Раздел VII

Социокультурное будущее

Добреньков В.И.,

д.ф.н., профессор

КРИЗИС РОССИИ И ЕЁ БУДУЩЕЕ В КОНТЕКСТЕ ТЕОРИИ СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ

ДИНАМИКИ

ПИТИРИМА СОРОКИНА

В

судьбе России последние 8 лет обозначились как переломные. Прежде

всего, это время радикальной ломки устойчивых связей во всех

сферах общественной жизни бывшего «государства развитого

социализма.» Во-вторых, это попытка либерал-демократов построить

на обломках старого общества некие новые социальные отношения,

якобы воссоединяющие Россию с цивилизованным миром. Помимо

огромных изменений в политической и экономической жизни,

сегодняшняя Россия претерпевает поистине глобальный культурный или

даже цивилизационный перелом. Какова же социокультурная сущность

осуществляемых реформ в современной России? Что означает для

России на цивилизационном уровне этот судьбоносный переход от

«государства развитого социализма» к «западной демократии»?

Сегодня, когда Россия находится во всеобъемлющем кризисе,

когда население отчуждено от власти, парализовано производство,

прогрессирует социальное неравенство, попраны исконно русские

идеалы справедливости, бескорыстия и добра, очень важно

проанализировать, каков социокультурный базис реформ, приведших к

таким катастрофическим последствиям. С нашей точки зрения, именно

он является основой глубочайших негативных процессов в политике,

экономике, душевном и духовном здоровье россиян. Поэтому нам

представляется весьма актуальным и верным рассмотрение системного

кризиса в России через призму социокультурной парадигмы, которая

лежит в основании всех посткоммунистических реформ.

Для рассмотрения данного вопроса под таким углом зрения

необходима некоторая макротеория, в которой концепции

социокультурного процесса и кризиса присутствовали бы в качестве

основополагающих. Макротеории, содержащие социокультурный подход,

появились в 80-х годах прошлого столетия. Так, К.Маркс высказал

идею «азиатского способа производства» как некой формы

существования экономики на протяжении тысячелетий. Ф.Теннис делает

основанием своей теории дихотомию возможных форм социальной

организации: «общины» и «общества». Э.Дюркгейм в теории разделения

общественного труда выделяет два противоположных по своему

социокультурному смыслу типа солидарности — «механическую» и

«органическую». Однако при разработке социокультурного подхода к

социуму вышеназванные социологи не рассматривали роли социетальных

кризисов в социокультурной динамике человеческого общества.

Поэтому, пожалуй, в наибольшей степени нашим целям

соответствует макротеория социокультурной динамики российско-

американского социолога П.А. Сорокина. Она трактует человеческую

историю как процесс динамического чередования трех типов

социокультурных (цивилизационных) суперсистем: идеационального,

идеалистического и чувственного. Процесс ломки одного типа системы

и установления другого есть цивилизационный кризис. По Сорокину,

суть цивилизационного кризиса — в кризисе базовых ценностей

nayeqrb`, показатель их исчерпанности.

Идеациональный и чувственный типы являются базовыми,

идеалистический тип представляет собой своеобразный симбиоз двух

предыдущих.

Идеациональные культурные суперсистемы обладают следующими

отличительными чертами: в основе духовного существования этих

суперсистем лежит идея некоего Абсолюта, представленного в идее

Бога (богов, коммунизма и т.д.). Нравственная цель таких обществ

заключается в стремлении всех его членов к достижению (постижению)

высшего Абсолюта. Этика идеациональных систем мало подвержена

изменениям, так как считается исходящей от Абсолютного авторитета.

Духовные ценности в этих суперсистемах возвышаются, материальным

же отводится второстепенное значение. В истории человеческой

цивилизации преобладал этот тип социокультурных систем.

В чувственных культурных суперсистемах важнейшее место

отводится материальной стороне жизни. Можно даже сказать, что в

обществах, в которых господствует чувственный тип культуры,

материальный комфорт и чувственные удовольствия являются

своеобразным Абсолютом, достижению которого подчинена жизнь

каждого члена общества. Этика в чувственных суперсистемах носит

светский характер, то есть считается созданием человеческого

разума, а потому релятивна, беспрерывно видоизменяется под

воздействием изменений в материальной действительности. Духовная

жизнь в таких обществах неинтенсивна, т.к. не способствует

достижению чувственного счастья.

Особое место в классификации культурных суперсистем Сорокина

принадлежит идеалистическим (интегральным) суперсистемам. Это —

воплощение наиболее гармоничной для развития человека социетальной

модели. В идеалистических обществах этические нормы являются

синтезом этики идеациональной и чувственной. Как и в

идеациональной этике, в идеалистической этике присутствует Бог или

надчувственный Абсолют. Тем не менее, в противовес идеациональной

этике, в идеалистической культуре положительно оцениваются те

чувственные ценности, которые наиболее благородны и не

противоречат Абсолюту. Выразителями этой этики были Сократ,

Платон, Аристотель. Исторически для идеалистических обществ

характерно гармоничное сочетание сильного ценностно-нормативного

стержня с экономическим процветанием. Примерами таких

идеалистических обществ являются Греция V-III вв. до н.э., Европа

XIII-XV.

Три типа социокультурных систем сменяют друг друга в истории.

За идеациональной системой следует идеалистическая. Такой переход

не сопровождается цивилизационным кризисом, т.к. последняя

является лишь смягченной формой первой. При дальнейшем движении

общества к чувственной системе становится неизбежным

цивилизационный кризис как процесс смены основополагающих

социокультурных ориентиров. То же самое происходит при переходе

социума от чувственного к идеациональному социокультурному типу.

На основе анализа цивилизационных кризисов в Древней Греции,

Древнем Риме, Древнем Китае и Индии в качестве главных признаков и

одновременно последствий кризиса той или иной культурной

суперсистемы Сорокин выделяет следующие: резкое увеличение внутри-

и внешнеполитических конфликтов (войны и революции), резкое

обнищание значительной части общества и увеличение психических

отклонений и самоубийств. На духовном уровне цивилизационный

кризис означает процесс смены глобальных социокультурных

ориентиров общества.

К какому же типу социокультурных систем можно отнести

«государство развитого социализма» — СССР как некую отправную

точку нынешнего переходного периода, и какова цивилизационная

qsymnqr| современного российского кризиса?

В политическом и экономико-социальном аспектах СССР

представлял собой типично идеациональное общество,

функционировавшее по принципам государственно-бюрократического

социализма. В экономике приоритет отдавался группе «А» и военной

промышленности, группа «Б» — производство товаров народного

потребления — оказалась вне главных интересов государства. В

советском обществе вопросы комфорта, материального удовлетворения

были публично провозглашены второстепенными. Приоритетом

советского государства было сохранение и поддержание

социалистической системы в противовес западному капиталистическому

сообществу. Советский человек жил и гордился принадлежностью к

непотребительской, «идейно высокой» суперсистеме. Общество

«работало» на воплощение «социалистических идеалов», таких как

социальная справедливость, национальное равенство, полная трудовая

занятость, моральная чистота, исконно созвучных русскому человеку.

Важно, что интеллектуальная элита советского общества

разделяла и укрепляла эти идеалы, давая тем самым мощный

идеологический и нравственный потенциал всей культурной

суперсистеме. Несомненно, ценностный компонент советской

культурной суперсистемы носил идеалистический характер. Это было

гармоничное сочетание идеациональных элементов (моральная чистота,

преданность социалистической Родине) с некоторыми элементами

чувственными (ускорение НТП, построение общества развитого

социализма, «от каждого по способностям, каждому — по

потребностям»).

В советском социуме идеалистическая социокультурная ориентация

в значительной степени исходила от научной гуманитарной элиты.

Начиная с 60-х годов, она начинает вплотную заниматься

теоретической разработкой системы идеалистической социокультурной

ориентации. В советской философии 60-х — 80-х годов активно

разрабатывается объективный идеализм Гегеля. Как пишет П.А.Сорокин

в работе «Основные черты русской нации в ХХ столетии», «кроме

всего прочего, официальная советская философия диалектического

материализма Маркса Ї Ленина в некоторых отношениях является не

менее материалистической и более идеалистической, чем такие

течения западной философии, как атеистический экзистенциализм,

фрейдизм, прагматизм, агностицизм, позитивизм и некоторые другие».

Таким образом, советское государство времен застоя

представляло собой социокультурную суперсистему смешанного типа, в

котором идеологический (ценностный) компонент был идеалистическим,

а экономико-социальный — идеациональным. Можно констатировать, что

в социокультурном процессе идейно-ценностная сфера советского

общества ушла несколько вперед по сравнению со сферами

экономической, политической и собственно социальной. Отставание

последних выражалось в невысоких показателях научно-технического,

экономического и социального развития, неэффективности управления

непомерно разросшегося государственного аппарата. Проблема

недостаточного развития промышленности группы «Б», т.е. группы

товаров народного потребления, породила некоторое недовольство

населения. Вплоть до начала перестройки СССР жил «бытом военного

времени» — экономикой, не подчиненной целям обороны, было около

20% народного хозяйства СССР.

К середине 80-х годов встала острая необходимость поворота

всего производства лицом к потребителю, сохраняя при этом идеалы,

абсолюты социализма. Формула «за социализм с человеческим лицом»

стала афористичным выражением сущности идеалистической

суперсистемы, достижение которой было для России делом вполне

реальным. В первых лозунгах перестройки «За ускорение НТП»,

«Больше социализма» с очевидностью просматривается ориентация на

oepeund социально-экономических отношений от идеационального к

гармоничному идеалистическому типу.

Перестройка, возникшая как способ преодоления кризисных

тенденций в советском обществе, выдвинула на первый план реформы,

предполагающие внесение в существующую идеологию таких чувственных

и идеалистических ценностей западного общества, как

демократические свободы, высокий материальный стандарт жизни,

переориентирование экономики на реального потребителя, приобщение

к гуманистическим общечеловеческим ценностям. Однако это не

означало забвения главной ценности прежней псевдоидеациональной

суперсистемы — коммунистического идеала. Иначе говоря,

предполагалось не менять цивилизационной сущности суперсистемы,

направив реформаторскую деятельность на экономику и политическую

систему.

Однако этот путь остался неосуществленным, а провозглашенный в

одночасье курс на тотальную вестернизацию фактически означал

попытку насильственного и противоестественного социокультурного

прыжка. Это был переход не просто от командно-административной

системы к свободному рынку, но, прежде всего, переход к новой

системе ценностей, новой этике. В качестве конечных целей реформ

первой половины 90-х годов указывались эффективная рыночная

экономика, формирование гражданского общества, формирование

среднего класса и полномасштабная реставрация класса

предпринимателей-капиталистов как социальной и политической базы

доминирующей суперсистемы.

На базовом ценностном уровне общества, как, впрочем, на

политическом и экономическом, мгновенно произвести кардинальные

изменения невозможно. Современная Россия оказалась отлучена от

ценностей коммунистической идеологии и в значительной степени от

православной культуры, семидесятипятилетнее забвение которой не

могло пройти для русского народа бесследно. Ценностный вакуум,

отсутствие не подлежащей сомнению системы ценностей — такова

основа и исходная предпосылка кризиса во всех сферах

жизнедеятельности российского общества. Сегодня в России

наблюдается процесс глубочайшей духовной и нравственной

деградации, что, по Сорокину, является первопричиной и главным

признаком цивилизационного кризиса.

В силу появившейся экономико-политической зависимости России

от стран Запада в обществе началось активное насаждение системы

истины и этической системы западной чувственной суперсистемы. Тот

факт, что прививаемые чувственные ценности и чувственная этика не

родились в недрах российского общества, то есть не были ему

органично присущи, но оказались привнесены извне, придает особую

остроту и драматизм духовному кризису российского социума.

Насаждение извне системы чувственных социокультурных

ценностей, по сути, только углубило ценностный кризис в России.

Западная система ценностей чужда российскому обществу, о чем

свидетельствует их однобокое и примитивное восприятие в России и

отрицательное влияние усвоенных установок на экономическую,

политическую, культурную и психологическую сферы жизни людей.

Парадокс проводимых в России реформ заключается в том, что

однобокое принятие западных установок лишь отдалило Россию от

главных целей реформирования: построения правового

демократического государства, экономического процветания на уровне

всей нации, приобщения к общемировому культурному опыту.

Таким образом, в современной России присутствует главный

признак цивилизационного кризиса — ценностный вакуум.

Противоестественный ход социокультурного процесса поверг

страну в такой кризис, который даже несопоставим по своим

масштабам и глубине с «естественными» цивилизационными кризисами,

n которых писал Сорокин.

Кардинальные изменения претерпели политическая, экономическая,

социальная и культурная сферы российского общества. Но

наличествуют ли в сегодняшнем российском обществе негативные

феномены, являющиеся для Сорокина достоверными признаками

цивилизационного кризиса?

По Сорокину, признаком цивилизационного кризиса в экономике

является резкий спад производства и обеднение в масштабах целой

нации. В экономическом аспекте жизни России основными тенденциями

стали катастрофический спад производства, разграбление природных

ресурсов, замедление НТП вследствие недостаточной поддержки

государством научных кадров.

Декларированный переход к рыночной, чувственной по своему

характеру экономике прежде всего пагубно отразился на производстве

предметов народного потребления: если в 1990 году было произведено

106,2% по сравнению с предыдущим годом, то в 1991 году — 95,0, в

1992 — 84,8, в 1993 — 74,0, в 1994 — 74,2%.

Традиционно наиболее эффективным показателем экономического

развития является ВВП. В период 1990 — 1997 годы ВВП в России

снизился почти вдвое, причем наибольший урон нанесен легкой

промышленности, на развитие которой была направлена перестройка,

ее продукция за 7 лет сократилась в 7 раз. Если за критический

порог принять уровень падения ВВП в США в годы Великой Депрессии,

т.е. 30%, становится очевидно, что сегодня в России имеет место

кризис невиданного масштаба, несравнимый с кризисами чисто

экономическими.

Наука, которой в начале перестройки отводилась решающая роль в

реформировании народного хозяйства, оказалась в загоне — один за

другим закрываются НИИ и другие научные объединения, причем

наибольшее сокращение пришлось на конструкторские организации и

научно-технические подразделения на промышленных предприятиях. За

последние годы на 60-70% снизилось бюджетное финансирование науки.

В рамках «капитализации всей страны» происходит разграбление

национальных природных ресурсов России. За границу уходят

российская нефть, природный газ, алюминий, алмазы. Отсюда с

необходимостью можно сделать вывод о том, что в экономической

сфере Россия не только не переходит на рельсы чувственной

суперсистемы, а скатывается несравненно ниже того уровня, который

существовал при идеациональной социалистической системе.

В социальной сфере основными тенденциями стали резкий рост

социального неравенства, маргинализация значительной части

населения, появление безработицы. Достаточно сказать, что за

последние годы соотношение экстремальных доходов у полярных групп

населения возросло с 1:4 до 1:30. Происходит социальная мутация

общества, связанная главным образом с маргинализацией бывшего

среднего класса. Советский средний класс соответствовал среднему

классу царской России: нечто, напоминающее серединную часть

египетской пирамиды и составляющее до трети всего объема

населения. Таким образом, в результате Октябрьской революции, с

точки зрения социологии, социального прогресса в общей структуре

не произошло. Средний класс советского периода представляли

городская и сельская интеллигенция, высококвалифицированные

рабочие, офицерское сословие, что в совокупности составляло 40-50%

населения. И именно средний класс в советское время был главным

носителем и распространителем идей гуманистического

идеалистического по своему цивилизационному характеру социализма.

В настоящее время произошли резкие качественные и

количественные изменения российского среднего класса. «Новый»

средний класс стал носителем западных ценностных ориентаций.

Современные представители среднего класса — это, главным образов,

whmnbmhjh, вышедшие из интеллигенции и офицеров. Они смогли удачно

«вписаться» в систему капиталистических экономико-социальных

отношений, при этом став идеальной криминогенной средой и, таким

образом, потеряв типические черты русской интеллигенции. Те

представители советского среднего класса, которые не смогли (или

не захотели) работать в новых социально-экономических условиях,

оказались жертвами структурной безработицы. Очевидно, что эта

часть бывшего советского среднего класса по своим доходам сегодня

попадает в низший класс. К среднему классу западного образца в

настоящее время можно отнести максимум 10% населения,

преимущественно чиновников, причем выходцы из

высококвалифицированных рабочих в их число практически не входят.

Таким образом, капитализация российского общества нанесла

мощнейший удар по той его части, которая воспроизводила и

производила его культуру, его идеалы. Поэтому, будучи ввергнута в

экономический кризис, русская нация оказалась лишена и своего

национального ценностного стержня.

Это «двойное» лишение вызывает у населения чувство фрустрации

и постоянной неудовлетворенности. И, как пишет Сорокин, если мы

имеем дело с цивилизационным кризисом, то огромные материальные и

духовные потери народа будут сопровождаться повышенной внутри- и

внешнеполитической конфликтностью. Однако, на первый взгляд,

политическая ситуация в России относительно спокойная. В первой

половине 1995 года политически инертную часть населения составляли

30-50%, доля готовых к активным политическим действиям не

превышала 7 — 13%.

Тем не менее, при более глубоком анализе российской

внутриполитической ситуации становится очевидна ее скрытая

напряженность, связанная с отчуждением людей от собственности и

труда. Внешняя апатичность россиян — следствие глубокой

фрустрации, разочарования в стратегии так называемого «приобщения

к цивилизованному миру». В течение последних нескольких лет был

принят ряд политических решений, которые большинством населения

воспринимаются как антинародные. Это Беловежское соглашение,

политические уступки странам Запада, чековая приватизация,

либерализация цен.

Вступление же России в Европарламент свидетельствует не

столько о процессе ее интеграции в мировое сообщество, сколько о

бессилии решить свои внутренние проблемы собственными силами,

согласии на дальнейшую политико-экономическую эксплуатацию России

в обмен на кредиты.

Доверие к власти со стороны населения практически полностью

потеряно. Согласно разработанным группой экспертов под

руководством академика Г.В. Осипова показателям политического

риска, допустимая норма отвергающих существующий политический

режим — это 20 — 25%. В России существующую власть отвергают 40%

населения, что говорит о фактической нелигитимности сегодняшней

власти.

Сейчас в стране присутствует скрытая взрывоопасность, чреватая

своей непредсказуемостью, которая может привести не к отдельным

политическим выступлениям, демонстрациям или забастовкам, а к

кровавому бунту в масштабе всей нации.

Следующий симптом цивилизационного кризиса, выделяемый

Сорокиным, — это резкое увеличение преступности. В России этот

признак присутствует налицо.

На сегодня уровень преступности в стране составляет 6 — 6,5

тыс. преступлений на 100 тыс. человек, при том, что в мировой

практике в качестве «критического порога» преступности принята

цифра 5 — 6 тыс. преступлений на 100 тыс. человек. Особенно

высокий рост преступлений наблюдался в 1992 году, когда начался

`jrhbm{i процесс приватизации.

В 1994 году количество преступлений несколько упало, но при

этом по сравнению с 1993 годом возросло количество умышленных

убийств и покушений, а также тяжких умышленных телесных

повреждений. С 1990 по 1994 количество умышленных убийств возросло

более чем в 2 раза, затем оно несколько снизилось. Интересно, что

рост спланированных убийств, когда гомицид становится своего рода

бизнесом, а убийца не питает личной неприязни к жертве, также

выделяется Сорокиным в качестве признака цивилизационного кризиса.

Последние три взаимосвязанных признака цивилизационного

кризиса, о которых писал П.А. Сорокин, — это рост количества

душевно больных, рост суицида и кризис семьи. Каков же уровень

душевного здоровья российского населения 90-х? Разрушение системы

социальных льгот и гарантий, потеря социальной защищенности

сопровождается ростом стрессовых ситуаций и душевных травм,

которые могут перерасти в душевные болезни. С 1990 по 1993 год

число самоубийств увеличилось с 26,4 чел. на 100 тыс. до 36,1. В

то же время в мировой практике высоким признан уровень

самоубийств, превышающий 20 чел. на 100 тыс. чел. По оценкам

специалистов, примерно 25% российского населения нуждается в

психиатрической помощи. Постоянно растет число людей, обращающихся

за консультативно-врачебной помощью к психиатру. Продолжается рост

числа неврозов, депрессий, после которых следующий шаг — попытка

самоубийства.

Кризис семьи в настоящее время проявляется в России в самых

ярких и глубоких формах. В 1997г. на 6 заключаемых брака

приходится четыре развода, наблюдается прогрессирующее падение

рождаемости и упадок родительской любви. Кризис распада семейного

образа жизни обострился до такой степени, что аморализм в России

стал одной из отличительных черт переходного периода.

Таким образом, в России 90-х годов присутствуют практически

все признаки цивилизационного кризиса, о которых говорил Сорокин,

— обеднение в масштабе нации, повышенная внутри- и

внешнеполитическая конфликтность, резкий рост преступности, рост

числа душевнобольных и самоубийств, кризис семьи. Последние 8 лет

— это не просто период радикального социально-экономического и

политического реформирования страны, но болезненного процесса

насильственного перехода от идеационально-идеалистической к

перезревшей чувственной социокультурной системе западного образца.

Таким образом, в условиях образовавшегося после падения

идеалов коммунизма вакуума ценностей идет западная духовная

экспансия, экспансия перезревшей чувственной гедонистической

культуры и социального порядка. Следует отметить, что в Россию

привносится органически не присущая ей система этики, которая

несет в себе «кризисные» черты, то есть не ставит морально-

нормативных преград аномии и девиантности во всех сферах

общественной жизни. «В духовном смысле Америка уже погибла. В

нашем «свободном» обществе каждый имеет право на деградацию. Но

какое право имеют больные заражать здоровых», — вопрошает

американский философ Стивен Лаперуз. Его диагноз оказался на

удивление созвучен вердикту, вынесенному Сорокиным западному

обществу более 50 лет назад в работе «Кризис нашего времени».

Анализ реальной ситуации в нынешней России позволяет сделать

вывод о том, что все попытки насаждения чувственной суперсистемы

западного образца оказались неудачными и в значительной степени

продемонстрировали исчерпанность самой социокультурной

суперсистемы Запада.

Драма сегодняшней России состоит в том, что именно путь

национального развития в рамках сохранения идеалистического по

своей сути социализма мог дать ей материальные и духовные

dnqrhfemh, сопоставимые с достижениями западной цивилизации и

даже превосходящие их. Встав на путь космополитического слепого

копирования, наша страна, увы, обрекла себя на путь невосполнимых

материальных и духовных потерь.

Сегодня в условиях всеобъемлющего кризиса в России, духовного

вакуума и морального нигилизма возникает вопрос — что делать?

Каков путь выхода России из кризиса?

На протяжении многих тысячелетий во времена цивилизационных

кризисов, социальных потрясений, революций и войн, особенно в XIX

веке, ученые и политики были всегда исключительно озабочены

вопросом — с чего надо начинать при необходимости радикальных

изменений курсов социального развития и создания новых типов

общественных отношений — с экономической сферы, политической или

духовной. По поводу этого было написано огромное количество

научных трактатов, книг, социальных проектов, были осуществлены

различные социальные эксперименты. Оставляя за текстом все

выкладки, хочу утверждать на основании анализа теоретических и

практических попыток ответить на вопрос «что делать?» — 1. Любые

изменения в какой-либо одной сфере социума, хотя и необходимы, но

недостаточны для достижения эффективного результата. 2. Изменения

должны происходить одновременно во всех сферах, но начинать надо с

духовной сферы — культурной, идеологической.

Сорокин неоднократно подчеркивал, что в условиях

цивилизационного системного кризиса социума никакие отдельные люди

в области экономики и политики не могут устранить его. По его

мнению, только глобальная ценностная переориентация внутри самого

общества может стать гарантом его стабилизации, дальнейшего

развития и процветания. Вот стратегия поиска реального пути выхода

России из кризиса.

Последние десять лет исторического развития России поставили

её накануне XXI века перед чертой — быть России или не быть. В

наше поистине аполикаптическое время перед Россией встают три

альтернативы: первая — повернуть социокультурный процесс вспять —

назад к «советскому коммунизму»; вторая — продолжить либерально-

демократический курс «реформ» и превращения России в чувственную

социокультурную систему западного образца; третья — создать новую

интегральную культурную суперсистему — идеалистическую по своей

сути, в которой бы идеациональный и чувственный компоненты были бы

гармонично сбалансированы.

Только выбрав третью из альтернатив — Россия обретет заново

свою судьбу, будущее, найдет правильный путь своего развития.

Первая альтернатива — невозможна, вторая — ведет Россию к распаду

и духовной гибели.

Может быть, сейчас мы не можем в деталях сказать — что

необходимо делать для реализации третьей из альтернатив, но зато

очень точно и определенно мы сейчас можем сказать — что не должны

продолжать делать и от чего должны отказаться.

И в заключение мне бы хотелось поставить вопрос: есть ли в

самом российском обществе живительные источники и духовная сила,

способная стать ведущей и выработать этические правила для

функционирования и интеграции основных институтов общества? Есть и

источники, духовная сила. Это — глубочайшие традиции российской

культуры и православной церкви. Это лучшие традиции

социалистической культуры, от которых нельзя отказываться и

отбрасывать. И главная сила — это дух нашего русского народа. Как

гласит старая русская поговорка — «народ не обманешь». Он

обязательно в нужное время скажет свое слово и совершит правильное

историческое действие. Окончательное слово за ним, ибо он и творец

и судья истории.

Бестужев-Лада И.В.,

академик РАО и РАЕН,

президент Академии прогнозирования

(исследований будущего)

ОТ ГЛОБАЛИСТИКИ К АЛЬТЕРНАТИВИСТИКЕ

В

философии истории на протяжении нескольких тысячелетий её

развития сложились три концепции эволюции человечества в прошлом,

настоящем и будущем: регресс, прогресс и циклы, в которых прогресс

попеременно сменяется регрессом, и наоборот. До недавних пор в

различных идеологиях обычно господствовала одна из трех концепций.

Так, индуизм целиком зиждется на концепции бесконечных циклов

регресса от «золотого века» к «железному». Марксизм, напротив, —

на концепции прогресса от первобытнообщинного строя до коммунизма.

Только в последнее время растет понимание равнопорядковости всех

трех концепций, их относительности — в зависимости от критериев,

их взаимосвязанности.

В частности, V-ХХ века христианского летоисчисления можно

считать прогрессом мировой европоцентричной цивилизации на руинах

античной. Долее ХХI века в её настоящем виде она вряд ли

просуществует. Можно считать нарастающим регрессом относительно

предшествовавших сорока тысячелетий «естественного состояния» рода

homo sapiens, полагая древние цивилизации кризисом в этом

процессе. Точно так же те же самые века можно считать очередным

циклом развития цивилизации. Во всяком случае, с эпохи

Возрождения, полагая предшествующее ей тысячелетие эпохой

«антицикла» после крушения античной цивилизации. Смотря как и что

видеть.

Еще один пример. То, что происходит в России и других

республиках бывшего СССР в 1990-х годах, можно считать регрессом с

позиции консерваторов-коммунистов, прогрессом с позиции радикалов-

антикоммунистов. А можно считать очередной, седьмой по счету

попыткой циклического характера выйти из противоестественного,

социально-патологического состояния реализованной утопии

казарменного социализма. Предыдущие шесть попыток имели место в

1921-29, 1956-64, 1966-71, 1979, 1983 и 1985-91 гг.

При этом в каждом цикле различаются стадии прогресса и

регресса. В свою очередь, прогресс или регресс любых масштабов и

продолжительности могут включать в себя по принципу «русской

матрешки» бесконечные ряды циклов различного характера, от

суточных до многотысячелетних.

Концепции прогресса, регресса и циклов — не единственные, на

основе которых можно описывать закономерности развития

человечества. Достаточно конструктивна в данном плане

применительно к социальным процессам концепция «норма —

патология». С этой точки зрения, упомянутое выше «естественное

состояние» рода homo sapiens можно считать нормальным, а

происходящее в последние столетия и особенно десятилетия -

ненормальным, патологическим Точно так же эволюцию человечества в

общем и целом можно считать нормой, а отклонения типа «брачных

коммун», изуверских сект, мафии, «мировой системы социализма» и

т.п. — патологией. В этом смысле все семь перечисленных выше

«перестроек» правильнее называть неудавшимися пока что попытками

нормализовать ненормальное, вернуться от патологии к норме.

Qsyeqrbs~r, как известно, и другие концепции.

Одна из них носит интегральный характер, в значительной мере

объединяя многие типа названных выше. Речь идет о концепции

циклического развития, в структуре циклов которой различаются

последовательно сменяющие друг друга ситуации: нормальная,

проблемная, критическая или кризисная, катастрофическая либо

революционная — в смысле перехода в другое качество. Ввиду

многозначности перечисленных определений, каждое из них требует

пояснения.

Нормальная ситуация отличается уравновешенностью,

сбалансированностью, стабильностью, которые теоретически могут

продолжаться бесконечно долго, но на практике рано или поздно

нарушаются и переходят в скат, дисбаланс, коллапс. Так, нормальная

ситуация для человеческого общества любых масштабов — от

глобального до регионального и локального — зиждется на примерно

двух десятках балансов, начиная с топливно-энергетического,

материально-сырьевого, продовольственного, транспортного,

торгового и кончая экологическим, демографическим, социокультурным

и др. На протяжении десятков тысячелетий существования рода

человеческого те или иные балансы — а иногда и все разом —

периодически нарушались, затем восстанавливались на новом уровне и

в новом качестве. На протяжении последних пяти веков эти балансы в

очередной раз стали все сильнее разрушаться по нарастающей, и во

второй половине истекающего столетия превратились в

катастрофически нарастающие дисбалансы. Этот процесс не может

продолжаться не то что вечно, но вообще долее нескольких

десятилетий. Затем центробежные силы неизбежно разнесут в прах

«пошедшую вразнос» систему. Однако до сих пор все еще остается

возможность вернуться к нормальной ситуации восстановленных

балансов в форме цивилизации, альтернативной существующей, т.е.

качественно отличающейся от неё.

Как только баланс или система балансов нарушается — нормальная

ситуация переходит в проблемную, понимая в данном случае под

проблемой определенное противоречие, разрыв между должным и сущим,

желательным и действительным. Однако само по себе назревание

проблемы — тоже в известном смысле норма. Дело в том, что

совершенно «беспроблемного» состояния общества практически не

бывает, а близкое к нему свидетельствует лишь о крайней степени

стагнации, когда отсутствуют какие-либо стимулы не то что к

развитию, но даже просто к функционированию. В этом смысле

проблема как стимул к функционированию, развитию играет важную

конструктивную роль. Важно лишь, чтобы проблема была скорее

осознана и возможно оптимально решена. Иными словами, требуется

возможно скорее перевести проблемную ситуацию обратно в

нормальную, понимая, что тут же возникнут новые проблемы —

желательно более высокого уровня — и что они, в свою очередь,

должны быть снова оптимально решены.

Если проблема по каким-либо причинам не решается или решается

неудовлетворительно, неоптимально, либо решение её затягивается —

проблемная ситуация столь же закономерно перерастает в

критическую. Кризис — это переломный момент, когда ситуационный

процесс еще обратим. Правда, чем запущеннее и глубже кризис, — тем

труднее «повернуть ситуацию вспять». Но такая возможность в

принципе всегда остается, и это чрезвычайно важно для управления,

для его ультима рацио, «последнего решения».

Наконец, если кризис не преодолен, — ситуация перерастает в

катастрофическую, когда система гибнет, либо в революционную,

когда совершается переход в качественно новое состояние. В обоих

случаях предполагается установление совершенно иной системы — и

цикл начинается сначала.

Цикл «норма — проблема — кризис — катастрофа либо революция —

норма» имеет, по нашему мнению, не только онтологическое значение,

но и гносеологическую ценность, позволяя анализировать,

диагнозировать и прогнозировать течение социальных процессов более

основательно и конструктивно, в смысле обоснования целевых,

предплановых программных, плановых, постплановых программных,

проектных и текущих управленческих решений.

Сошлемся, в качестве примера, на последние данные современных

исследований будущего.

По некоторым авторитетным концепциям современной научной

прогностики, существующая мировая цивилизация обречена. Она вряд

ли переживет в своем настоящем виде ХХI век — да и то ценой

мучительной гибели нескольких миллиардов человек — потому что

неспособна к самосохранению, к устойчивому развитию из-за

нарастающих дисбалансов, о которых упоминалось выше.

В частности, не может долее нескольких десятилетий удваиваться

каждые несколько лет производство и потребление энергии. В

отношении тепловой энергетики это неизбежно приведет к

необратимости загрязнения окружающей cреды. В отношении атомной

энергетики — к нарастанию «чернобыльского синдрома» в результате

диверсии или военных действий по ходу непрекращающихся «малых

войн», не говоря уже о головоломной проблеме захоронения отходов

атомного оружия. Планета не может выдержать и удвоение каждые

несколько десятилетий числа людей на земле, как это имело место в

ХХ веке, — точно так же, как и начавшегося процесса депопуляции-

выморочности, характерного для многих развитых стран мира.

Наконец, безусловно чревато катастрофой состояние мировой

культуры, находящее ныне свое наиболее острое выражение в «разрыве

поколений» и аннигиляции культуры при её столкновении с

воинственно-наступающей «антикультурой».

Сказанным не исчерпываются глобальные проблемы современности.

Имеется в виду также гонка вооружений, которая ныне свелась к

опасности попадания оружия массового поражения — ядерного,

химического и бактериологического — в руки тоталитарных,

изуверских и мафиозных структур. Растет разрыв между богатым миром

развитых стран и бедным миром отсталых стран, где каждый третий —

без постоянной работы или вообще без работы и где ему прямая

дорога — к упомянутым выше тоталитарным, изуверским и мафиозным

структурам, овладевающим оружием массового поражения. И это не

говоря уже о разливающемся половодье преступности, о надвигающейся

на человечество лавине сильнодействующих наркотиков, которые

нетрудно будет производить в любой домашней лаборатории, о

нарастающем подрыве самого генофонда человечества.

Перечень глобальных проблем современности нетрудно продолжить,

но главное заключается в том, что обыденным и бюрократическим

общественным сознанием на уровне широких кругов мировой

общественности и сферы социального управления эти проблемы все еще

не осознаны как нарастающая глобальная проблемная ситуация. Хотя

на уровне научного осознания серьезности проблем в данном

отношении за последние 30 лет сделано немало. При всем том, факт

остается фактом: практически не сделано почти ничего, чтобы не

допустить перерастания глобальной проблемной ситуации в

критическую. Первых признаков наступающего кризиса, когда еще

возможно нормализовать ситуацию, вполне достаточно. Но сам кризис

еще не наступил, и это сохраняет соблазн «проскочить на авось»,

что усиливает опасность катастрофического исхода.

В научном сознании пути нормализации ситуации к настоящему

времени более или менее прояснены. Они видятся, как уже

говорилось, в переходе к альтернативной цивилизации, способной

успешно разрешить глобальные проблемы современности. Важнейшие

j`weqrbemm{e показатели такой цивилизации: «низкая энергетика» —

опора, в основном, на возобновляющиеся, экологически чистые

источники энергии — Солнце, вода, ветер и т.д.; «устойчивое

развитие» — в смысле возможно более полного восстановления всех

глобальных балансов, начиная с демографического; «демилитаризация»

— всеобщее и полное разоружение; «экологизация жизни» — подчинение

всех жизненных критериев, начиная с экономического, одному —

сохранности природы; наконец, «гуманизация образования и культуры»

— в смысле преодоления гибельного для человечества «разрыва

поколений» и еще более гибельной «антикультуры».

Это подразумевает максимальное развитие ресурсо- и

энергосберегающих технологий производства и потребления, в том

числе максимальную теплоизоляцию жилых, общественных и

производственных зданий, а также минимизацию энергозатрат на

удовлетворение любых псевдопотребностей, плюс минимизацию

моторного транспорта при пешеходной доступности мест работы,

покупок и развлечений. Наконец, радикальную переориентацию системы

общечеловеческих ценностей на нормальное воспроизводство поколений

— особенно по качественным параметрам — на физическое и духовное

благосостояние человека, на высокосодержательный, творческий труд

и досуг, всестороннее развитие личности, на спасение вида homo

sapiens путем спасения гибнущей земной флоры и фауны.

Понятно, центральной научной и политической — как

теоретической, так и практической — проблемой в данном плане

становится проблема оптимального перехода от существующей

цивилизации к альтернативной, с соответствующими прикладными

выводами для теории и практики управления социальными процессами

на глобальном, региональном и локальном уровнях. Предварительное

изучение названной проблемы показывает, что ключевой

методологической задачей в данном плане является дифференциация

возможных путей перехода от одной цивилизации к другой. Ясно, что

эти пути могут и должны быть различными для развивающихся и

развитых стран мира, даже для отдельных однотипных групп тех и

других стран, даже для отдельных регионов наиболее крупных стран.

В выборе оптимального пути немаловажную роль сыграет научное

наследие Питирима Сорокина, богатство его идей, устремленных в

будущее.

Медведев В.А.,

чл.-корр. РАН

АКТУАЛЬНОСТЬ ВОЗЗРЕНИЙ

ПИТИРИМА СОРОКИНА

НА ГЛАВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

О

бращение к трудам Питирима Сорокина, соприкосновение с его

социологией оставляют неизгладимое впечатление. Поражает сочетание

энциклопедичности познаний в области истории общества и культуры с

острым чувством современности, скрупулезного анализа

социологических явлений с научной интуицией, даром обобщения

автора, глубины и фундаментальности, оригинальности и самобытности

мышления с ясностью, незамутненностью изложения, блестящим

литературным стилем. Особо заслуживает быть отмеченным неприятие

автором конформизма, приспособления к интересам сильных мира сего,

непредвзятость научных выводов и результатов.

Социология Питирима Сорокина — уникальное явление в науке XX

столетия. Если говорить о ее месте в развитии мирового

обществоведения, то, несомненно, Сорокин — и предтеча, и, по

меньшей мере, один из главных творцов новой парадигмы

обществоведения, связанной с идеей формирования новой цивилизации,

означающей глубочайший поворот в общественном развитии. Вне этой

идеи нельзя понять ни глобальных процессов, ни проблем современной

России, переживающей глубокий кризис и бьющейся в поисках выхода

из него. Взгляды Сорокина, высказанные им в основном в середине XX

века, сохраняют свою актуальность и сегодня, на пороге нового

столетия.

Мысль о формировании качественно новой цивилизации довольно

отчетливо проступает у Сорокина в его концепции трех

социокультурных типов: чувственном, идеациональном и интегральном,

в смене которых вращалась история человечества на протяжении свыше

тысячелетия. Не думаю, что это исчерпывающая и самодостаточная

теория общественного развития. Не нахожу и у самого Сорокина

претензии его теории на такую роль. Но не вызывает сомнений, что

предложенная Сорокиным систематизация социокультурных типов

общественного строя и периодизация истории на их основе отражают

реальные моменты общественного развития, особенно в

социокультурном и морально-психологическом аспектах.

В этой связи можно сослаться на блестящий социологический

анализ кризиса современного капитализма, по терминологии Сорокина,

как процесса дезинтеграции чувственного социокультурного типа.

Правда, при этом невольно допускается не то чтобы идеализация, но

некоторая реабилитация капитализма XIX века, который

противопоставляется разлагающемуся социально-культурному типу

чувственного общества. Но зовет Сорокин не назад в XIX век, а

вперед — к интегральному социокультурному типу, в котором без

труда просматриваются контуры новой нарождающейся цивилизации. «В

основании нового социополитического строя, — пишет П.Сорокин, —

будет лежать современное научное знание и аккумулированная

мудрость человечества; этот строй воодушевляется не «борьбой за

существование и взаимным соперничеством», как в значительной

степени были мотивированы договорный, тоталитарный и

олигархический строй, но духом всеобщей дружбы, симпатии и

неэгоистической любви с взаимной помощью, подразумевающей такие

nrmnxemh; [1. C.75].

Сорокин считает, и не без основания, что страны Запада уже к

тому времени далеко продвинулись по этому пути. Он отмечает, что

во всех евро-американских странах, включая Соединенные Штаты,

полнокровная капиталистическая или свободно предпринимательская

система экономики превратилась лишь в один из секторов экономики

этих стран, причем не всегда главный. А вот наши радикал-либералы,

капитализаторы считают, что надо вернуться к капитализму, с

которым они … отождествляют страны Запада. Кто здесь более прав? Я

думаю, что более прав Питирим Сорокин с его всесторонней

аргументацией своих выводов.

Идея формирования новой цивилизации лежит и в основе диагноза

и прогноза отношений между Востоком и Западом, данных Питиримом

Сорокиным. Он детально анализирует процесс перемещения творческого

лидерства человечества из Европы и европейского Запада в более

обширный район Тихого океана и Атлантики. «Творческое лидерство

Запада, который евроамериканские народы монополизировали в течение

последних пяти столетий, — считает ученый, — подходит к концу.

...В дальнейшем в великих спектаклях истории будет не просто одна

евроамериканская звезда, но несколько звезд Индии, Китая, Японии,

России, арабских стран и других культур и народов» (Там же. С.94).

Опираясь на конкретные данные, Сорокин уверенно развивает идею о

перемещении эпицентра мировой истории в район Тихого океана,

высказанную его предшественниками, в том числе Марксом. Но и

здесь, верный самому себе, Сорокин утверждает, что будущее

принадлежит не лидерству одной из культур, а гармоничному

соединению элементов великих культур Запада и Востока.

К числу крупнейших научных достижений Питирима Сорокина,

безусловно, принадлежит теория конвергенции двух систем, которую

он подробно обосновывает на сравнительном историческом анализе

опыта США и СССР. Тем самым прогноз на будущее, связанный с

переходом к интегральному социокультурному типу, был дополнен

развернутыми представлениями о механизме этого перехода путем

сближения двух социальных систем и формирования нового типа

общества на основе соединения элементов того и другого. В условиях

острейшей конфронтации на мировой арене это была смелая, можно

сказать, ошеломляющая постановка вопроса, идущая по существу

вразрез с официальной идеологией как того, так и другого из

враждующих блоков.

Это позволяет нам еще раз оценить объективность и высокие

моральные качества ученого, его абсолютное неприятие любого

конформизма, стремление формулировать научные выводы так, как они

вытекают из объективного анализа. Не уничтожение и не отбрасывание

социализма, а сближение с ним, не уничтожение капитализма, а

использование его опыта — таков вывод Питирима Сорокина, который

был для своего времени чрезвычайно смелым и неожиданным. Не

случайно эта концепция оказала огромное влияние на общественное

сознание и на общественную мысль во всем мире, в том числе и в

России. Достаточно напомнить, что ее приверженцем в России стал

академик А.Д. Сахаров.

Концепция конвергенции отнюдь не мертва и сегодня, как это

вытекает из логики тех, кто считает, что социализм уже повержен, и

вроде бы говорить о какой-то конвергенции не приходится: нет

социализма — нет проблемы. Но ушел в прошлое не социализм, а

попытка его уродливого, извращенного воплощения. Как общественно-

политическое движение, как система определенных ценностей и

ориентаций, как реальная общественная практика он и сегодня

существует и действует, оказывает огромное влияние на современные

трансформационные процессы.

Питирим Сорокин был противником советской власти и советского

qnvh`khgl`. И для этого у него не меньше оснований, чем у таких

критиков социализма, как, например, его современники Хайек или

Мизес. Но, сопоставляя сравнительный анализ двух систем у Сорокина

с рассуждениями на ту же тему у этих апостолов

антисоциалистического либерализма, убеждаешься, насколько плоски,

односторонни и идеологически ангажированы их аргументы в защиту

капитализма и ниспровержения социализма, и насколько конкретны,

объективны и беспристрастны суждения Сорокина.

Критический анализ советской действительности, данный

Сорокиным под углом теории конвергенции двух систем, разительно

отличается и от писаний многих нынешних российских авторов,

перечеркивающих полностью советскую историю, противоречивый,

неоднозначный советский опыт и старающихся тем самым дать

обоснование для либерал-радикальной политики тотального разрушения

и устранения без разбора всей прежней системы вместо трансформации

ее с учетом реальных потребностей и условий развития общества,

перспективы становления новой цивилизации.

Или возьмите вопрос о государстве. У Сорокина чрезвычайно

интересна и, с моей точки зрения, плодотворна постановка этого

вопроса. Он считает, что колебания сравнительной роли государства

и рыночных свобод исторически конкретны и зависят от состояния

общества. Когда общество находится в кризисе, независимо от его

причин, роль государства объективно усиливается. Когда оно

приходит в нормальное состояние, надобность в регулирующей роли

государства ослабевает. У нас же все наоборот. В период глубокого

кризиса выдвинули и начали практически осуществлять формулу

минимизации экономической роли государства. Точнее сказать, в годы

шоковых реформ была минимизирована положительная роль государства,

но одновременно максимизированы разрушительные полукриминальные

функции госаппарата.

При чтении Питирима Сорокина возникает чувство неловкости,

досады и угрызения совести, когда вспоминаешь, как в течение

длительного времени у нас в стране клеймили Питирима Сорокина как

апологета капитализма, прислужника буржуазии, даже не пытаясь

вникнуть по существу в его доводы и аргументы.

Конечно, к зарождению новой парадигмы обществоведения

причастен не один Питирим Сорокин. Идея современного

общецивилизационного поворота в развитии человечества в той или

иной степени, в том или ином аспекте присутствует и во многих

других современных теориях общественного развития. В их числе

социально-экономические теории народного капитализма, государства

всеобщего благосостояния, нового человека, социально-

технологические концепции постиндустриального, информационного,

компьютерного общества, устойчивого развития и т.д.

У многих авторов, в том числе российских, развивается мысль о

том, что формирование нового общества происходит не только путем

наследования того, что заключено лучшего и эффективного в старых

системах, но и на основе резкого возрастания роли

общецивилизационных достижений и ценностей, возникновения

качественно новых структур, институтов и норм социально-

экономического поведения. Эта мысль в общей форме высказана и

Сорокиным: «Возникающий интегральный строй, — пишет он, — в своем

полном развитии не будет, вероятно, простой эклектичной смесью

специфических особенностей обоих типов, но объединенный системой

интегральных культурных ценностей, социальных институтов и

интегрального типа личности, существенно отличных от

капиталистического и коммунистического образцов» [1. С.116]. К

сожалению, приведенное соображение не получило развития у самого

Питирима Сорокина и открывает новое поле для научного поиска.

Для России все эти проблемы сейчас приобрели исключительную

nqrpnrs и жизненно важное значение, ибо только на основе их

решения можно найти выход из нынешнего общественно-политического

кризиса и в конечном счете приобщиться к общемировым процессам, не

утрачивая своей национальной идентичности.

ЛИТЕРАТУРА

1. Сорокин П.А. Главные тенденции нашего времени. М.: Наука, 1997.

Осипов Ю.М.,

д.э.н., проф., акад. РАЕН

ГЛАВНЫЕ ПРИБЛИЖЕНИЯ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

П.

Сорокин — бесспорно чувствующий время времяписатель. Нельзя

сказать, что он проник во время, т. е. в историю, ибо он более

социолог, чем философ, не столько сущностновед, сколько

феноменолог, но на уровне феноменоистории он смог узреть то, мимо

чего проходит подавляющее большинство обществоведов и

человековедов. Сорокин полон обоснованного исторического

беспокойства, фиксируя жесткую правду пессимизма, но не

ограничиваясь этой фиксацией, старается уловить и оптимистический

образ возможного бытия человечества. Сорокин чувствует вселенскую

катастрофу, ее дискурсивно показывает, пусть и фрагментарно, не

может избавиться от факта ее настойчивого приближения, но... любя

человечество, желает ему счастья, конечно, призрачного, заклиная

избежать физического самоуничтожения в огне термоядерной (или

какой-либо подобной) войны. Сорокин уходит так или иначе от той

страшной фиксации, что катастрофа восходит не к средствам

уничтожения человека, а к тому самому «само», которое предшествует

слову «уничтожение». Дело не в войне, ибо война лишь орудие

уничтожения, тут все сложнее и не так — дело в самом человеке, эту

войну вызывающем; но и это еще не все, далеко не все — дело вообще

не в войне, ибо человек успешно погибает и без войны.

Так погибает или не погибает человек? Можно ли исповедовать

хотя бы в небольшой мере исторический оптимизм? Каковы они —

главные приближения времени?

П. Сорокин абсолютно прав, говоря о деградации западной

цивилизации. Эта так называемая возвышающаяся цивилизация,

открытая для любых человеческих «либидо», успешно доказала, что

полезность и здравый смысл отнюдь не гарантируют от

самоуничтожения человека, причем вовсе не от войн и болезней, а от

разрушения человеческого в человеке, если не сказать более точно —

божественного в человеке. Эта же прогрессивная (технически) и

вовсе не прогрессивная (человечески) цивилизация показала, как

надо создавать глобальные проблемы для всего человечества, не

показав, однако, как их надо решать. И еще: эта очень уж

«разумная» (умственная) цивилизация, претендующая на водительство

всем миром, потрясающе эффективно доказывает, как не надо

управлять человечеством и его жизнью. Выходит, что основной знак

современности, во всяком случае, лежащий на поверхности и

мельтешащий тут и там, знак в основе своей ложный. Сорокин это

достаточно показал, говоря о достижениях западной цивилизации. Не

надо быть глубокомысленным философом, чтобы разглядеть истинное

значение таких знаков, если не знамений, как телереклама, шоу-

бизнес, вторичные ценные бумаги, массовая адвокатура,

развлекательно-тестовое образование, примитивный международный

язык, поп-музыка, клонирование или абстрактное искусство.

Можно ли человечеству двигаться по пути, указанному западной

цивилизацией, да еще и под ее водительством? Похоже, что нельзя.

Но как выполнить это «нельзя», как превратить в другое «можно»?

Сорокин видит (даже немножко про-видит) решение в вызревании

интегральной цивилизации, способной вобрать в себя все лучшее, как

принято упрощенно говорить, от Запада и Востока, т. е. от Запада и

nqr`k|mncn мира, им — этим Западом — отрицаемого, эксплуатируемого

и презираемого. Что-то не очень верится в такой синтез, хотя на

поверхностном уровне только о нем и возможно, по-видимому,

говорить. Конвергенция — спасительное решение, но, увы!, на

словах.

Нет, мы не отрицаем некоторого взаимопроникновения разных

цивилизаций друг в друга, как известного их движения и во что-то

общее, скорее, правда, призрачное, чем реальное. Но можно ли

принять конвергенцию за истинную и явно потребную возможность?

И вот тут нам полезно задуматься над возможностями самого

человеческого разума. Возможно ли разумно начертать (даже угадать)

разумные пути человечества, не говоря уже о том, чтобы разумно

двинуть непокорное человечество по этим разумным путям? Пусть

каждый в меру своего разумения отвечает на этот вопрос, но наш

ответ, к сожалению, отрицателен. Относительный разум,

располагающий весьма туманными и отрывочными знаниями о мире и о

себе, основательно запутывающийся в собственных измышлениях,

неуверенно бредущий по краю бездны, вздыбленный и отчаявшийся,

обессмысленный и обезумевший... что может этот самый разум

предложить человеку и человечеству, кроме неправды, да еще и

призрачной?

П. Сорокин недаром подмечает ограниченность человеческого

разума и так называемого разумного познания. И самым истинным

знанием почитает как раз знание... откровенческое, приходящее

человеку неизвестно откуда и непонятно когда. Не исследование, а

озарение, не выработка знания, а его таинственное получение,

причем никогда не полное, не абсолютное. Почему так, мы достоверно

не знаем, но так, а не иначе. Что же, какому-то человеку может что-

то и открыться по поводу будущего человечества — хорошее или

плохое, да кто ж ему поверит, тем более, кто за ним пойдет...

просто так, по велению разума?

Выходит, что не только разумно-исследовательское знание о

будущем («научный прогноз»), но и духовно-откровенческое знание

ничего особенного для человечества не значит: первое скорее ложно

по немощности, второе, может, и истинно, но вовсе не убедительно.

Знанием никто руководствоваться не собирается.

А элиты? Есть же знаниевые элиты, к тому же уважающие

традиции, писания, откровения?

Что ж, может, и есть, но, во-первых, что-то их не видно, во-

вторых, что-то не чувствуется их водительство, разумеется, в

позитивном, а не в негативном аспекте. Негатива вполне достаточно,

тогда это не элиты, а антиэлиты, имеющие иные цели, к примеру, то

же самоуничтожение человечества.

Разум вообще тут не при чем, во всяком случае, мало при чем.

Помимо разума есть просто жизнь, которая далеко не так разумна,

как это обычно кажется сциентизированному уму. Не все

действительное разумно, как и не все разумное действительно.

Гегель, пожалуй, грубо исказил представление о жизни. Нельзя на

человека переносить механико-детерминистские постулаты, даже

объявляя их диалектическими (диалектика от механики не спасает).

Первична в жизни — жизнь, а не разум. Мы ничего особенно нового не

говорим, ибо мы вовсе не первые это ощущаем. И Сорокин это

понимает, высказываясь о главных тенденциях времени очень

осторожно.

Проекты будущего у элит, конечно, есть. Но это ничего не

значит. Одно непредвиденное, а может, и очень хорошо предвиденное,

событие может все резко изменить (эффект Моники Левински), а

выполнение проекта всегда бывает, во-первых, неполным, во-вторых,

искаженным, в-третьих, ущербным, в-четвертых, совсем не таким,

каким было задумано, в-пятых, все более уязвимым по мере

pe`khg`vhh (чем ближе к цели, тем цель «другее»). Решать в

конечном итоге будут не проекты, а жизнь, в которой проекты

участвуют, но не определяют. Сотрудничество, взаимопонимание и

взаимопомощь, как и Любовь, не говоря уж об альтруизме, конечно,

есть и будут, но... далеко не в достаточном избытке. Скорее все-

таки больше зла, чем добра, а потому утопии невозможны, причем

любые — счастливые и несчастные. Возможны только реалии, которых

человек знать не может и не должен, как возможны и процессы-

события, которые будут вершиться человеком, но над которыми

человек не властен.

Впереди в глобальном плане — неизвестность. Умом будущее не

понять. Что-то можно высветить, более откровенчески, чем разумно.

Но это для общего человеческого дела мало что значит. Никто и

никогда не откажется от себя. Поэтому творение человеком жизни

более объективно-случайно, чем субъективно-закономерно. А в плане

катастрофы, в том числе и вселенской, можно сказать лишь, что она

вероятней некатастрофы, ибо человечество живет и «развивается»

через и посредством катастроф, а не наоборот, да и мы все живем

сегодня в контексте катастрофы — разве не так?

Каковы же они, главные приближения нашего времени? О

технических приближениях говорить много не надо, хотя и непонятно,

зачем, к примеру, такие скоростные и глобальные средства

коммуникаций... что, собственно, человек человеку собирается

сокровенного сообщить, разве лишь поделиться впечатлениями о Кока-

Коле? Вряд ли стоит говорить много об экологическом,

народонаселенческом, урбанистическом или военно-уничтожительном

приближениях. Нас волнует другое, даже не этика и религия, даже не

нравственность. Нас волнует иное: состояние и метасмысл бытия. И

чтобы уловить приближения, полезно взглянуть на нынешнюю Россию,

ни с того ни с сего рухнувшую в бездну — бездну абсурда. И это при

конвергенции и под водительством Запада. Нет смысла формулировать

приближения и их перечислять, загибая пальцы, а лучше постараться

прочувствовать этот образ — сегодняшнюю и завтрашнюю Россию.

Что ж тогда, Россия моделирует мир? И нет, и да. Мир, конечно,

не Россия, а потому у него достаточно и своих мотивов устремиться

в бездну, как не лишены этих мотивов не одни Хуссейны, но и те же

США, Китай, Япония или Норвегия. Нет, Россия, может, и не

моделирует мир, но не обратить внимания на возможность такого

моделирования нельзя. Доживи П. Сорокин до сего дня, да погляди на

действие международных миротворческих сил, да посети невзначай

нынешнюю, готовую развалиться, Россию, как бы он посмотрел на

будущее мира, конвергенцию и интегральную цивилизацию? Как?..

Демиденко Э.С.,

д.ф.н., проф. Брянского государственного

педагогического университета

ВЕЛИКИЙ ПЕРЕХОД И СОЦИОКУЛЬТУРНОЕ БУДУЩЕЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА: ИДЕАЛ И

РЕАЛЬНОСТЬ

С

егодня, когда мы пытаемся осмыслить сложный и динамичный мир нашей

планеты, человеческого общества, мы обращаемся к трудам Питирима

Сорокина, сверяем свои наблюдения и исследования с его

теоретическими построениями и выводами, в чем-то с ним соглашаясь

и принимая лучшие его идеи социокультурной динамики, а в чем-то

уходим дальше, поскольку жизнь дает нам новые факты для обобщений.

Так или иначе, мы интеллектуально вырастаем на могучих плечах

гигантов, чтобы затем подставить и свои плечи для дальнейшего

развития и возвышения человечества. П.Сорокин верил в «новый

нарождающийся социокультурный строй», способный «обеспечить

добровольное объединение религии, философии, науки, этики и

изящных искусств в одну интегрированную систему высших ценностей

Истины, Добра и Красоты» [1. C.64], и не его вина в том, что

человечество не способно пока построить такое интегральное

общество и, раздираемое далеко не альтруистическими действиями,

идет, похоже, к печальному концу своей истории.

Другой мыслитель, американский футуролог Герман Кан, уже более

точно уловил современные тенденции глобализации, динамику

общественного развития и в этой динамике, замешанной на

революционных сдвигах и переворотах, увидел Великий переход

человечества (XIX-XXII века) от аграрного через индустриальное к

постиндустриальному обществу. Все революционные и иные

качественные сдвиги укладываются у него в понятие Великого

перехода, за которым наступит для всей планеты период стабилизации

после ошеломляющих модернизаций человеческой жизни. И опять же,

это будущее общество, измеряемое нынешним американским лидерством

и американской мечтой, грезилось ему как грядущий экономический,

политический и социальный подъем [2. C.169]. Перестраивающийся

человеческий мир, считают многие социологи вслед за Г.Каном,

обретет самого себя в завершенном постиндустриальном обществе,

которое принесет всем землянам блага.

И мы не должны сетовать ни на Питирима Сорокина, ни на Германа

Кана, хотя развивающаяся по своим законам действительность

преподносит нам нечто иное. Разумным и добрым людям, влюбленным в

своих собратьев, очень хотелось, чтобы мир состоял из таких же

альтруистов, какими являются и они сами.

Но факты упорно нам говорят, что мир земной идет совсем иным

путем и путь этот не так гладок. В последние десятилетия XX века

мы наблюдаем галопирующий динамизм общественного развития, и

становится заодно ясно, что этот переход находится не только и не

столько в границах самого социума, сколько в границах планеты

Земля, на которой еще несколько веков назад стояли практически

нерушимыми биосфера и традиционное, по сути своей аграрное,

общество. Подвижки в длительной истории человечества были

настолько малозаметны, что казалось: мир создан Богом (или

природой) раз и на веки веков.

Коренным образом положение в мире начало меняться начиная с

промышленной революции второй половины XVIII века и

hmdsqrph`khg`vhh Запада, а затем индустриализации и урбанизации во

многих других регионах планеты. В определенной мере за точку

отсчета динамично нарастающих изменений мы можем принять 1800 г.,

когда в мире насчитывалось всего 5 % городских жителей и мировое

сообщество стало переходить на путь техногенного прогресса. За 6-7

тысяч лет развития аграрных цивилизаций, концентрировавшихся

вокруг возникших городов, городское население росло крайне

медленно — менее 1 % в тысячелетие, тогда как за два века (XIX-XX)

оно поднялось до 51,5 %.

Что же послужило основой для такого колоссального рывка в

развитии человечества? Анализ показывает — коренная смена

характера производительных сил. В земледельческом обществе

развитие происходило на основе медленного прогресса биологических

производительных сил — человека и животных. В 1800 г. на их долю

приходилось 98 % всех выполняемых в мире работ, а на долю техники

— всего 2 %. Через два столетия пропорции поменялись местами.

Сейчас на долю человека и животных приходится менее 2 % всех

выполняемых в мире работ, хотя большая часть человечества занята

еще ручным трудом. Неимоверно выросли объемы переработки предметов

труда машино-техникой. Хотя в целом мир идет к вытеснению ручного

(мускульного) труда машинным, сегодня в мире прочно утвердились

две основные составляющие производительных сил: 1) интеллект

человека (наука) и 2) онаученная техника. Мы можем объединить это

одним словом — наукотехника.

Новые производительные силы позволили достаточно быстро

наращивать богатства общества, удовлетворять индивидуальные и

общественные потребности, формировать искусственный мир,

искусственную инфраструктуру человеческой жизнедеятельности. По

оценкам специалистов, только в XX веке число богатых и зажиточных,

социально удовлетворенных людей возросло с 1 % до 45 %,или в

абсолютных числах (с учетом роста населения планеты) — примерно в

200 раз. Именно XX век открыл не только возможности удовлетворения

былых потребностей, но и создал новые, особенно социально-

культурные, так называемые цивилизованные потребности и интересы.

Рост этих потребностей и их удовлетворение характерно прежде всего

для индустриально развитых стран. Именно наукотехника позволила,

по некоторым расчетам, взять из недр Земли за 50 последних лет в 4

раза больше минерально-сырьевых ресурсов, чем за 10 тысяч лет

существования аграрного (традиционного) общества на планете.

За последние два столетия сильно разрослась и техносфера. О ее

росте можно судить по увеличению численности горожан. Если за два

столетия население планеты увеличилось примерно в 6 раз, то число

горожан почти в 70 раз. Сейчас в мире более 3 млрд. горожан, а два

столетия назад их было меньше 0,05 млрд. К тому же нужно учесть,

что объем техносферы на каждого жителя Земли увеличился в десятки

раз, а в индустриально развитых странах — в сотни. При этом не

следует упускать из виду, что техносфера сложилась практически за

последние четыре-пять десятилетий: еще в 1950 г. горожан было в 4

раза меньше, чем сейчас.

В границах планеты Земля происходит еще одно явление, которое

имеет решающее значение для ее судеб. Человечество рождено

биосферой и развивалось по природно-биосферным законам. В XX веке

в действии последних происходит переворот: теперь закономерности

(и потребности) социума, а точнее уже метасоциума, диктуют логику

развития не только общества, но и самой биосферы, разрушая и

подчиняя ее человеческому эгоизму. Ради удовлетворения

потребностей человечество нарушило или уничтожило 2/3 экосистем и

лесного покрова планеты, более половины плодородных земель от тех,

которые были когда-то на планете. Только в XX веке «проедена» и

уничтожена треть гумусного слоя Земли. Становится ясно, что

reumnqtep` (как часть ноосферы) приходит на замену биосфере,

разрушая ее. Вместо мира природного человечество утверждает мир

искусственный, который трансформирует и биосферу, и самого

человека, породившего этот «комфортный мир». Искусственным

становится не только предметный мир, но и мир биоприроды — от

полевых злаковых растений до комнатных цветов, а на очереди —

творение мира животного. При таких темпах преобразований через два

столетия от дикой, биосферной природы останется только ее

отдаленное эхо. Природотворчество, которое миллионы и миллионы лет

принадлежало биосфере, переходит в человеческие руки, а для

поддержания уже ноосферной биоприроды нужна специальная, опять же

техническая, искусственная инфраструктура.

Отрыв от природы и разрастание техносферы, многие другие новые

факторы начинают активно воздействовать на человеческий организм.

На первых порах социологи отмечали изменение образа жизни людей —

на смену сельскому приходил городской (урбанистический), но

проживание в новых условиях привело и к заметной потере здоровья,

развитию городских болезней: сердечно-сосудистых, онкологических,

аллергических, психических, а в последние десятилетия — СПИДа и

СПИНа.

Исследователи в своем большинстве просто не замечают (или не

хотят замечать) начавшуюся и весьма заметную деградацию

биосферного человека. Многим кажется, что с преодолением

антропогенных загрязнений все встанет на свои места. Уповают и на

то, что новая медицина решит медицинские проблемы, хотя здоровье

человека зависит от нее не более чем на 20-25 %. Марвин Минский

даже предсказывает (и не только он один) «биологическое

бессмертие» человека на основе клонирования и замены отдельных

органов человека, выращенных клонированием из клеток своего же

организма. Факты же говорят о другом: резко сокращаются детородные

функции мужчин и женщин, растут импотенция и фригидность,

бесплодные браки и многое другое. Разрушаются органы чувств,

особенно зрение и слух. Разрыв человека с природой не проходит для

него бесследно. Резкое ухудшение восприятия мира органами чувств и

взлет рационального мышления подводят человека техногенной

цивилизации к «бесчувственному киборгу». В XX столетии выработка

спермы у мужчин снизилась примерно на 60 % и в 3-4 раза

уменьшилось число активных сперматозоидов; в индустриально

развитых странах четыре пятых женщин не могут вскормить

родившегося ребенка своим молоком, прибегают к смесям, рождение

детей посредством кесарева сечения становится нормой для

изменяющегося и ослабевающего женского организма.

В последние десятилетия наблюдается активный процесс

интеграции человека и техносферы, человека и техники, в целом

биожизни с техносферой. И данная интеграция идет не только на

внешнем уровне, но она затрагивает и внутреннее телесное и

духовное содержание человека. То, что четверть женщин в развитых

индустриальных странах делает операции на груди, «вшивает»

силиконовые и иные «подушки» ради красоты — небольшое, но яркое

свидетельство этого. Самые серьезные последствия такой интеграции

начнут ощущаться при дальнейшем ухудшении здоровья, разрушении

важнейших человеческих органов и замене их искусственными. Уже

сейчас нарастает поток искусственных зубов, слуховых аппаратов,

почек, кожи, сердец, а на подходе уже и голубая кровь.

Особенно сильно скажется интеграция человека с кибернетической

техникой как при замещении отдельных частей тела (рук, ног), так и

человеческого мозга с миром искусственного интеллекта. Уже сейчас

английский кибернетик Уорвик проводит свои опыты на себе, вшивая

разнообразные чипы в тело, с целью последующего распространения на

других людей. И желающих, несомненно, найдется немало, особенно

qpedh тех, кто стремится преуспеть в этом мире.

Американские ученые А. Болонкин и Х. Моравек предсказывают

появление уже в первых двух столетиях третьего тысячелетия

киборга, который сможет, как более совершенное существо, вытеснить

и человека. Но этот процесс, скорее всего, пойдет по пути

дальнейшей интеграции человеческого и технического, что приведет к

появлению постчеловеческого, биотехносоциального существа на

Земле.

Мы не замечаем, или не хотим замечать в силу нашего

консерватизма, бездоказательной уверенности, что человечество

найдет выход всегда, как оно находило в прошлом, чтобы решить

назревшие проблемы. Но сегодня возникают проблемы совершенно иного

характера и былые средства и механизмы решения оказываются

непригодными, а поиском новых человечество занимается вяло.

В мире устанавливается новая социокультурная динамика, и миру

предстоит новое социокультурное будущее — с человеком,

интегрированным в мир техносферы, или с киборгом, являющимся

неотъемлемой частью самой техносферы. И это социокультурное

будущее нужно изучать и осваивать немедленно, если мы не хотим

выпустить из рук ситуацию. В первую очередь, на мой взгляд, этим

предстоит заняться философам и социологам, поскольку новая

социодинамика, связанная с индустриализацией и урбанизацией мира,

уже началась, но осваивается философией и социологией на старых и

во многом изживших себя подходах.

Какие выводы вытекают из сказанного?

Во-первых, нам нужно серьезно исследовать этот процесс

движения от естественно-биосферного мира к миру искусственному,

особенно в плане установления меры искусственного в биосфере и

человеческой жизни.

Во-вторых, принимать срочные меры на всех уровнях политической

власти и общественных движений по прекращению разрушения биосферы

и ее составляющих.

В-третьих, немедленно заняться исследованиями в области

трансформации человека под воздействием техногенной цивилизации,

чтобы наметить пути прекращения его деградации.

В-четвертых, мы можем и должны уже на основе имеющегося опыта

развернуть массовое общественное движение по сохранению и

укреплению физического и психического здоровья населения.

В-пятых, предстоит объединить усилия всех наук на решение

возникших глобальных проблем биосферы и биосферного человека,

разработав первоочередные меры и программы на длительную

перспективу.

Во многом от нас будет зависеть, осуществится ли та

впечатляющая идеальная перспектива для человечества, которая

извечно тревожила лучшие его умы и над которой работали и наши

современники Питирим Сорокин и Герман Кан. От нас, живущих на

цветущей пока планете, уже сейчас зависит, какой путь развития мы

изберем и по какому пути пойдет человечество, выражаясь языком

Питирима Сорокина, — по пути строительства «интегрального

морального строя», в котором получит расцвет человек «как чудесное

интегральное существо», или же по пути апокалиптической

катастрофы, «кремации», чего не исключал и великий ученый, правда,

имея в виду только третью мировую войну и не подозревая, что роду

homo sapiens угрожает избранный им техногенный путь прогресса.

ЛИТЕРАТУРА

1. Сорокин Питирим. Главные тенденции нашего времени. М., 1997.

2. Новая технократическая волна на Западе. М., 1986.

Долматова С.А.,

к.э.н., с.н.с. ИЭ РАН

НАСЛЕДИЕ ПИТИРИМА СОРОКИНА И ПРОБЛЕМЫ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ

ТРАНСФОРМАЦИИ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ

С

имволично, что труды Питирима Сорокина, покинувшего Россию в

послереволюционный период, когда происходили грандиозные

социальные изменения, связанные со становлением советского

общества, возвращаются в нашу страну также во время радикальных

социальных трансформаций, происходящих в противоположном

направлении — от советской системы к капиталистической. Актуально

для постсоветской России звучат предостережения Питирима Сорокина,

сделанные на основе анализа опыта не только Октябрьской революции,

свидетелем которой он был, но и опыта всех великих революций

прошлого:

«1. Реформы не должны попирать человеческую природу и

противоречить ее базовым инстинктам. Русский революционный

эксперимент, как, впрочем, и многие другие революции дают нам

примеры обратного.

2. Тщательное научное исследование конкретных социальных

условий должно предшествовать любой практической реализации их

реформирования. Большинство революционных реконструкций не

следовало этому правилу.

3. Каждый реконструктивный эксперимент вначале следует

тестировать на малом социальном масштабе. И лишь если он

продемонстрирует позитивные результаты, масштабы реформ могут быть

увеличены. Революция игнорирует этот канон.

4. Реформы должны проводиться в жизнь правовыми и

конституционными средствами. Революции же презирают эти

ограничения» [1. C.271].

К сожалению, принципы, которым люди следуют, как отмечает

Сорокин, при возведении мостов и разведении коров, отбрасываются

при проведении преобразований в устройстве общества, хотя цена

ошибки в последнем случае неизмеримо больше. И практика реформ в

современной России демонстрирует воспроизведение на новом этапе

ошибок прошлых социальных экспериментов.

Последняя русская революция, именуемая как «рыночные реформы»,

своим импульсом имела недовольство советской элитой со стороны

рядовых граждан, требовавших незамедлительно перейти от

псевдоравенства и гнета государственной машины к истинному

равенству и свободе. Во время перестройки с самых высоких трибун

много говорилось о необходимости вхождения нашей страны в

общеевропейский дом и переходе к постиндустриальному развитию, по

сути поддерживалась идея конвергенции двух систем.

Однако после развала Советского Союза и прекращения господства

коммунистической идеологии, по мнению ряда западных аналитиков,

отпала необходимость поиска путей конвергенции между обществами

советского и западного типов, ввиду «победы» последнего. Так,

например, экономический советник правительства Гайдара А.Ослунд

высказался достаточно определенно: «Советская империя рухнула,

потому что СССР проиграл холодную войну, и нынешняя ситуация

вполне может трактоваться как послевоенная» [2. C.46]. В отличие

от российского руководства, употреблявшего нейтральные

формулировки, иностранный советник недвусмысленно заявил

nrmnqhrek|mn результата реформ: «кратчайшее определение нового

общества, которое должно быть построено, заключается в слове

капитализм» [2. C.22].

Неудивительно, что российские политики избегали термина

«капитализм» в своих программных заявлениях, предпочитая

использовать для его обозначения различного рода эвфемизмы, обычно

производные от слов рынок и свобода (например, «свободный рынок»

или «свободное общество»), поскольку им приходилось учитывать

настроение народных масс, воспитанных за 70 лет советской власти в

резком неприятии ко всему капиталистическому.

Общественное сознание начала девяностых, несмотря на

определенный радикализм, еще не было готово признать, что

произошел переход на принципиально иной путь развития, и

стремление к демократизации советской системы обернется

негативными явлениями, связанными с усилением тенденций к

становлению «дикого», ничем и никем не управляемого капитализма.

Однако по мере углубления экономических преобразований в своем

стремлении достичь западного уровня жизни постсоветское общество

приняло как данность необходимость последовательно пройти все

этапы пути к западному изобилию, в том числе и этап так

называемого первоначального накопления капитала, приметы которого

хорошо известны из сообщений прессы.

Несмотря на приверженность неолиберальной доктрине экономистов-

реформаторов, получивших высокие посты в российском правительстве,

по сути была использована марксова теория так называемого

первоначального накопления капитала для объяснения характера

происходящих явлений на постсоветском пространстве и обоснования

способов достижения искомых результатов. Поэтому в общественное

сознание насаждалась мысль, что криминальное происхождение

капиталов, допущенных к процессу приватизации, должно

восприниматься как «необходимое зло» генезиса капитализма. Однако

реформаторы, признавая марксову идею первоначального накопления

капитала, забывают о том, что она дает основание в итоге к

экспроприации экспроприаторов.

Экономическим содержанием процесса первоначального накопления

капитала является отделение непосредственного производителя от

средств производства, или иначе — переход от традиционного

общества к индустриальному. Однако этот процесс уже завершился в

советский период, и нет, и не было никакой социальной

необходимости воспроизводить его снова. Кроме того, криминальное

начало процесса приватизации наделяет криминальным характером

формирующиеся отношения собственности на длительную перспективу, а

это противоречит принципу «священности» и «неприкосновенности» их

объекта. «Научно обоснованное» попустительство со стороны властей

криминализации процесса приватизации благодаря допущению к

активному участию в нем недекларированных капиталов, тотальный

разгул коррупции во всех эшелонах власти содержит в себе

сильнейший заряд недоверия народных масс проводимому курсу реформ,

несет потенциал серьезных социальных конфликтов.

Сокрушительное падение производства на фоне обнищания основной

массы населения, такое как в период глобальных катаклизмов (как,

например, вторая мировая война), не связанное ни с процессом

реконструкции, ни со структурной перестройкой промышленности,

свидетельствует о неправильно выбранной стратегии развития.

Проходить шаг за шагом путь Запада, совершая те же ошибки,

зачеркивая собственный опыт, по меньшей мере нерационально.

Концепция конвергенции двух систем, основанная на соединении

позитивных характеристик и прогрессивных тенденций прежде всего

СССР и США — двух сверхдержав, которую активно разрабатывал

Питирим Сорокин и вслед за ним другие ученые, могла бы послужить

renperhweqjni основой для изменений не только в современной

России, но и в странах Запада. Однако этого не произошло. В то же

время в нашей стране происходит «негативная» конвергенция,

проявляющаяся в быстром укоренении пришедших с Запада негативных

явлений, сочетающихся с сохранением всего советского «негатива» и

формированием «новорусского», в то время как имеет место

отторжение действительно передовых достижений западной

цивилизации.

Как представляется, развитие событий по осуществленному в

России сценарию проведения реформ оказалось возможным из-за

легкости его исполнения и перспективности для сложившегося

управленческого аппарата.

Политика так называемой шоковой терапии — наиболее болезненный

для населения вариант ускоренного реформирования народного

хозяйства, оказалась наиболее щадящей для номенклатуры, как

сохранившейся от коммунистического прошлого, так и сформированной

«демократическим» настоящим. Новая элита, пришедшая к власти под

лозунгом борьбы с партаппаратом, частью заменила его, частью

«великодушно» поделилась собственностью и властью.

Биполярное разделение советского общества по линии государство

— рядовые граждане сменяется таким же противостоянием, где полюс

государства усиливается крупным капиталом, происхождение которого

указывает если не на властные структуры, то на криминальные.

Симбиоз старой и новой номенклатуры позволяет наиболее

эффективно использовать власть имущим свое служебное положение.

Произошло овеществление нематериального богатства, заключавшегося

в разнообразии корпоративных связей и возможности доступа к

информации, богатство окончательно принимает форму капитала,

отношение наемный труд — капитал становится предельно прозрачным.

Характерно, что неизбежность коррупции во время переходного

периода принимается общественностью как данность. Более того,

общество, еще недавно бескомпромиссно осуждавшее партийные

привилегии, похоже, смирилось и с существованием последних, и с

еще большими по масштабу и глубине проявлениями чиновничьего

своекорыстия.

О роли властной элиты, паразитирующей на государственной

собственности, известно достаточно, но привел ли слом командно-

административной системы, которым гордится новая элита, к

позитивным сдвигам по линии «общество — властные структуры»?

Власть по-прежнему довлеет над обществом, оставаясь по

существу бесконтрольной, изменилась лишь мотивация поведения

государственного чиновника. Если ранее ему приходилось

рассчитывать на длительную перспективу, связанную с расширением

системы привилегий по мере служебного роста, то теперь

господствует психология временщика, поскольку резко возросли

размеры распределяемых благ и в условиях бесконтрольности можно

пользоваться моментом для сколачивания личных состояний, перед

которыми меркнут все возможные привилегии.

В российском обществе сложилась парадоксальная ситуация:

согласно неолиберальной доктрине, взятой на вооружение

руководством в проведении реформ, рекомендуется сведение роли

государства к минимуму. Однако эта малая роль государства, тем не

менее, в наших условиях выполняется многократно возросшей, по

сравнению с советским периодом, армией управленцев, содержание

которой ложится тяжким бременем на российских налогоплательщиков.

Как представляется, во всех перераспределительных процессах

последних лет, несмотря на кажущуюся «капиталистичность»,

отсутствует такое важное условие становления капиталистических

отношений, как открытый М.Вебером «дух капитализма». Борьба за

собственность, подобная борьбе за советское наследство, могла

hler| место в любую эпоху — концентрация богатств в руках

незначительного (по сравнению с общей массой населения) числа

собственников — еще не свидетельство прогрессивных изменений в

нашей экономике и прогресса в развитии общества в целом.

Практика мирового общественного развития показала, что

социально-экономический строй может укорениться только в том

случае, если получит обоснование в виде правовых норм, институтов,

свободной инициативы рядовых граждан.

К тому же строительство капитализма также невозможно без

активного участия широких слоев общества. Так и строительство

социализма требовало народного энтузиазма, а одно только

внеэкономическое принуждение в виде угрозы репрессий не может

объяснить причины создания после гражданской войны мощной

советской экономики, способной противостоять агрессору в Великой

Отечественной войне, и ее стремительного последующего

восстановления.

В своем очередном стремлении догнать Запад Россия приняла лишь

внешние атрибуты западного образа жизни, да и то актуальные на

вчерашний день. Показная роскошь «новых русских», не знающих счета

деньгам, шокирует не только соотечественников, живущих за чертой

бедности, но и вполне обеспеченный Запад. Досуг по высшему разряду

без предшествующего интенсивного труда, молниеносное обогащение,

чтобы иметь возможность вести жизнь рантье, — к таким стереотипам

экономического поведения приучаются граждане постсоветской России

благодаря усилиям официальных СМИ.

С либерализацией экономической и политической сфер в России

следовало ожидать активизации предпринимательства как

преобразующей общество творческой деятельности. Однако область

применения предпринимательства оказалась очень узкой, более того,

в постсоветской России стали невостребованными некогда

перспективные наукоемкие отрасли народного хозяйства, а вместе с

ними и высококвалифицированные специалисты. Поскольку единственным

ориентиром в российском обществе в настоящее время является

получение прибыли за сверхкороткий период, произошло смещение

приоритетов в российской экономике от сферы производства к сфере

обращения, что, безусловно, не способствует скорейшему выходу из

кризиса и повышению жизненного уровня населения, а также

устойчивости положения России в мировом хозяйстве.

Экономическое и геополитическое ослабление постсоветской

России привело не только к ущемлению собственных национальных

интересов, но и интересов традиционных союзников. В частности,

нарушение баланса сил в пользу США и их союзников после краха СССР

позволило НАТО осуществить военную агрессию против Югославии.

Таким образом, западная цивилизация продемонстрировала всему миру,

что не может мирно сосуществовать без внешнего ограничителя. И на

пороге XXI века сохраняются негативные тенденции века XX, как

будто о нынешней ситуации — слова Питирима Сорокина: «Запад и

человечество в целом находятся сейчас в ситуации острого кризиса,

угрожающего самому существованию человеческой расы» [3. C.198].

В данной связи открытым остается вопрос, какой путь изберет

Россия в XXI веке и сможет ли человечество в целом разорвать

порочный круг враждебности и конфронтации.

ЛИТЕРАТУРА

1. Сорокин Питирим. Человек. Цивилизация. Общество. М.,

Политиздат. 1992.

2. Ослунд Андерс. Шоковая терапия в Восточной Европе и России.

М., Республика, 1994.

3. Сорокин Питирим. Главные тенденции нашего времени. М., Наука.

1997.

Иванов Д.В.,

д.ф.н., доц. СПбГУ

ЦЕННЫЕ ПРЕДСКАЗАНИЯ ПИТИРИМА СОРОКИНА

В

концепции социокультурной динамики Питирима Сорокина XX век

представлен как кризисная эпоха, период распада культуры,

конституирующий принцип которой заключается в том, что только

чувственно воспринимаемое, вещественное обладает подлинной

реальностью и имеет смысл. Согласно сорокинской концепции

циклической смены культур, за распадом чувственной культуры должна

последовать консолидация идеациональной культуры, в которой

подлинно реальным является сверхчувственное. Полагая, что

экстрасенсорное начало культуры может носить лишь религиозный

характер, Сорокин в конце 1930-х гг. предсказал скорое и

глобальное религиозно-этическое преображение общества [1. Р.535].

Этот прогноз пока не оправдывается. Развитие религиозного

фундаментализма в последней трети XX века едва ли может служить

весомым аргументом в пользу правоты Сорокина. Это развитие

происходит на географической и социальной периферии западной

цивилизации. Кроме того, современный религиозный фундаментализм

ориентирован на консервацию и реставрацию элементов уже

распавшейся идеациональной культуры, а не на консолидацию новой,

как это было в эпоху становления христианства и ислама. Не видя

признаков радикального религиозно-этического преображения, в конце

1950-х гг. Сорокин «смягчил» прогноз социокультурной

трансформации: распадающуюся чувственную культуру сменит

интегральная, объединяющая чувственное и экстрасенсорное начала

[2. С.102-103]. Этот прогноз выглядит лишь ненамного реалистичнее

первоначального, но зато он кардинально нарушает общую логику

сорокинской концепции циклической смены культур, согласно которой

смешанный тип – идеалистическая культура возникает при переходе от

идеациональной культуры к чувственной, а не наоборот.

Неудачные предсказания Сорокина, вопреки расхожему мнению,

никак не дискредитируют саму концепцию социокультурной динамики.

Эти предсказания основаны на отождествлении понятий

идеационального и религиозного (теистического). Подобное

отождествление не является необходимым для сорокинской концепции,

т. к. по своему определению понятие идеациональности абстрактнее,

шире понятия религиозности. Религиозность – это одна из возможных

форм идеациональности.

Устранение некорректного отождествления позволяет по-новому

взглянуть на предсказания перехода к идеациональной культуре. Они

обнаруживают свою подлинную ценность и значимость для нашего

времени, если ввести понятие секулярной идеациональности и

соотнести его с новыми тенденциями социальных изменений.

Сформулированное в самом общем виде предсказание

социокультурной трансформации не содержит никакого религиозного

(теистического) определения экстрасенсорности: «… (a)

материальные, физические реальности и ценности, занимающие

чрезмерно большое место в чувственных Weltanschauung и

цивилизации, будут лишены особого значения и (b) эти реальности-

ценности будут дополнены рациональными и сверхчувственными,

которые недоразвиты и недооценены в чувственных культурах» [Там

же]. В таком виде прогноз является логическим завершением той

qrpnimni и эмпирически вполне обоснованной модели социокультурной

динамики, к которой можно свести концепцию Сорокина.

1. Принятие чувственно воспринимаемых вещей в качестве

единственной реальности-ценности прямым следствием имеет

господство в обществе социальных отношений контрактного и

принудительного типа, превращение всех сфер жизнедеятельности в

самодовлеющую систему обезличенных статусов и ролей.

2. По мере реализации в форме артефактов и социальных

институтов ценности чувственной культуры утрачивают способность

быть реальным средством социокультурной интеграции и мобилизации

социальных интересов.

3. Ценностный кризис ведет к превращению «нереальных» (с точки

зрения чувственной культурной парадигмы) рациональных и

сверхчувственных элементов культуры – идей, образов,

подсознательных ассоциаций – во вполне реальные факторы социальных

процессов.

Эта обобщенная модель, в отличие от прогноза религиозно-

этического преображения современного общества, находит полное

подтверждение при сопоставлении с социальными изменениями,

происходящими в последние несколько десятилетий. И популярные

представления о модернизации и переходе к Постмодерну легко

встраиваются в концепцию Сорокина.

Современное общество сформировалось в процессе реализации

ценностей, действительное содержание которых — возрастающее

располагание и обеспеченность сущим как вещами этого мира.

Полагая, что именно в вещах сосредоточена сущность человеческой

деятельности, люди строят свои отношения в зависимости от того,

чем и как они располагают. Отношения между людьми принимают форму

отношений между вещами: люди для себя и друг для друга предстают

как объекты эксплуатации или как субъекты выгодного обмена

благами.

Отчуждение и овеществление человеческих отношений

переворачивают и отношения индивида и социального целого.

Государство, корпорация, школа становятся «персонализированными»

субъектами, а каждый отдельный индивид — обезличенным объектом их

деятельности и социальной функцией, поддерживающей целое —

общество. Социальные институты становятся автономной реальностью.

В этой своей реальности они предстают вещами и могут быть

«присвоены» частными лицами, распоряжающимися ими от имени

общества.

С разрушением феодального социального порядка, который

устанавливал пределы манипулированию вещами и людьми,

овеществление приобрело безграничный размах. Развитие национальных

государств и общественных институтов, расширение и дифференциация

сферы их компетенции, унификация индивидов в отношении институтов

характеризуют именно эпоху Модерна. Модернизация как

упорядочивание, рационализация и технизация общества по существу

оказывается процессом овеществления общества. И это овеществление

– непосредственный результат реализации ценностей чувственной

культуры.

Когда процесс овеществления приходит к своему логическому

завершению — отрегулированному и благополучному обществу массового

потребления и массовой демократии, — чувственные ценности

перестают быть реальной проблемой, тем, что может мобилизовывать

социальные интересы. Начинается социокультурный сдвиг к

Постмодерну – эпохе, когда ценности реализованы и потому не

актуальны, а то, что считается социальной структурой, собственно

социальной реальностью, утрачивает устойчивость и определенность.

Это происходит в силу того, что современное общество – это процесс

реализации универсального принципа-ценности, и так называемые

nqmnbm{e подсистемы «общества вообще» — политика, экономика,

наука, искусство и т.д. — суть лишь ценностные ориентации

чувственной культуры, достигшей своего пика в эпоху Модерна.

Структурная дифференциация общества обусловлена не детерминацией

(K. Маркс), функциональностью (T. Парсонс) или аутопойесисом (H.

Луман), а простым подведением артефактов и социальных технологий

под рубрики располагания и обеспеченности сущим. Ведь отнесение к

экономике, к политике или искусству определяется вовсе не

свойствами вещей, слов или поступков, а отношением к ним как

жизненно важным или несущественным. Концепции иерархии,

равноправности и, наконец, самодостаточности «подсистем» — формы

такого отношения, ценностной рубрикации.

В эпоху Постмодерна происходит развеществление общества, и

социологи начинают говорить об эфемерности, иррациональности

социального бытия. По словам А. Турена, например, общество теперь

следует трактовать не как «институционально регулируемое целое», а

как «арену конфликтов из-за использования символических благ» [3.

Р.40]. Однако хотя институциональная структура перестает быть

собственно социальной структурой, она отнюдь не исчезает. Этот

парадокс можно объяснить с помощью понятия виртуализации общества.

О виртуализации общества можно говорить постольку, поскольку

сущность человека отчуждается не в социальную, а в виртуальную

реальность. Речь в данном случае идет отнюдь не только о

«киберпанках» — людях, для которых смыслом жизни стало погружение

в миры компьютерных симуляций и «бродяжничество» по сети Internet,

хотя именно киберпространство — базовая для предлагаемой концепции

метафора. В любого рода виртуальной реальности человек имеет дело

не с вещью (рас-полагаемым), а с симуляцией (из-ображаемым).

Человек, застающий себя в социальной реальности, воспринимает ее

всерьез, как естественную данность, в которой приходится жить.

Человек, погруженный в виртуальную реальность, увлеченно «живет» в

ней, сознавая ее условность, управляемость ее параметров и

возможность выхода из нее. Перспектива того, что отношения между

людьми примут форму отношений между образами, и есть перспектива

развеществления общества.

Компьютерные технологии, и прежде всего технологии виртуальной

реальности, вызванные к жизни императивом рационализации общества,

оказались наиболее эффективным инструментарием его симуляции. И

теперь императив симуляции ведет к превращению компьютерных

технологий в инфраструктуру всякого человеческого действия и к

превращению логики виртуальной реальности в парадигмальную для

этого действия. Действует императив виртуализации, своего рода

воля к виртуальности, которая трансформирует все сферы

жизнедеятельности, как они сложились в процессе модернизации.

Виртуализация общества может трактоваться как процесс

нарастания секулярной идеациональности. Образы, столь эфемерные и

столь действенные в постмодернистскую эпоху, представляют собой те

самые экстрасенсорные элементы культуры, возрастание роли которых

предсказывал Сорокин. То, что эти элементы не являются

религиозными, не отменяет ни их экстрасенсорного статуса, ни их

вклада в социокультурную трансформацию. Тенденции этой

трансформации отчетливо проявляются в тех сферах, которые

анализировал Сорокин: изящных искусствах, науке, праве, социальных

отношениях, включая экономику, политику и семью.

ИСКУССТВО. В условиях Постмодерна создается не произведение

искусства, а скорее образ его путем фрагментарного, но нарочитого

цитирования классических художественных приемов в коллажах,

клипах, хэппенинге, перформенсе. Вычлененные из классики клише

включаются в любые комбинации с бытовыми предметами и жестами и

qksf`r знаками, маркирующими эти комбинации как «художественное

творчество». Поскольку цитирование – конституирующий прием

постмодернистского искусства, постольку восприятие его

постмодернистской же публикой – это своего рода эстетический

«анемнезис». Публика отыскивает узнаваемые «следы» – отсылки к

оригинальным, но хрестоматийным произведениям и стилям. Именно

реактивация их образов создает эстетический эффект. Мы живем в

эпоху образов искусства.

Постмодернизм, оперирующий знаками-отсылками, является, по

сути, «возвращением» идеационального искусства. По определению

Сорокина, произведения идеационального искусства представляют

собой знаки, символизирующие, указывающие на высшую красоту

экстрасенсорной реальности. Такого рода искусство

противопоставляется визуальному, стремящемуся передать красоту

мира непосредственно, как чувственно воспринимаемую в

реалистическом изображении природы и жизни людей или в абстрактной

композиции линий, фигур и цветовых пятен [4. Р.503]. Образы

прекрасного, которые имитируются и пародируются, к которым

отсылают постмодернистские знаки, представляют собой виртуальную,

экстрасенсорную реальность. Поэтому идеациональность

постмодернистского искусства не вызывает сомнений, хотя эта

идеациональность и секулярна.

НАУКА. Наука в условиях Постмодерна — это не предприятие по

поиску истины, а род языковых игр, состязаний в манипулировании

моделями дискурса. Наука становится перманентным процессом

построения альтернативных моделей. Материальный эксперимент и

процесс верификации гипотез, ограничивающие приращение знания

референцией к реальности, теперь все больше замещаются

экспериментом на моделях и процессом фальсификации. Если раньше

теории могли строиться только на основе открытия некоего порядка,

присущего вещам, то теперь вполне допустимо моделирование без

выхода к каким-либо реальным референтам, например, компьютерные

симуляции природных, технологических и социальных процессов. Если

раньше достаточным аргументом против теории считались

противоречащие ее положениям данные опыта, то теперь лишь

изобретение альтернативной модели может служить аргументом.

Вследствие этого возросла роль воображения, фантазии,

парадоксальности мышления в той сфере, где ранее их предавали

анафеме [5. Р.54]. Объект науки развеществляется. Развеществляется

и институциональный строй науки. Академический статус становится

функцией образа компетентности, заслуживающей финансирования. В

деятельности ученых и студентов все больше сил и времени отводится

созданию и презентации образа, необходимого для успеха в конкурсах

на получение грантов, стипендий для обучения за границей, заказов

на консалтинговые услуги и т. п. Отсюда — расцвет в последние

десятилетия именно тех социальных технологий, которые адекватны

симуляции компетентности: исследовательские фонды, гранты,

консультирование, конференции, академические обмены, перманентное

образование. И эту тенденцию не стоит рассматривать как проявление

цинизма. Высокая «плотность» научного сообщества не оставляет

места и времени для скрупулезной процедуры накопления и

представления результатов. Этот дефицит места и времени приводит к

тому, что единственно научной, рациональной формой дискуссии

становится нелогичная, неструктурированная, но эффектная

презентация образа идеи или теории. Мы живем в эпоху науки образов

и образов науки.

Постмодернистская наука обнаруживает черты, которые можно

трактовать как «возвращение» идеациональности в сферу знания.

Согласно Сорокину предмет идеационального знания образуют видимые

gm`jh невидимой, сверхчувственной реальности. В качестве примеров

такого рода реальности он называет Бога, дьявола, ангелов и т. п.

[6. Р.8-9]. Многие модели современной науки имеют тот же характер

видимых знаков невидимого мира. Например, изучение кварков,

классификация их и описание их поведения весьма напоминает ставшее

притчей во языцех решение вопроса о том, сколько ангелов может

уместиться на кончике иглы. Основным методом доказательства в

идеациональной системе знания, по Сорокину, является апелляция к

сакральному тексту, например к Священному писанию [Ibid].

Постмодернистские языковые игры, т. е. моделирование и

эксперименты на моделях, являют нам новую форму замкнутой на себя

манипуляции с текстом – секулярной экзегезы.

ПРАВО. Правосудие в эпоху Постмодерна все более тяготеет к

защите не столько материальных прав индивида на жизнь, движимое и

недвижимое имущество, сообществ на безопасное существование, —

сколько к защите образов – идей, карая убийства, насилие или обман

в качестве преступлений против человечности, нарушений прав

человека или права интеллектуальной (т. е. виртуальной по сути)

собственности и т. п. Юридические процедуры все более отходят от

былого идеала объективности. Ослабевает убеждение в абсолютности

вещественных доказательств, экспертизы, свидетельств очевидцев,

которые в нынешних условиях легко и сфабриковать, и

дискредитировать. Решающую юридическую силу приобретает

позитивный/негативный образ участников правоотношений: истцов,

ответчиков, свидетелей, судей, адвокатов, прокуроров. Поэтому

центральными участниками правовых отношений становятся основные

создатели такого рода образов: активисты – правозащитники и СМИ

(от местной газеты до глобальных телесетей), практикующие не

столько освещение, сколько создание юридических случаев. Мы живем

в эпоху права образов и образов права.

Современная юридическая практика явно обнаруживает признаки

«возвращения» идеациональности. Согласно Сорокину, идеациональное

право основывается на своде норм, центральное место среди которых

занимают нормы, квалифицирующие преступления против

сверхчувственных ценностей [6. Р.258-230]. Современное право во

все возрастающих масштабах создает правоотношения людей и

подобного рода сверхчувственных ценностей: преступления против

человечности, защита прав человека, семейных ценностей,

интеллектуальной собственности и т. д. Эти правоотношения

идеациональны по сути, хотя и секулярны по форме.

ЭКОНОМИКА. На постмодернистском рынке обращаются создаваемые

рекламой образы ценностей потребителей, а не реальные вещи.

Собственно экономический процесс, т. е. производство стоимости,

покидает конструкторские бюро и конвейеры и перемещается в отделы

маркетинга, рекламные агентства, в студии СМИ и т. д. Симуляция

вещи в рекламном послании экономически превалирует над самой

вещью. Система кредита делает платежеспособность не столько

функцией обладания реальными средствами платежа, сколько функцией

образа финансовой «благонадежности». Симуляцию последней

практикуют и частные лица, и функционеры финансовых институтов.

Владельцы кредитных карт и банки, даже выполняющие резервные

требования, являются симулянтами платежеспособности, поскольку

оперируют посредством по сути фиктивных, виртуальных денег –

денежного агрегата M3.

Виртуальный продукт, виртуальное производство, виртуальная

корпорация, виртуальные деньги допускают и провоцируют убыстрение

экономических трансакций, распространение комбинаторной логики.

Это приводит к тому, что компьютерные сети становятся не только

ck`bm{l средством, но и средой экономической деятельности.

Виртуализация экономики вызывает коммерциализацию

киберпространства, где теперь осуществляется не только обмен

информацией, но и полный цикл сделки. В «мировой паутине» уже

функционируют виртуальные супермаркеты и виртуальные банки,

оперирующие собственной виртуальной валютой.

Операции, совершаемые у виртуальных витрин при помощи

виртуального же кошелька, наглядно демонстрируют, что развивается

не информационная, а совсем иная экономика. Не информация как

таковая, т. е. рациональная денотация, а образ, мобилизующий

аффективные коннотации, приносит прибыль. Мы живем в эпоху

экономики образов и образов экономики.

Симптомы «возвращения» идеациональности в постмодернистской

экономике легко обнаруживаются при соотнесении ее черт с

признаками идеациональной экономики в концепции Сорокина, согласно

которой идеациональная ментальность индифферентна к интенсификации

производства, обмена, накопления и тяготеет к социально-этической

оценке хозяйственной деятельности, т. е. идентификации праведного

/ неправедного накопления богатства, использования денег и т. д.

[1. Р.254-255]. Характерным примером идеационального

экономического мышления может служить теория справедливой цены и

денег в изложении Фомы Аквинского. И скорее Фомой Аквинским, а не

А. Смитом, К. Марксом или Дж. М. Кейнсом адекватно описывается

современный механизм ценообразования для вещей «от кутюр» и

продукции менее именитых фирм. «Справедливая цена» согласно

средневековым представлениям всегда зависит от «происхождения»

предложения. Стоимость товара определяется социальным статусом

производителя, а не статус — стоимостью. В ситуации Постмодерна

так и происходит, с той лишь разницей, что «происхождение»

предложения ныне обеспечивается создаваемым рекламой образом

товара или фирмы. Точно так же средневековая практика поддержания

строгого соответствия объема денежных расходов статусу их

обладателя «возвращается» в форме дифференциации спроса, возможно

равного по реальному объему, но разного по «происхождению».

Например, кредитными и страховыми учреждениями дифференцируется

платежеспособность клиентов, возможно, обладающих одинаковыми

объемами реальных денег, но разной финансовой и страховой

репутацией.

В идеациональных по своему характеру экономических отношениях

определяющую роль играют не технологии и рыночная конъюнктура сами

по себе, а социокультурная идентичность — образ «лояльного и

заботливого своего»: товаропроизводителя для потребителей, бизнеса

для инвесторов, контрагента для партнеров. В идеациональной

культуре Средневековья эта идентичность была примордиальной –

клановой, этнической, сословной, а главное конфессиональной. В

современной секулярной и глобализованной культуре, санкционирующей

свободу выбора, права человека, экономические идентичности

конструируются.

ПОЛИТИКА. В условиях Постмодерна борьба за власть ведется во

все большей мере в форме теледебатов и рекламы. Клип-, рейтинг- и

имидж-мейкеры, пресс-секретари и «звезды» шоу-бизнеса,

рекрутируемые на время политических кампаний, потеснили партийных

функционеров. Власть становится во многом функцией образа –

политического имиджа. Собственно политический процесс покинул

заседания партийных и правительственных комитетов, составляющих

программы, распределяющих функции и контролирующих их выполнение.

Политика ныне творится в телестудиях и на концертных площадках.

Управление и политика разошлись.

Следствием становится изменение характера политического режима

V массовой демократии. В ходе выборов больше не происходит сколько-

нибудь существенная смена чиновников-экспертов, которые

осуществляют рутинную работу по управлению в «коридорах власти».

Меняются так называемые публичные политики, т. е. те, кто

буквально работает на публику. Дифференциация деполитизированных

профессиональных управленцев и носителей имиджа – публичных

политиков – это очевидный симптом симуляции института

народовластия.

Другой симптом симуляции институтов массовой демократии –

замещение апелляций к общественному мнению манипуляциями с

рейтингами. Рейтинги, основанные на выборочном опросе, когда

респонденты соглашаются с вариантами мнений, сконструированными

экспертами, представляют собой лишь своего рода модель

общественного мнения. Респондентами эти модели оживляются, и тогда

симулякры становятся реальными факторами принятия и осуществления

политических решений.

Краеугольные камни демократии – разделение властей,

парламентаризм, многопартийность, столь актуальные в пору борьбы

за ограничение произвола монархов, превращаются в символы –

образы, если парламентское большинство формирует правительство,

как в Великобритании, президент распускает парламент, как в России

или Франции, националисты блокируются с коммунистами, а

христианские демократы с социалистами и т.п. Утратившие реальность

многопартийность и парламентаризм симулируются экспертами-

консультантами и имидж-мейкерами как удобная и привычная среда

состязания политических имиджей. Партии, возникавшие как

представители классовых, этнических, конфессиональных,

региональных интересов, превратились в «марки» – эмблемы и

рекламные слоганы, традиционно привлекающие электорат. Императив

использования приверженности «марке» движет процессом симуляции

партийной организации политической борьбы. Там, где «марка» —

давняя традиция, атрибуты образа «старых добрых» либералов, социал-

демократов или коммунистов старательно поддерживаются, даже если

первоначальные идеология и практика принципиально изменились и

продолжают трансформироваться. Там, где «марка» отсутствует,

партии и движения формируются, объединяются и распадаются с

калейдоскопической быстротой в стремлении найти привлекательный

имидж. Мы живем в эпоху политики образов и образов политики.

Постмодернистскую политику образов можно, хотя бы отчасти,

трактовать как «возвращение» идеациональности. Согласно Сорокину,

идеациональная культура, в противоположность чувственной,

легитимирует власть, имеющую «сверхчувственную санкцию», а не

опирающуюся на деньги, силу или доверие избирателей [0р. Cit.

P.194-195]. Секулярной формой «экстрасенсорной санкции» можно

считать образ, конструирующий политическую идентичность,

мобилизующий аффективное «мы»-чувство, а вовсе не апеллирующий к

доверию избирателей.

СЕМЬЯ. В ситуации Постмодерна любовь, брак, принятие и

исполнение половозрастных ролей все больше становятся функцией

создаваемых официальными и альтернативными масс-медиа образов

сексуальности и семьи, а не реальных – материальных,

физиологических и т. п. – потребностей. В условиях культурно

санкционированных, технически и финансово обеспеченных сексуальной

свободы и социальной защиты семья в качестве постоянного и

социально признаваемого союза разнополых эго, нацеленного на

материальную и эмоциональную взаимопомощь и «воспроизводство»

потомства, симулируется в виртуальных семьях – «пробных»,

неполных, экстерриториальных, гомосексуальных. Мы живем в эпоху

семьи образов и образов семьи.

Распространение новых семейных форм, в которых образ, идея

семьи явно преобладает над реальными отношениями, как это ни

покажется странным, может расцениваться как «возвращение»

идеациональности. По мысли Сорокина, идеациональная ментальность

рассматривает людей не как индивидов самих по себе, а с точки

зрения принадлежности их к единству, возникающему на основе

духовного, экстрасенсорного родства [0p. Cit. P.133]. Поэтому

идеациональная культура характеризуется преобладанием социальных

отношений фамилистского (familistic) типа. «… В таких отношениях

существует спонтанное внутреннее единение между индивидами, их

спонтанное притяжение друг к другу, глубочайшая солидарность

слияния их «я» в одно коллективное «мы» [0p. Cit. P.26]. В

идеациональной культуре семья задает образец единения,

бескорыстной любви и преданности для всех форм социальных

отношений. В чувственной же культуре во всех сферах, в том числе и

в семье, доминируют социальные отношения контрактного и отчасти

принудительного типов. Семейные отношения формируются и

поддерживаются по соображениям достижения статуса, материального

благополучия, общественного одобрения и т. п. Виртуальные же семьи

поддерживаются как раз не соображениями выгоды или подчинения

окружающим, а аффективными «мы»-образами, сконструированной

гармонией идентичностей.

Приведенный анализ позволяет сделать вывод, что в

постмодернистскую эпоху общество приобретает черты виртуальной

реальности. Когда ценности чувственной культуры перестают быть

средством социальной интеграции и мобилизации интересов,

социальные институты, возникшие как следствие овеществления, теряя

свою власть над индивидом, становятся образами, включаемыми в

игру. Тем не менее, институциональный строй общества не

ликвидируется, а симулируется, так как он, сохраняя атрибутику

реальности, служит своего рода виртуальной операционной средой, в

которой удобно создавать и демонстрировать образы и которая

открыта для входа/выхода. Подобным же образом операционная система

Windows сохраняет атрибутику реальности, симулируя на экране

монитора нажатие кнопок калькулятора или размещение карточек

каталога в ящике. Сохраняется образ тех вещей, от которых

собственно и избавляет применение компьютерной технологии.

Возможность входа/выхода способны обеспечить новые

коммуникационные технологии. В этом смысле телефакс, избавляющий

от сервиса-надзора такого социального института, как почта, есть

«распочтовывание». Ксерокс — «растипографирование», видео —

«раскинематографирование», персональный компьютер —

«разофисирование» и т. д. Но решающий вклад в развеществление

общества, безусловно, вносится в том киберпространстве, которое

возникло на основе глобальной сети Internet, где коммуникации до

сих пор неподконтрольны «Большому Брату».

Отношения, статусы и роли, предписываемые социальными

институтами, становятся виртуальными. В то время как ослабевают

институциональные императивы, возрастает значение для

взаимодействия людей социокультурных идентичностей – образов

принадлежности к какому-либо единому «мы». Эту тенденцию можно

было бы истолковать в терминах Сорокина как вытеснение отношений

контрактного типа отношениями фамилистского типа. Но отношения на

основе таких симулякров, как сконструированные экономические,

политические, гендерные и т. п. идентичности, — это отношения,

которые скорее можно квалифицировать как псевдо-фамилистские.

Распространение псевдофамилистских отношений в эпоху кризиса

чувственной культуры сам Сорокин констатировал еще в конце 1930-х

гг. [Op. cit. P. 35-36, 81-82]. Это лишний раз подтверждает,

насколько точен был его анализ. Однако религиозно-этические идеалы

Qnpnjhm` принципиально не позволяли придать этому выводу характер

масштабного прогноза.

Тем не менее, в главном предсказания Сорокина следует признать

поразительно верными. На основе анализа изменений в различных

социокультурных сферах он пришел к выводу, что в ближайшем будущем

наступит конец чувственной культуры. Этот конец прежнего

социокультурного порядка в канун XXI века научное сообщество

зафиксировало в понятиях «постмодерн», «постматериализм»,

«постистория», «постиндустриализм», «посткапитализм» и т. п.

Сорокин предрек возвращение идеациональности в культуру, и анализ

виртуализации общества на рубеже XX и XXI веков выявил

идеациональные по сути, хотя и секулярные по форме,

социокультурные тенденции.

Феномен секулярной идеациональности открывает перспективу

обсуждения проблемы начала нового, третьего со времен ранней

античности социокультурного цикла. Так же, как политеистическая

идеациональность архаической Греции и монотеистическая

идеациональность средневековой Европы, секулярная идеациональность

Постмодерна может оказаться начальной фазой социокультурных

изменений, охватывающих столетия. В этом контексте предсказания

Сорокина могут оставаться ценными еще для очень многих поколений

исследователей.

ЛИТЕРАТУРА

1. Sorokin P. A. Social and Cultural Dynamics. New York: The

Bedminster Press, 1962. Vol. 3, p. 535.

2. Сорокин П. А. Главные тенденции нашего времени. Москва:

Наука, 1997. С. 102-103.

3. Там же.

4. Touraine A. The Waning Sociological Image of Social Life //

International Journal of Comparative Sociology. 1984, Vol. 25, N

1, P. 40.

5. Sorokin P. A. Social and Cultural Dynamics. New York: The

Bedminster Press, 1962. Vol. 1. P. 503.

6. Lyotard J.-F. The Postmodern Condition. Manchester:

Manchester University Press,1984. P. 54.

Лесков Л.В., д.ф.-мат.н., профессор, МГУ

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДВИДЕНИЕ ПИТИРИМА СОРОКИНА

Развивая в работе «Главные тенденции нашего времени» свою теорию трёх основных социокультурных типов, П.Сорокин формулирует концепцию истинной и абсолютной реальности. По его мнению, усилия науки в нашу эпоху во всё большей степени концентрируются на проблеме раскрытия сущности этого феномена. В этом, пишет Сорокин,

проявляется естественный отклик творческой мысли на современную «гигантскую задачу критического перехода и постпереходного будущего» [1. C.29].

Как же определяет Сорокин это основополагающее для всего последующего анализа понятие «абсолютной космической реальности-ценности»? Отличительная черта научного стиля П. Сорокина — любовь к ясным, почти математически точным формулировкам. Но тут происходит нечто удивительное: пытаясь раскрыть смысл нового для

него понятия «абсолютной космической реальности», Сорокин словно теряется, он пишет, что для этого не хватает таких привычных терминов, как материя, качество, количество, время, пространство, субъект-объект, причина-следствие и т.д. Не будучи поэтому в силах подобрать необходимые слова, Сорокин в конце концов пишет об этой реальности: «Она не идентична ни с что, ни с кто, ни с он, она, оно, ни с материей, ни с духом, ни с субъектом, ни с объектом, ни

с какой-либо иной из её дифференциаций и в то же время она заключает в себе все известные и неизвестные её качества» [1, C.34]. Истина, необходимость которой Сорокин ясно ощущает, словно ускользает от него, и он не без некоторого раздражения восклицает, переходя на латынь: mysterium tremendum et fascionosum (тайна ужасающая и захватывающая).

Как же постичь эту почти неуловимую, но такую важную тайну?

Решая эту задачу, П. Сорокин обращается к современной интегральной теории познания, согласно которой существуют три различных канала получения информации — чувственный, рациональный и сверхчувственный — сверхрациональный, или интуитивный. Сверхсознательная интуиция — это тот инструмент, с помощью

которого человек делает величайшие открытия во всех областях творческой деятельности. А первоисточником этих открытий является сверхсознание, управляющее интуицией.

Сверхсознательная интуиция качественно отличается от всех других форм познания реальности — чувственного восприятия, наблюдения, логического мышления и др. Сорокин перечисляет отличительные феноменологические признаки сверхчувственного и сверхрационального восприятия: спонтанность, непредсказуемость, неконтролируемость, независимость от условий. Сверхсознательная интуиция лежит в основе всего логического познания и ценностного опыта. Ещё одну отличительную особенность интуиции Сорокин выделяет особо: интуиция лишена эгоизма, она полностью и безусловно переступает его границы. «Руководимый сверхсознанием

индивид, — пишет Сорокин, — становится его безличным инструментом, поднявшись над ограничениями Эго» [1. С.38].

Остановимся, чтобы сделать одно существенное замечание. Если «абсолютная космическая реальность» заключает в себе «все известные и неизвестные качества», если она не что иное, как +anfeqrbemmne Ничто», где omnia exeunt in mysterium (всё переходит в тайну), и если, с другой стороны, первоисточником всех величайших достижений и открытий является «сверхсознание», то не следует ли между ними поставить знак тождества? Это кажется совершенно естественным, и приходится только удивляться, что сам П. Сорокин этого шага не делает. И, скорее всего, не случайно:

отождествление обоих терминов открывает путь к теологической или мистической интерпретации смысла «истинной космической реальности». Но как следует из текста цитируемого труда Сорокина, делать этого он не желает, предпочитая сохранить понятийную неясность.

Вместо этого он решает другую задачу: систематизирует многочисленные свидетельства в пользу концепции о фундаментальной роли сверхсознательной интуиции в процессах познания реальности. С присущей ему обстоятельностью П. Сорокин ссылается на мнение не

менее чем 40 учёных, философов, деятелей искусства, приводит

многочисленные примеры. Всё это позволяет ему сделать однозначный

вывод: «Итак, об интегральной концепции абсолютной реальности,

познания и творчества сказано достаточно» [1. С.50].

Для решения основной задачи предпринятого П.Сорокиным

исследования — определения главных тенденций нашего времени — эта

концепция играет основополагающую, фундаментальную роль. Остаётся

только удивляться, что этот важный момент почему-то ускользнул от

внимания большинства исследователей творческого наследия учёного.

Между тем, обращаясь к тексту работы [1], нетрудно проследить, что

именно на базе этой концепции Сорокин выстраивает все свои

последующие идеи — об интегральной теории личности, о творческой

неэгоистической любви, о становлении интегрального

социокультурного строя.

Правильно предвосхитив фундаментальное значение проблемы

сверхрациональной интуиции и её первоисточника — «истинной

космической реальности», — П.Сорокин по состоянию науки своего

времени был лишён возможности сделать следующий шаг и ответить на

вопрос, какой физический референт стоит за этим своеобразным docta

ignoranta — знающим незнанием (термин Николая Кузанского). Сегодня

у нас есть возможность дать ответ на этот вопрос.

Российский математик и философ В.В. Налимов предложил

концепцию семантического пространства [2]. Согласно этой

концепции, структура Вселенной содержит два автономных слоя

реальности — физический мир и мир семантический, которые связаны

между собой через геометрию мира. В исходном состоянии смыслы,

спрессованные вдоль семантической оси, равновзвешены, а потому

образуют семантический вакуум. Сознание человека осуществляет

функцию распаковывания смыслов, или их вероятностного взвешивания,

следствием чего оказывается появление нового текста. Для

математического описания этой операции Налимов предложил

использовать формализм Байеса.

Недостаток концепции Налимова состоит в том, что он не

сопоставляет семантическое пространство с адекватным физическим

референтом. Чтобы устранить этот недостаток, Л.В. Лесков

сформулировал мэоническую парадигму (от греческого слова maeon,

что означает отсутствие бытия, ничто) [3]. Используя в качестве

исходного пункта концепцию Налимова, Лесков дополнил её двумя

постулатами:

1. Физическим референтом семантического пространства является

мэон — разновидность физического, или квантового, вакуума.

2. Все объекты материального мира, начиная от элементарных

частиц и кончая мозгом человека, обладают способностью

взаимодействовать с семантическим потенциалом мэона. Однако только

в мозге человека весь потенциально возможный набор операций со

ql{qk`lh, или с информацией, реализуется в наиболее полной мере.

Физические свойства мэона парадоксальны. Не будучи объектом

материального мира, включенным в метрику Эйнштейна — Минковского,

мэон не подчиняется закономерностям термодинамики и теории

относительности. Если передача информации осуществляется с

участием мэона, то скорость этого процесса может значительно

превышать скорость света. Не подчиняясь закону роста энтропии,

мэон не характеризуется стрелой времени: прошлое, настоящее и

будущее для него как бы синхронны. Эти свойства мэона не

укладываются в традиционную картезианско-ньютоновскую парадигму,

но здесь нет противоречия, так как речь идёт о квантово-

механическом феномене, соответствующем постнеклассической картине

мира.

Принимая концепцию Налимова — Лескова, можно построить

физическую модель сверхчувственной интуиции, а также комплекса

явлений сверхчувственного восприятия — телепатии, ясновидения,

прекогниции и др. В рамках этой концепции угаданную П. Сорокиным

«истинную абсолютную космическую реальность» следует отождествить

с семантическим потенциалом мэона.

Успехи современной теории квантового вакуума позволяют указать

конкретный физический механизм сверхчувственного, то есть идущего

помимо обычных органов чувств, обмена информацией. Этот механизм

может быть основан на восприятии спиновыми структурами нейронной

сети головного мозга торсионных излучений, существование которых

предсказывается теорией физического вакуума А.Е. Акимова — Г.И.

Шипова [4]. В основе этой теории лежат вакуумные уравнения

Эйнштейна, обобщённые на случай пространства с кривизной и

кручением. Из этой теории следует, что должны существовать

торсионные поля, которые являются источником нового вида

фундаментальных взаимодействий — торсионных (от английского

torsion — кручение).

К настоящему времени выполнен большой объём экспериментов,

подтверждающих предсказания торсионной теории квантового вакуума.

Созданы и испытаны генераторы и детекторы торсионных излучений.

Исследовано воздействие этих излучений на расплавы металлов, на

живые объекты, в первую очередь на растения и т.п. Высоко оценивая

торсионную теорию, Э. Ласло пишет, что с точки зрения нового

подхода традиционные термины «ментальный», «духовный» и т.п.

отражают не что иное, как дополнительную компоненту

голографического поля квантового вакуума [5].

Остаётся не до конца ясным вопрос о механизме кодирования

семантического потенциала в квантовых структурах мэона. Существует

однако один радикальный способ обойти эту трудность: достаточно

предположить, что мэон выполняет функцию не банка, а транспортного

агента информации, а их генерацию связать с индивидуальным или

коллективным сознанием. Этой гипотезе соответствует семантический

принцип, которому можно придать либо слабую, либо сильную форму. В

первом случае это будет означать, что существует планетарное

семантическое поле, а во втором этому соответствует галактическое

или, быть может, межгалактическое поле.

И последнее. Современные достижения в области физики

квантового вакуума позволяют рассчитывать, что в рамках VI

технологического уклада будут использоваться перспективные

экологически безопасные квантово-вакуумные технологии, которые

позволят создать принципиально новые системы хранения, передачи и

обработки информации, энергетические установки, транспортные

средства, способы обработки материалов, решения

сельскохозяйственных задач и т.п. [6]. Можно думать, что эти новые

научные и технические достижения явятся технологическим

фундаментом того интегрального социокультурного строя

`k|rpshqrhweqjni любви и глобального партнерства, о котором писал

П.А. Сорокин.

ЛИТЕРАТУРА

1. Сорокин П.А. Главные тенденции нашего времени. М.,1997, 351С.

2. Налимов В.В. Спонтанность сознания. М., 1989, 287С.

3. Лесков Л.В. Семантическая вселенная. Вестник Московского

университета. Серия 7, 1994, выпуски 2 и 4.

4. Шипов Г.И. Теория физического вакуума. М., 1997, 450С.

5. Laszlo E. The Whispering Pond. A Personal Guide to Emerging

Vision of Science. Rockport MA, 1986, 242 p.

6. Акимов А.Е., Финогеев В.П. Экспериментальные проявления

торсионных полей и торсионные технологии. М., 1996, 68С.

Поболь О.Н.,

академик МАИ, д.т.н., проф.

ХАРАКТЕРИСТИКИ ЦИВИЛИЗАЦИОННОГО ЦИКЛА

РАЗВИТИЯ СИНЕРГЕТИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ ВСЕЛЕННОЙ И ЭВОЛЮЦИЯ

ТЕХНОГЕННЫХ СИСТЕМ

К

ак показывают исследования [1,2], история человечества может быть

представлена как пространственно-временной спиральный

полициклический процесс, когда с периодичностью цивилизационных

циклов сменяются культуры и их носители — культурно-исторические

типы. В своем развитии они проходят, как всякий живой организм,

четыре стадии жизненного цикла: зарождение, развитие, старение и

деградацию. Одним из ключевых вопросов в этой связи является

обусловленность цивилизационных процессов структурой и

эволюционной динамикой Вселенной, поскольку в наше время

взаимозависимость явлений мироздания очевидна.

Для Вселенной характерна всеобщая иерархическая встроенность

объектов, когда каждый из них является частью другого, большего

целого, при этом значение объекта определяется сущностью

глобального целого и местом в нем. Все объекты взаимосвязаны и

зависят один от другого, но при этом обладают свойством автономной

самоорганизации — разумности соответствующего иерархического

уровня. Вселенная есть своеобразный бесконечный и вечный,

постоянно изменяющийся размерный объект, строение которого может

быть представлено четырехэлементным: общевселенская матрица

возможных состояний — вечный и бесконечный Абсолютный Разум

мироздания; поле мерной информационной энергии — мировой эфир,

обеспечивающее материализацию, развитие и дематериализацию всех

объектов мироздания, а также их мгновенную информо-энергетическую

связь; эволюционная пространственно-временная полициклическая

реализация идеи Мирового Разума в иерархии мерных материальных

структур различной тонкости, каждая из которых обладает

соответствующим уровнем автономии и разумности; автономная информо-

энергетическая аннигиляционная система, осуществляющая активную

проверку соответствия параметров элементов мироздания заданной

управляющей многомерной вероятностной матрице их возможных

состояний — агрессивная среда существования материального мира.

Такое представление о Вселенной делает очевидным абсолютность

единого мирового пространства-времени — иначе согласованное

звучание мирового оркестра взаимосвязанных иерархических структур

невозможно.

На определенном этапе жизни этого организма результатом

эволюции биосферы Земли стало выделение из нее техносферы — среды

жизнедеятельности нового биологического вида — человеко-машины,

овладевшего новым видом энергии — научными знаниями в машинной

реализации.

Эволюция техносферы в середине ХХ века на фазе деградации

христианской цивилизации привела к возникновению человеко-машинных

техногенных систем [3]. Техногенные системы (ТС) представляют

собой сложные человеко-машинные комплексы (по отношению к человеку

системы более высокого иерархического уровня), предназначенные для

переработки биосферы в продукты потребления и научные знания. Это

нелинейные диссипативные динамические системы открытого типа,

основные свойства которых проявляются в самоорганизации сложной

hep`puhweqjni структуры, упорядоченной от высшего уровня к низшему

[4]. Принципиальное отличие ТС от природных организмов в

противоположности закономерностей их взаимодействия с

экологическими факторами [5]. Закон лимитирующего фактора для них

превращается в закон стимулирующего фактора, закон толерантности —

в закон антитолерантности, то есть безграничного расширения

пределов устойчивости. Каждое усовершенствование ТС в конечном

итоге по принципу отрицательной обратной связи увеличивает их

негативное воздействие на природу — так запрограммированы они

изначально, как антисистемы для уничтожения природы. В процессе

эволюции это свойство техногенных систем усиливается — расширяется

экологическая ниша их техносферного обитания, растет уровень

экологических проблем за счет ужесточения режимов действующих

экологических факторов и порождения новых для природных организмов

и в первую очередь для человека — в этом и состоит их внутренняя

противоречивость и неустойчивость.

Результатом эволюции техносферы в конце ХХ века является

создание глобальной техногенной системы, следствием чего стало

возникновение мировой постиндустриальной цивилизации, управляющей

биосферой. По отношению к человечеству и биосфере техносфера

является структурой более высокого иерархического порядка. Однако

разумность природы неизмеримо выше соборного разума человечества и

объемлющей техносферы: cуществование человечества имеет смысл и

значение, определяемые информационными матрицами как биосферы и

планетной системы, так и общевселенской.

Период индустриальной цивилизации, зародившейся в семнадцатом

веке на основе научно-атеистического самосознания и

жизнеустройства по принципам материалистического рационализма,

завершился в середине ХХ века переходом к товарно-финансовой

стадии постиндустриального периода, а в настоящее время

цивилизация переходит в информационную стадию постиндустриального

периода — завершающую фазу деградации. Всесторонняя автоматизация

и компьютеризация структуры управления техносферой во второй

половине нашего века позволила замкнуть в единую ТС все стадии

жизненного цикла технических систем и на постиндустриальном

периоде цивилизации через внедрение «рыночных отношений» в

экономике и политике обеспечила ориентацию мирового общественного

сознания на неограниченное потребление и исчерпание материальных

ресурсов. Стадийная структура техносферы, соответствующая

структуре составляющих ТС [3], объясняет социально-экономическое и

геополитическое деление современного мира в период

постиндустриальной цивилизации: экономическое процветание стран

«золотого миллиарда», крах коммунизма, финансово-экономический

кризис мировой экономики и жалкое прозябание стран третьего мира.

Все эти перемены связаны с ускоренным полициклическим

развитием техносферы и обусловлены воздействием окружающей

планетарно-космической среды и внутренними процессами ее

самоорганизации. Такое положение вещей закономерно и является

следствием эволюции общества в рамках цивилизационного цикла.

Характеристики циклического процесса эволюционного развития

сложной синергетической системы целесообразно исследовать методами

теории колебаний и волн. Под циклом понимается относительно

равномерная и устойчивая повторяемость хода процессов, которая

проявляется в периодической активизации множества взаимосвязанных

(однородных и вложенных) процессов и явлений. Циклы синхронны, но

их параметры имеют статистические отклонения от средних значений.

Чем длительнее цикл, тем сильнее его воздействие на связанные

системы. Чем крупнее система, тем продолжительнее соответствующий

основной цикл ее развития. Очевидно, что речь здесь идет о

многоэлементной колебательной системе, в которой передача энерго-

hmtnpl`vhh связана с резонансами элементов структуры. Цикл есть

период колебаний соответствующего элемента.

Достоверность такой модели обоснована учениями

В.И. Вернадского и Тейяра де Шардена о биосфере и ее переходе в

ноосферу, А.Л. Чижевского и Н.Д. Кондратьева о космической и

технико-экономической цикличности, Л.Н. Гумилева о фазовых

закономерностях этногенеза под воздействием космического излучения

и подтверждается исследованиями последнего времени, в которых

получены уравнения для расчета максимумов геологических и

исторических процессов по гармоникам длинных волн гелиотараксии

[6]. Положение этих максимумов в историческом времени однозначно

определяется двумя астрономическими константами:

продолжительностью главного гелиологического цикла Швабе-Вольфа

TSch = 11,04 года и цикла Бонова TB = 176 лет. Полученные

зависимости достаточно точно описывают события, разделяемые как

десятками и сотнями тысяч лет, так и рисунок социокультурной

динамики с периодами от десятков до тысяч лет, в том числе и

известные Кондратьевские циклы.

Весь жизненный цикл системы принято делить на четыре фазы:

зарождения, развития, старения и деградации. Распространяя

четырехфазное синергетическое представление на цивилизационный

цикл длительностью 1500-2000 лет и рассматривая для простоты

анализа одномассовую систему, находящуюся под управлением

вышележащего иерархического уровня, опишем линейную реализацию S

структуры цивилизационного цикла от момента его зарождения до

завершения в точке бифуркации двумя гармоническими функциями:

на 1-й и 2-й фазах первой половины цикла

S(t)1,2 = 2S0t/T — (S0/2p)sin(4pt/T) при 0 t T/2,

на 3-й и 4-й фазах второй половины цикла

S(t)3,4 = S0 — 2S0(t — T/2)/T + (S0/2p)sin[4p(t — t/2)/T] при T/2

< t T,

где S0 — интегральный линейный параметр системы, T = 2p/w -

период процесса c круговой частотой w.

Диаграмма этого процесса приведена на рис.1(a). Тогда, дважды

дифференцируя функцию S(t), получим уравнения скорости V(t) =

dS/dt перестройки управляемой структуры (с размерностью

виброскорости) и плотности энерго-информационного воздействия на

единицу массы по второму закону Ньютона Q = (1/m)dE/dS = d2S/dt2

(с размерностью виброускорения, где Е — энерго-информация

управляющего сигнала). Диаграммы этих процессов приведены на

рис.1(б, в), где видно их характерное разделение в пределах

четырех фаз равной длительности T/4.

Источником управляющего излучения в рассматриваемом случае

являются прежде всего Земля и Солнце с его планетарной системой —

ретрансляторы космической энерго-информации. Соответствующие циклы

солнечного излучения известны — это многовековые и вековые циклы

по единой классификации Л.В. Константиновской. Можно полагать, что

здесь проявляется взаимодействие дипольных излучателей Земли и

Солнца, в том числе и электромагнитных [7], когда в результате

взаимного вращения на 1-й фазе происходит резонансное суммирование

полей, на 3-й — их взаимная компенсация, на 2-й и 4-й —

интерференция при перпендикулярности плоскостей и противоположном

расположении диполей (т.е. их следует представлять на рис.1(в)

лежащими как бы в горизонтальной плоскости). При этом во второй

половине цикла, как видно на рис.1, энерго-информационное

воздействие Q осуществляется в противофазе, что и приводит к

разрушению структуры S. Эгоцентрическое сознание современного

человеческого общества преувеличивает самостоятельность принятия

hqrnphweqjhu решений: даже очень малое управляющее информо-

энергетическое воздействие на нелинейную динамическую систему в

неравновесном состоянии способно вызвать сколь угодно большой

эффект.

В соответствии с теорией колебаний и волн развивающийся во

времени процесс характеризуется текущим энергетическим спектром

управляющего воздействия. Спектр начального отрезка любого

процесса близок к однородному с постепенным выделением основных

составляющих — фаза зарождения религии и культуры. На 2-й фазе

развития в текущем спектре начинают формироваться максимумы на

основной частоте и ее гармониках и в конце остается один максимум

на основной частоте процесса . Так общественное сознание

постепенно настраивается в резонанс с частотой информо-

энергетического управляющего воздействия Q — формируется этико-

социальная структура с единым религиозным миросозерцанием

(единобожие). Во второй половине цикла подобной характер

воздействия повторяется, но с противоположным знаком — в

противофазе. В результате на

Рис. 1

3-й фазе духовное единство начинает все больше размываться (распад

христианства на православие, католичество и мусульманство с

дальнейшим выделением конфессий и сект). Начало 4-й,

деградационной фазы цикла соответствует зарождению научно-

технической революции, атеизируемого сознания и жизнеустройства,

середина — расцвет буржуазной революционности и формирование

индустриальной цивилизации (максимум управляюшего воздействия на 4-

й фазе). К концу цивилизационного периода Т духовное единство

исчезает полностью при активном воздействии ТС — на фоне

флуктуаций 50-летних Кондратьевских циклов технико-экономического

развития [2] (асимметричность которых объясняется особенностями

характеристики возбуждения Q) отображаются высокочастотные

составляющие, определяющие полный распад структуры на автономные

элементы. Однако при этом не следует забывать о полицикличности

управляющего воздействия, для которого завершившийся цикл есть

лишь встроенная составляющая более длительного циклического

процесса вышестоящей иерархической структуры, который и определяет

ход эволюции суперцивилизации человечества.

В технике это проявляется следующим образом. Все машинные

комплексы и отдельные машины в конце деградационной фазы

максимально миниатюризированы, автоматизированы и все более

независимы от человека. На очереди стоит реальная разработка

искусственного интеллекта и его использование для управления как

отдельными ТС, так и всей техносферой, поскольку современный

человеческий разум не способен самостоятельно решать задачи такого

масштаба. Это один из важнейших элементов процесса самоорганизации

техносферы и полного подчинения человечества аннигиляционной

структуре мироздания. Новая информационная технология обеспечивает

переход от индустрии переработки информации к индустрии

переработки знаний на основе соединения двух культур —

естественнонаучной и гуманитарной. В передовых странах ведется

интенсивная разработка интеллектуальной технологии производства

машин, товаров и услуг на базе искусственного интеллекта и

создания гибких систем, объединяющих экспертные и прикладные

программы с возможностью прямого общения. Это позволяет

формализовать задачу одновременно с разработкой технического

задания, математической модели, алгоритмов, программ, структуры

данных и документации. Производительность проектировщика при этом

onb{x`erq в сотни раз: на новом научном уровне реализуется

система безбумажной технологии проектирования и управления при

сверхвысоком качестве и надежности. Принципиально новые требования

предъявляются к специалистам, которые должны обладать высоким и

равнозначным уровнем подготовки во многих, не связанных ранее

областях естественных и гуманитарных наук, техники, теологии и

искусства. Малообразованный, с низким этическим потенциалом и не

способный постоянно учиться специалист эволюционирующей техносфере

не нужен.

Для современной, деградационной фазы принципиально важное

значение имеет рост частот циклов излучения сравнительно небольшой

продолжительности, поскольку именно они определяют социокультурную

динамику этой фазы при ускорении технического прогресса — распад

общества на все более мелкие структурные элементы (распад семьи,

крупных производств и фирм). Например, в современной Америке,

Японии и объединенной Европе более 90% всех фирм имеют состав

сотрудников в пределах 25 и более 98% — в пределах 250 человек. И

здесь одновременно с управляющими вековыми и внутривековыми

солнечно-планетарными циклами (например, 11-летний цикл,

определяющий длительность экономико-технологических циклов

Н.Д. Кондратьева) важнейшую роль играют внутриструктурные

биологический и социальный циклы [8].

Продолжительность активной биологической жизни одного

поколения — носителя генетической культурной информации составляет

порядка Тб = 25 лет, чему соответствует постоянная биологическая

частота цивилизации fб = 1/Tб . Продолжительность жизни технологий

и трудовых навыков определяет длительность социального цикла Тс,

чему соответствует социальная частота fс = 1/Tс. В процессе

развития фазы деградации цивилизационного цикла Тс сокращается, и

если еще несколько веков назад было Тс >> Tб, в середине ХХ века

они сравнялись, а в настоящее время Тб >Тс5-8 годам. Временная

область равенства частот fc/fб 1 соответствует переходу от

индустриального к товарно-денежному периоду постиндустриального

общества, а при fc/fб >> 1 цивилизация вступает в информационную

стадию постиндустриального общества, где основной продукт и

главная ценность — знания, информация. Информационные структуры

становятся основными структурами управления социумом. При этом

организация глобального информационного поля на реализуемом

адаптационном уровне управления осуществляется на основе

нелинейных синергетических моделей, что для деградационного

общества, находящегося на низшем координационном уровне

саморазвития, означает глобальное применение лжи, как принципа

управления и организации жизнеустройства.

Все это требует от человечества перехода к осознанной

трехуровневой структуре управления техносферой [5], обобщенная

схема которой приведена на рис. 2. Такие уровни управления

реализованы и в отдельных ТС и в техносфере в целом, но в

общественном сознании существует только низший координационный

уровень, что исключает в настоящее время осознанное участие в

управлении самоорганизующейся техносферой.

По мере самоорганизационного совершенствования структуры техносферы и развития под давлением социально-экологических проблем самосознания человечества эволюционно развивается структура ее осознанного управления, путем перехода от одноуровневого координационного на индустриальном периоде деградационной фазы, через двухуровневый адаптационный на постиндустриальном периоде, к трехуровневому концептуальному,

соответствующему информационному периоду цивилизации (на начальном этапе современности для отдельных типов техногенных систем). Высший уровень — концептуальный, формирующийся в настоящее время для техносферы в целом одновременно с совершенствованием координационного и адаптационного уровней, предполагает определение экологической концепции жизнедеятельности человечества и выбор структуры, функций и стратегии, используемых на нижележащих уровнях управления.

Этот уровень управления требует развития концептуального сознания и соответствующего образовательного и этического уровня и базируется на целостном походе к техносфере как единой информо- энергетической системе, встроенной в структуру Мироздания. Он предполагает разработку самоорганизационной модели Вселенной и

глобальной экологической модели техносферы, обобщающей систему синергетических моделей составляющих техногенных систем.

Однако основой нового концептуального самосознания человечества является понимание того, что человек вовсе не царь природы, которым он себя вообразил по ограниченности саморазвития. И чем скорее человечество откажется от этой примитивной ветхозаветной доктрины самовластия и вседозволенности, тем скорее обеспечит себе возможность гармоничного развития в рамках объемлющей информо-энергетической матрицы Вселенной. Но это,

очевидно, произойдет уже на новом цивилизационном цикле его эволюции.

В конце цивилизационного цикла сам ход эволюции вынуждает человечество принять осознанное нравственное решение в точке бифуркации исторического процесса — продолжать ли движение по техносферному пути уничтожения природы и вместе с ней и человека hkh перейти на путь ноосферного развития. Только переход на новый,

высший уровень духовно-научного самосознания позволит избежать глобальной социально-экологической катастрофы, сформировав ноосферную экологическую парадигму жизни. Последнее наиболее сложно, поскольку требует пересмотра основных этических, научных и методологических подходов и отживших ценностей индустриального общества. Это в свою очередь требует переосмысления основных научных понятий и реформы всей системы образования, начиная с дошкольной. В основу здесь должна быть положена новая экологическая этика всеединства Мироздания, объединяющая образование с воспитанием, требующая от человека постоянного

самосовершенствования и развивающая в нем эту способность — способность к постоянной работе над собой.

Так из хаоса разрушения отжившей христианской цивилизации в процессе эволюции должен развиться новый цивилизационный цикл ноосферно-экологической коэволюции человечества и природы за счет реализации скрытого духовно-биологического потенциала и создания интегральной духовно-научной культуры.

ЛИТЕРАТУРА

1. Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера земли. М., 1995.

2. Яковец Ю.В. История цивилизаций. М., 1997.

3. Поболь О.Н. Глобальная техногенная система и мировая экологическая катастрофа // Теория предвидения и будущее России:

Сб. М., 1997.

4. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986.

5. Поболь О.Н. Техногенные системы: самоорганизация и управление экологическими факторами // Новое в экологии и безопасности

жизнедеятельности: Cб. СПб., 1998.

6. Кулинкович А.Е. «Длинные волны гелиотараксии» — главные историографические циклы // Циклы природы и общества: Сб.

Ставрополь, 1998.

7. Сидоренко В.Н., Сидоренко И.В. Влияние циклов солнечной активности и золотого сечения на развитие России // Теория

предвидения и будущее России: Cб. М., 1997.

8. Поболь О.Н. Синергетика техносферы и социокультурная динамика современности // Питирим Сорокин и социокультурные тенденции

нашего времени: Cб. М.-СПб., 1999.

_______________________________

1 Поскольку моя память, хранящая массу воспоминаний, довольно ограничена, этот доклад в значительной степени основан на

документах и уже опубликованных мемуарных фрагментах.

2 Это первое и последнее обозначение sic при воспроизведении критики профессора Сорокина. Я не пытался "откорректировать" его

подлинное правописание и синтаксис и тем самым лишить этот документ его своеобразного обаяния. <В оригинале wiskers вместо

правильного whiskers (бакенбарды, усы). - Прим. переводчика>.

3 Эта ссылка на "идеациональную и чувственную (sensuous) культуры" требует пояснения. Вскоре после получения

вышеприведенной рецензии ассистент-исследователь, помогая Сорокину в его работе над "Социальной и культурной динамикой", сделал

смелое предложение - или это было обоюдное соглашение? - заменить основной термин "sensuous" не столь многозначным термином

"sensate". Предложение продиктовано было тем, что слово "sensuous", впервые употребленное Дж.Мильтоном, войдя в широкое

употребление, стало в наше время синонимом слова "сенсуалистический" (sensual), что едва ли соответствует подразумеваемому смыслу. Когда через несколько лет "Динамика" была опубликована, то оказалось, что термин "sensate" заменил термин "sensuous" и занял свое место в сорокинской триаде типов культуры наравне с "идеациональной" и "идеалистической" культурами. Теперь, более полувека спустя, я обнаружил, что в авторитетном "Приложении к Оксфордскому словарю английского языка" ("Oxford English Dictionary Supplement", vol.4, p.55) зафиксировано пятое - социологическое - значение слова "sensate" (чувственный): ЧУВСТВЕННАЯ (sensate), прил. Дополнительные значения: 5. Социол.

В теории П.А.Сорокина тип культуры, главной целью которой является удовлетворение материальных потребностей и стремлений. Ср.:

ИДЕАЛИСТИЧЕСКАЯ, прил.2 и ИДЕАЦИОНАЛЬНАЯ, прил.2.

Доклад представлен на Международном симпозиуме "Питирим Сорокин и социокультурные тенденции нашего времени". Москва - Санкт-

Петербург, 4-6 февраля 1999 г. Частично этот проект поддержан Центром славистики евроазиатских и восточноевропейских

исследований университета Дюка.

4 Автобиографические заметки об этом см. у Джорджа Гурвича [2,С.3-12]. Сорокин и Гурвич сохранили связь на всю жизнь, что

отражается в том, что Гурвич участвовал статьей "Социальная структура и множественность времен" в юбилейном издании в честь

Сорокина, которое я подготовил в 1963 г. (Sociological Theory, Values and Sociocultural Change), а Сорокин написал вступление к

работе Филиппа Боссермана, где он представлял социологию Гурвича ("Диалектическая социология", 1968). Это была одна из последних

работ Сорокина.

5 Хотя я не могу подробно рассматривать это здесь, интересная глава американской "критической социальной теории" еще должна быть

написана, где будет проведено сравнение и конвергенция между Сорокиным и Миллсом в 1950 и 1960-е гг., и рассмотрена их общая

критика псевдоисторических недостатков доминировавшей тогда теории "социологического воображения", и также их обвинения в адрес

американской "властвующей элиты" и ее вовлеченности в войну против стран третьего мира, такую как вьетнамская война.

6 Талкотт Парсонс писал в начале своей книги "Структура социального действия" (которая впервые была опубликована в 1937

г., в том же году, когда вышел первый том "Социальной и культурной динамики") знаменитую цитату известного гарвардского историка

Крейна Бринтона: "Кто читает сегодня Спенсера"? Этого было достаточно, чтобы аспиранты не трудились читать что-либо об этом

британском социологе.

7 Кроме других благожелательных жестов, Сорокин однажды позвал меня к себе в кабинет и сказал, что его друг, который заведовал

кафедрой в университете Дюка, написал ему о том, что у него есть вакансия ассистента, и не может ли Сорокин порекомендовать ему

кого-либо? Сорокин спросил меня, хочу ли я получить эту работу. Я был очень польщен, но сказал ему, что отказываюсь (я не слышал

ничего об университете Дюка в то время!), потому что я всего лишь аспирант второго года обучения и еще не сдал экзамены и не

закончил курсовую работу. Сорокин согласился, что было бы немудро принять предложение. По странному совпадению оказалось, что тогда

я впервые услышал о том месте, где я провел большую часть моей академической карьеры.

8 Я встретил интересное подтверждение этому в докладе

французского экономиста Эдмона Тьери [8, p.261], который заключает

свой доклад утверждением, что то, что происходит в России, - это "великая экономическая реформа".

9 Я не отметил предвидение Сорокина, когда писал статью [9 p.131-147]. Не заметил этого и Андре Гундер Франк в его более поздней

работе о перспективе сдвига с Запада на Восток [10].

10 Что касается последствий сексуальной аномии, я обращаюсь к этому вопросу в работе [12].

11 Хотя до сих пор остается не ясным, каковы обстоятельства появления "ценных признаний" Питирима Сорокина, в автобиографии

нет никакого упоминания о письменном заявлении об отказе от политической деятельности, опубликованном в "Известиях Северо-

Двинской губернии".

12 С.П. Трапезников - в то время заведующий отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС.

13 Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ, проект №98-0680388.

14В работе над четырехтомником принимали участие как российские (Н.О.Лосский, И.И.Лапшин, Н.С.Тимашев и др.), так и зарубежные

ученые.

15 Доктрина сформулирована в 1879 г. папой Львом XII в энциклике «Aeterni Patris».

16 Работа выполняется при финансовой поддержке Московского общественного научного фонда в рамках программы «Российские

общественные науки: новая перспектива», грант № 205.