят Березвечское озеро с водным бассейном Западной Европы.

Ну а пока решались самые неотложные задачи. Уже заметны­ми стали потери. В Вильне французы оставили более 3 тысяч больных солдат, а по обочинам дороги из Вильны — восемь тысяч лошадиных трупов. Старая гвардия, прошагавшая вместе с Бона­партом до берегов Нила и сирийских пустынь, проклинала здеш­нюю жару, насыщенную испарениями болот и озер, сравнивая ее с африканской. Гвардейцев донимал кровавый понос. Допрашивая в монастыре помещика Коссова, Наполеон задал неожиданный вопрос: "Водятся ли в здешних местах ядовитые мухи?" То ли он, не доверяя медикам, искал причины вспышек заболеваний, то ли опасался за будущее. Как бы то ни было, ввиду крайней нужды в Глубоком был развернут военный лазарет.

Заготовленное мясо портилось, походные пекари не справля­лись с выпечкой хлеба, процветало мародерство, множились случаи дезертирства. Армия “двунадесяти языков" — пруссаки, хорваты, иллирийцы, саксонцы, итальянцы, швейцарцы и прочая, и прочая вассальная рать — чести мундира не берегла, в бой не рвалась, а при случае ударялась в бега. Маршал Удино, как всегда, не церемонился: пуля в лоб каждому второму пойман­ному дезертиру. Не помогало.

Человек ясного ума, Наполеон отчетливо понимал: необуз­данный разбой — начало разложения армии. Вторично (первый раз это было в Вильне) он подписал приказ о пресечении мародерства суровыми мерами. Однако к защите населения приказ этот отношения не имел. Здешних крестьян диктатор иначе как рабами не именовал, их судьбы его не волновали, и отменять крепостное право он не собирался, жестоко пресекая попытки захвата поместий крестьянами.

Итак, места магазинов (складов) в Глубоком были определе­ны. Летучие конные отряды заготовителей приступили к выпол­нению приказа, но... не нашли требуемого обилия продовольст­вия и фуража. Крестьяне уходили в леса, припасы зарывали в землю. В июле во время боевых действий в Старом Лепеле, Вилейке и особенно в Орше французы захватили крупнейшие склады продовольствия русской армии. Несказанно обрадован­ный полководец 21 июля требовал от генерала Груши немедлен­но выслать обозами из Орши в Глубокое, где находился центр "Великой армии", муку. Письмо он закончил фразой: "Мы в величайшей нужде". Генерал Груши не выполнил приказа: для доставки муки из Орши в Глубокое не нашлось повозок. Равнины Глубокого, именуемые во французских документах плодородны­ми, оказались для захватчиков бесплодными.

Когда в военных лагерях, как пятна оспы разбросанных по холмам вокруг Глубокого, угасал шум, после полуночи над озером Беглец в сосновом бору слышался протяжный вой вол­ков, подступавших к добыче — отбросам провианта и падали.

Для пришельцев не было запретов. Все живое, что встреча­лось им на пути, вбивалось в землю копытами лошадей. Желез­ной подковой наступила армия на маленький городок, и он задыхался. Она сеяла эпидемии, которые несколько лет потом будут косить людей, как осоку.

Русские войска по состоянию на 18 июля, когда в Глубоком сосредоточился центр захватчиков, располагались следующим образом: Багратион привел 2-ю армию в Бобруйск, а Барклай де Толли с 1-й армией стал лагерем в Полоцке в девяноста верстах от Глубокого, покинув Дриссенский укрепленный лагерь (ныне Верхнедвинск), так как это место было ловушкой для армии. В Полоцке командующий дал армии короткий отдых. Его разведка доносила, что Наполеон стоит в Глубоком со старой гвардией и намерен идти на Витебск.

23 июля во французской армии наблюдалось необычное пе­редвижение вдоль дороги из Вильны. Разведчики 1-й русской армии, которые несколько часов кряду вели наблюдение за окрестностями Глубокого, не могли понять, в чем дело. И лишь во второй половине дня, когда громоздкие повозки, запряжен­ные по восемь-десять лошадей, медленно двинулись из местечка к югу на Докшицы, стало ясно, что это была тяжелая артиллерия, которую ждал здесь несколько дней Наполеон. Он отвел ей на привал всего несколько часов — необходимо было как можно быстрее иметь мощные орудия у стен Витебска. Сам полководец со старой гвардией выступил из Глубокого в ночь на 24-е, оставив здесь гарнизон, большей частью размещавшийся в Березвечье, госпиталь и склады. Гарнизон держал заставы на въездах дорог, нес охрану складов. Он же являлся промежуточным этапом на кратчайшем пути, по которому осуществлялось сообщение дик­татора с империей. По этому пути непрерывно скакали курьеры, донося в тайных депешах и письмах волю императора Парижу и Франции.

Спустя сутки после того как было покинуто Глубокое, Напо­леон, чрезвычайно занятый военными вопросами и подготовкой генерального сражения под Витебском, написал пространное письмо признанному главе французской и западноевропейской науки Лапласу, где изложил взгляды на меры по развитию и укреплению наук "во славу империи".

На всем пути от Вильны до Витебска он нигде, кроме Глубо­кого, не делал длительных остановок. Надменный чужеземец был непоколебимо убежден, что эта страна — варварская, а населяющие ее люди по развитию на несколько ступеней ниже европейцев. Однако в небольшом местечке Глубоком и окрест­ных весях он обнаружил развитую торговлю и ремесла, аптеку, библиотеку, насчитывающую 3 тысячи томов, физический каби­нет, прилично оборудованный отнюдь не привозными установ­ками, шестиклассное училище (в Березвечье), из которого еже­годно два лучших ученика отправлялись в Виленский универси­тет, великолепные памятники архитектуры, сработанные руками местных мастеров. Как знать, возможно, увиденное Наполеоном в глубинке страны варваров и заставило его отбросить важные дела и пространно объяснять свои мысли Лапласу, сидя в поход­ной кибитке.

Под Витебском Наполеон появился неожиданно. На рассвете 24 июля в палатку командующего 1-й русской армией примчался гонец от Багратиона — князь Меншиков. Генерал Багратион до­носил, что к Витебску пробиться не сможет, что дорогу на Могилев закрыл за Оршей маршал Даву и единственная возмож­ность — форсировать Днепр у Старого Быхова и далее ускорен­ным маршем идти на Смоленск, где и соединить две армии, дабы действовать сообща. Багратион, лучше всех усвоивший суворов­скую тактику, блестяще выполнил эту сложнейшую задачу.

Ночью с 26 на 27 июля Наполеон видел в стане русских войск под Витебском множество огней. Если бы в тот момент кто-то сказал ему, что ровно через три месяца, 27 октября, он повернет свою армию прочь от Москвы из России, такого прорицателя Наполеон немедля сделал бы на голову короче. Однако эти события уже зрели на дорогах Беларуси, в ее полях и лесах, в деревнях, местечках и городах.

Готовая к генеральному сражению, французская армия утром 28 июля ждала команды своего полководца. Но глазам Наполеона предстал пустой лагерь русской армии: на исходе дня 27 июля, когда стали неразличимы речные дали Западной Двины, 1-я армия при погашенных огнях бесшумно снялась и ушла.

Теперь обе русские армии шли к главному событию войны — Бородино. К битве, где Бонапарт не одержит победы, к месту, где умрет от ран на поле боя командующий Петр Иванович Багратион, а вместе с ним встретят свой последний час тысячи воинов России. Здесь будет столько крови и трупов, что, уже отступая через сорок дней от Москвы, Наполеон содрогнется и прочитает тот же ужас на лицах солдат. Он отдаст приказ немедля уходить, опасаясь, что вид неубранных тел, обезобра­женных разложением, полностью деморализует армию.

В истории войны 1812 года замалчивались случаи формиро­вания французских воинских частей из местного населения. Вероятно, не желали делать достоянием гласности столь непат­риотичные факты. Тем не менее на территории белорусских губерний из рекрутов было сколочено 5 пехотных и 4 уланских полка. Рекруты Дисненского уезда (а 40% Дисненщины состав­ляет Глубокский край) вошли в состав двух полков: 22-го пехот­ного со штаб-квартирой в Минске (командир граф Станислав Чапский) и 18-го уланского (командир граф Кароль Пшездецкий), который располагался в Несвиже. Эти части, сформирован­ные только к октябрю, в боевых действиях на стороне французов участвовали мало. Какова же их судьба? Полки дотащились до Парижа вместе с остатками разбитой армии Бонапарта. По завершении военной кампании царь не ликвидировал эти части и личный состав на каторгу в Сибирь не сослал. Александр I не нашел состава преступления в действиях местных рекрутов, в том числе и дисненских. Указанные полки переправили в Поль­шу для продолжения военной службы, но уже царской, под командованием наследника российского престола цесаревича Константина. Когда истек срок исполненйя воинских обязанно­стей, уланы и солдаты вернулись домой.

До того как Наполеон оставил 19 октября Москву, между войсками маршалов Сен Сира, Удино, с одной стороны, и армией графа П. X. Витгенштейна (кстати, впоследствии ставшего вла­дельцем западной половины Глубокого) — с другой, в районе Полоцка часто происходили активные военные действия. Есть сведения о боях 6—8 октября, в результате которых потери с обеих сторон, по разным оценкам, составили от 10 до 30 тысяч человек. Из военного лагеря Витгенштейна совершались рейды в тыл французов под Козяны, Родионов, а в район Глубокого посылал свои подвижные отряды из-под Полоцка генерал Гну­тов. 19 октября были нанесены удары по Друе и Видзам.

С приближением Наполеона, который 10 ноября оказался под Оршей, Сен Сир и Удино от Полоцка стали двигаться на юг для соединения с основными силами. Маршал Вреде из-под Полоцка начал отступление на юго-запад через Докшицы, Вилейку с видимым намерением прибыть в Молодечно, но вынужден был повернуть на запад (Жодишки, Вильно). Вблизи Борисова у деревни Студенки французы соорудили два моста, и Наполеону удалось переправить на правый берег Березины основную массу своих войск, но сам он чуть не попал в плен.

...В 13 километрах южнее Глубокого есть станция Крулевщина. До 1921 года она называлась Сеславино (под этим названием расположенный там населенный пункт часто встречается в свод­ках первой мировой и польско-советской войны). 16 ноября 1812 года капитан Сеславин со своей конницей занял Борисов, захва­тил в плен 3000 французов, дав возможность адмиралу Чичагову соединиться с войсками Витгенштейна. Следом за Сеславиным шел — уже через освобожденный город — казачий генерал из отряда Платова, который на радостях донес атаману о взятии города. Крайне возмущенный Сеславин немедля направил ра­порт генералу Коновницину, и спустя дней пять командующий адмирал Чичагов подтвердил, что "честь взятия Борисова с несколькими тысячами защищавших его французов принадле­жит никому другому, как храброму капитану гвардии Сеславину". 23 ноября Сеславин взял с боя местечко Забреж, а на другой день едва не схватил в плен, самого Наполеона. Через четыре дня он, уже полковник, впереди лихого отряда ворвался в Вильно и здесь был тяжело ранен.

В 28 лет этот удивительный человек стал генералом. Дрался в битве под Бородино. Во время войны получил девять тяжелых ранений. В приложении к дневникам Дениса Давыдова есть 14 рапортов Александра Сеславина. Забытый современниками, он закончил жизнь на 78-м году в Тверской губернии. В письме 50-х годов к своему брату А. Н. Сеславин напутствует: "Историк должен быть служителем истины". К его подвигам историки отнеслись с удивительным пренебрежением.

Освобождение Глубокого регулярными частями следует от­нести к концу октября — началу ноября.

Об участии жителей края в борьбе с оккупантами свидетель­ствует следующий эпизод, ставший известным краеведу А. А. Соболевскому. В местечке Березвечье, где стоял гарнизон неприятеля, работала пекарня, причем обслуживала она только французские войска. Хлебопеками были местные жители. К назначенному для отступления часу они приготовили хлеба, добавив в тесто негашеную известь. Желудки не смогли пере­варить съеденное. Французов закопали неподалеку от Берез­вечья у дороги между озерами Мушкат и Забельским.

Вообще у местного населения накопились изрядные счеты к наполеоновским комиссарам. Учрежденная Бонапартом 1 июля 1812 года Правящая комиссия Литвы действовала на белорусских землях столь беспощадно, что привела край к опустошению, которого он не знал со времен набегов татар и шведских походов. Достаточно в связи с этим упомянуть о двух фактах: посевные площади сократились наполовину, число лошадей у крестьян уменьшилось вдвое.

Июльская жара, нечистоты в местах скопления войск, обгло­данные кости и отбросы, ужасающая антисанитария — все это неизбежно повлекло эпидемии. В августе холера уже косила всех подряд. Одно из холерных кладбищ в Глубоком находилось на холме, где теперь пожарная часть, другое — около дороги между Глубоким и Березвечьем (сейчас это микрорайон улицы Советской).

Наполеоновское нашествие оставило глубокий след в созна­нии поколений. В обиходе появилось новое слово-проклятие. Ссорясь, говорили: "Каб цябе пранцы..." (т. е. "францы"— французы). Пранцами пугали и непослушных детей, это слово стало синонимом чертовщины, дьявольской силы.

Война основательно подорвала силы народа. Только через пятьдесят лет, во второй половине столетия, население края достигло довоенной численности.

К. И. Тарасов в книге "Память о легендах" приводит трагиче­скую статистику: из четырехмиллионного белорусского населе­ния в войне 1812 года погиб один миллион человек. Исследуя пятивековый период нашей истории, автор делает вывод: "Такие неимоверные, убийственные для здорового экономического и духовного развития нации потери Белоруссия за всю историю испытывала каждое столетие".