Раздел II

Питирим Сорокин –

человек, ученый, педагог

Сергей П.Сорокин,

проф., США

СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ С ПИТИРИМОМ СОРОКИНЫМ

Я

родился в Бостоне, штат Массачусетс, в апреле 1933 г. во время

снежной бури. Когда я открыл глаза и впервые увидел своего отца,

ему было 44 года, — прошло уже немало лет после бурной молодости,

проведенной им в царской России, и страшных лет, пережитых в

России советской, около десяти лет с тех пор, как он поселился в

Соединенных Штатах, и почти два с половиной года после того, как

он стал основателем и главой социологического факультета

Гарвардского университета в Кэмбридже. Он умер на восьмидесятом

году жизни в нашем доме в пригороде Винчестера. Таким образом, мои

воспоминания о нем охватывают вторую половину его жизни.

Я должен сразу же отметить, что мой доклад ни в коей мере не

является исчерпывающим рассказом о жизни моего отца и не дает

всесторонней оценки его научных достижений. Биографические

подробности, которые здесь сообщаются, ограничены тем, что мне

известно в наибольшей степени — либо по собственным моим

наблюдениям, либо по рассказам моих родителей, или же по

документам, хранящимся в семье и университетских архивах.

Что это значило — жить с таким человеком, как Питирим

Александрович? Когда я начал себя осознавать, он уже был всемирно

признанным ученым, и хотя в семье это всегда понимали, это никак

не отражалось на нашей повседневной домашней жизни. По сравнению с

моей матерью Еленой Петровной, отец был довольно строгим

родителем, и поскольку нашим соседским ребятам он казался

личностью довольно грозной, они старались с ним не пересекаться.

Ведь он, в конце концов, выжил в русскую революцию, несмотря на то

видное положение, которое начал занимать в рядах потерпевшей

поражение стороны.

После высылки из Советской России в 1922 г. (фото 1) ни Питирим, ни Елена не питали никаких надежд когда-нибудь вернуться на родину, и поэтому они хотели адаптироваться к жизни в Соединенных Штатах. Вот почему, когда родился мой брат Петр, а потом и я, наши родители решили вырастить из нас «типичных

американцев». Не берусь судить, насколько они преуспели в этом, но начальное и среднее образование мы получили в школах Винчестера, в которых вели свои собственные «баталии». Начатки русского языка, усвоенные дома, были забыты после того, как учителя сказали, что мы говорим с русским акцентом. И хотя, будучи подростками, мы

изучали русский язык по учебникам, для нас это был второй язык.

АДАПТАЦИЯ К ЖИЗНИ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ. Насколько удачно

Питириму и Елене удалось приспособиться к жизни в Америке? Страна,

в которую мои родители приехали в 1920-е гг., была, конечно, иной

по сравнению с тем, что она представляет собой сейчас. В ней

преобладали скорее ценности сельской, а не городской жизни,

сексуальные нравы были более сдержанны, насилие значительно реже

вторгалось в повседневную жизнь, так что многие вообще не запирали

двери на ночь. Акклиматизации моего отца способствовало, может

a{r|, и то, что, приехав в Америку, он поселился сначала на севере

Среднего Запада, а не на восточном побережье или в Новой Англии,

которые были гораздо более урбанистическими. Давая оценку

Питириму, его старинный друг и коллега Карл Циммерман считает это

счастливой случайностью истории [1]. В Миннесоте время

переселенцев еще не ушло в далекое прошлое, а социальная структура

этого штата включала сравнительно немного «старых семейств». Кроме

того, поскольку население штата говорило с довольно сильным

скандинавским акцентом, тот, кто не владел английским в

совершенстве, не выделялся здесь так сильно, как в основанных в

более давние времена общинах.

Прочитав в течение летнего семестра 1924 г. курс лекций по

социальной морфологии и социологии революции, Питирим получил в

течение года, то есть вдвое быстрее, чем положено, звание полного

профессора. Это дало ему избыток времени для писания; он принялся

за работу и в течение трех лет оставался в должности. Мать

получила степень доктора философии от университета Миннесоты в

1925 г. Она занималась генетикой и патологией растений, а позднее

стала профессором-ассистентом в Хэмлинском университете Сент-Пола,

где преподавала ботанику и цитологию растений.

Семейные рассказы и фотоальбомы свидетельствуют о том, что

годы, проведенные в Миннесоте, были не только продуктивным

периодом в творческой жизни и профессиональной карьере наших

родителей, — это были годы, наполненные общением с друзьями,

концертами, пикниками, рыбалкой, туристическими походами (фото 2,

3, 4), включая две поездки в Скалистые горы, где отец в августе

1929 г. поднялся на вершину горы Элберт в Колорадо [2].

Образ жизни начал постепенно меняться после того, как Питирим занял свой пост в Гарварде. Сначала родители снимали квартиру в Кэмбридже в нескольких минутах ходьбы от университета, но к марту 1932г. они переехали в большой загородный дом в Винчестере (фото 5). Это столетнее здание, весьма необычное по своей архитектуре, было очень хорошо построено, вероятно, потому, что архитектор проектировал его для своей семьи. Но вот уже почти семьдесят лет этот дом является нашей собственностью и до сих пор сохраняет ауру Елены и Питирима. Поскольку он находился как раз на границе

огромного горно-лесного заповедника, он понравился им как идеальное место для подрастающих детей (фото 6).

НАИБОЛЕЕ СЕРЬЕЗНАЯ РАБОТА ДЕЛАЛАСЬ ДОМА. В годы,

предшествовавшие второй мировой войне, отец занимался подготовкой своего главного труда — «Социальной и культурной динамики», а также организацией и руководством факультетом социологии. Так как тома «Динамики» он по большей части писал дома, то Петр и я находились поблизости, но с самого раннего детства мы были

приучены к тому, что ему нельзя мешать, когда он работает. Мы присутствовали и при написании его последующих книг, а когда подросли, отец иногда опробовал некоторые фрагменты на матери и на нас как на интеллигентных, но непрофессиональных читателях.

В биографии Питирима, написанной Б. Джонстоном [3], документально прослежены академические маневры и политические баталии, которые происходили в Гарварде вокруг социологии и других социальных наук до и после войны. Но, несмотря на треволнения, которые несомненно доставляли отцу эти события, дома мы почти

ничего не слышали об этом. Дом был для отца своего рода гаванью, где он занимался творчеством и семьей и куда гарвардские проблемы практически не допускались. Это было правило, которого он, по-видимому, всегда придерживался. Мы с братом были ровесниками детей нашего ближайшего соседа Карла Циммермана и много свободного времени проводили с ними в их доме или у них во дворе (фото 7).

Поскольку карьера Циммермана в Гарварде складывалась неудачно и у

mhu весьма откровенно говорилось об этом, то здесь мы улавливали

отголоски недовольства гораздо чаще, чем у себя дома [4]. Но что

бы мы ни узнавали обо всех этих неприятностях, все это казалось

нам в то время несущественным, ибо идеальное настоящее, окружавшее

нас, приучило нас к мысли о том, что подлинное значение имеет

только творческая активность, в какой бы сфере она ни проявлялась

— естествознании, гуманитарных науках или искусстве. Таким

образом, в конечном счете наше детство было безоблачным.

ТИПИЧНЫЙ РАБОЧИЙ ДЕНЬ. Я до сих пор удивляюсь, как мог

Питирим, работая так много, находить еще и время для семьи и

общественной деятельности. Он хорошо организовывал свое время,

умея четко разложить по полочкам разные аспекты жизни, и если нашу

домашнюю жизнь определял главным образом его распорядок, то

делалось это не без учета наших законных интересов и потребностей.

В течение учебного семестра он обычно без чего-то восемь утра

уходил в университет на лекции (фото 8), и если после обеда не

было семинаров или заседаний кафедры, он, как правило, приходил на

обед домой. Немного вздремнув, отец закрывался в своем кабинете

часа на два, а потом работал во дворе. Затем у нас был ранний

ужин, часов в пять, после которого отец читал газету или слушал

новости; после чего мы обычно всей семьей слушали радиопередачи

или что-нибудь из нашей растущей коллекции пластинок с записью

классической музыки. Пока на нашей радиоле исполнялся «Рассвет над

Москвой-рекой», отец ходил по комнате, а когда музыка

заканчивалась, переворачивал пластинку на другую сторону [5].

Радиопередачами могли быть программы новостей (которые нередко

оценивались как поверхностные), концерты Бостонского или других

симфонических оркестров, приключенческие рассказы и постановки.

Наш небольшой кружок с нетерпением ожидал программы с

выступлениями популярных в 30-40-е гг. комиков.

Когда отец работал наиболее интенсивно, он возвращался в свой

кабинет еще часа на два-три перед тем как лечь спать. Мне

вспоминаются зимние вечера, когда нам тоже разрешалось придти и

посидеть у камина при условии, чтобы мы не шумели. А когда

наступало наше время укладываться спать, он иногда приходил к нам

и рассказывал о последних приключениях «Ивана и Киселя» —

персонажей, которых он придумал, чтобы нас развлекать.

Питирим спал немного и часто просыпался во время сна, думая о своей работе, так что мы, проснувшись, обнаруживали, что он уже сидит за столом и что-то пишет. Иногда он уходил на прогулку в лес, чтобы продумать какие-то свои идеи и, между прочим, сообщить нам, что лед на пруду за нашим домом уже достаточно крепок, и можно кататься на коньках. Как правило, он сразу же печатал свои сочинения на пишущей машинке и, хотя печатал двумя пальцами, это не замедляло его работу (фото 9).

После переезда в Соединенные Штаты отец писал все свои рукописи на английском языке. Затем эти черновики передавались факультетской секретарше или профессиональной машинистке, которые перепечатывали их набело. Окончательные варианты наиболее важных работ давались кому-нибудь из коллег или редактору на предмет исправления или усовершенствования английского языка. Позднее небольшие рукописи иногда редактировались кем-нибудь из членов нашей семьи.

ЕЛЕНА ЖЕРТВУЕТ СВОЕЙ КАРЬЕРОЙ. После переезда в Гарвард мать

оставила преподавание и отказалась от открывающейся перед ней

академической карьеры. Ей не удалось сохранить свое место в

университете Миннесоты, несмотря на значительную поддержку

университетских коллег-ботаников, по той причине, что там в это

время действовали принципы «антинепотизма», и такие же правила

имели место и в Гарварде. Тем не менее она пыталась продолжить

qbne исследование без оплаты в лаборатории знаменитого

гарвардского ботаника профессора Ирвинга Бейли. Но, родив ребенка,

она сразу же прекратила эти попытки. К счастью, она могла делать

кое-какую работу дома, так как ее специальностью было

цитохимическое изучение живых клеток, а их можно было получить от

растений в нашем саду. Для работы ей нужен был только небольшой

хороший микроскоп и кое-какие реактивы, которыми ее снабжал доктор

Бейли. Из-за начавшейся второй мировой войны это исследование

приостановилось и было продолжено лишь после того, как мы с братом

в начале 1950-х гг. закончили колледж, что позволило ей вернуться

к своим исследованиям и плодотворно вести их в течение еще одного

десятилетия, по-прежнему работая дома, но при этом занимая

должность в Радклифф-институте и сотрудничая по совместительству с

исследовательской группой по физиологии растений из Гарварда (фото

10). Она написала также несколько статей в соавторстве со мной.

ОБЩЕСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ В ГАРВАРДЕ. В Гарварде общественная жизнь

была сложнее, чем в Миннесоте. Будучи деканом факультета, отец

должен был присутствовать на разных коктейлях и званых обедах,

которые устраивали сотрудники факультета, а также принимать

приезжих ученых и профессоров. И хотя теперь уже его положение

оставляло меньше, чем в Миннесоте, времени на то, чтобы общаться

со студентами, один или два раза в год наш дом в Винчестере был

для них открыт. В такие дни мы с Петром с кротким и застенчивым

видом встречали наших гостей в прихожей, они улыбались нам,

гладили по голове, после чего мы отправлялись спать. Случалось,

что мы задерживались дольше и были рады, если кто-нибудь из

студентов относился к нам по-дружески. Я особенно запомнил одного

аспиранта, которого звали Филиппом; он угостил нас вкусным

кусочком сыра эдам, приготовленного для гостей. С тех пор мы время

от времени спрашивали, придет ли Филипп-Сыр в следующий раз.

Фрэнк Дэвидсон, рассказывая о своих аспирантских предвоенных

годах (он закончил аспирантуру в 1939 г.), писал:

«Разумеется, бывали и светлые моменты. Я вспоминаю зимний

вечер, когда мы, участники клуба молодежной песни, которым

руководил Джордж Филипс, усевшись на пару саней, запряженных

лошадьми, отправились в Винчестер, чтобы преподнести сюрприз

профессору Питириму Сорокину, исполнив для него серенаду. Сорокин,

бывший секретарь Керенского, потом снова вернувшийся в науку,

открыл окно, и на его лице — а был он в ночном колпаке с кисточкой

— мы увидели явные признаки гнева. Но не прошло и минуты, как он

объявил: «Заходите все! Есть икра и вино!» [7]. Двадцать лет тому

назад неожиданный ночной визит мог означать для отца арест, но от

этого визита, как узнали мы наутро, он был в восторге. Я не совсем

уверен насчет ночного колпака с кисточкой и насчет икры, но

хороший винный погребок у отца действительно был и он щедро

делился его дарами.

В довоенные годы званые обеды происходили запросто, «без

фраков», но мы с братом были еще слишком малы, чтобы принимать в

них участие. После того, как заканчивалось наше торжественно-

церемониальное появление и гости рассаживались за столом, мы

иногда ухитрялись проскользнуть в гостиную, подъесть какие-нибудь

остатки закуски и отхлебнуть по глотку хереса, оставшегося в

бокалах. До начала 1940-х гг. мы держали у себя прислугу, но по

случаю больших торжеств мать обычно готовила особые блюда и

придирчиво следила за приготовлением остальных, поскольку сама

готовила очень хорошо. Но в особых случаях ей требовалась

дополнительная помощь.

Некоторые из этих званых обедов организовывались главным

образом для того, чтобы в непринужденной домашней обстановке

поговорить о научных проблемах. Например, вскоре после того, как

m`xh родители переехали в Гарвард, их пригласили стать членами

клуба «Иногда» [Now and then]. Членами клуба были профессора и

преподаватели с разных факультетов Гарвардского университета и

несколько «настоящих бостонцев» [8] с интеллектуальными

интересами. Жизнеспособность такого рода клубов зависит от того,

есть ли достаточное число «интересных» членов клуба, и с этой

точки зрения Питирим ценился достаточно высоко, так как он обычно

был хорошо осведомлен о текущих событиях и имел познания во многих

областях, помимо своей профессиональной. Кроме того, он умел в

разговоре донести простыми, понятными для всех словами суть очень

сложных идей.

Не всем нравится, когда в собрании, где идет дискуссия,

превалирует какой-нибудь один человек. Ларри Морган, главный герой

одного из романов известного американского писателя Уоллеса

Стенера, вспоминает званый обед в Кэмбридже, на котором мой отец

излагал свою теорию социальной мобильности. «Ларри» вел

«воображаемый спор» с Питиримом, не соглашаясь про себя с тем, что

описываемое восхождение по иерархической лестнице является

«социальной перистальтикой в обществе» [9]. Стенер был

преподавателем английского языка в Гарварде в 1939-1945 гг. И

поскольку в его романе описываются события почти полувековой

давности, это вполне очевидно свидетельствует о том, насколько

зажигательной и запоминающейся была манера отца вести разговор.

РУССКИЕ АМЕРИКАНЦЫ. Таким образом, Питирим и Елена

адаптировались к жизни в Соединенных Штатах. К 1940 г. Питирим был уже признан как выдающаяся фигура в мировой социологии, о чем свидетельствуют многочисленные дипломы различных академий, одни из которых избирали его в качестве своего члена, другие — в качестве члена-корреспондента (фото 11), и которые мы до сих пор храним в

нашем доме [10]. На Всемирной выставке в Нью-Йорке в 1939 г. его имя было высечено на «Стене Славы», что означало признание его американской общественностью как иностранца, внесшего выдающийся вклад в американскую культуру. Позднее, в начале 1960-х гг., я слышал, как отец четко высказал свое отношение к тому, что значит быть высланным из родной страны. Он беседовал с одной некогда зажиточной супружеской парой из Кубы, которая все потеряла, будучи высланной во время революции Фиделя Кастро. Он посоветовал им не оглядываться на прошлое с горечью и не возлагать больших надежд на скорое падение режима Кастро и свое возвращение на Кубу, а сосредоточиться на том, что может еще предложить им жизнь в Соединенных Штатах и провести ее как можно лучше. Тем не менее мои родители всю жизнь оставались преданными русской культуре. Они всегда очень ценили встречи и знакомства с образованными и

культурными русскими. Великий историк Михаил Иванович Ростовцев и его жена Софья Михайловна жили в Мадисоне (штат Висконсин), когда мои родители приехали в Миннесоту, и их глубокая дружба началась в Соединенных Штатах (фото 3). Всякий раз, когда в Миннеаполис приезжали с гастролями русские артисты, родители старались попасть на их концерт, а по его окончании — и за кулисы. Так они познакомились с церковно-православным композитором Николаем Кедровым, его братом и двумя другими участниками мужского вокального квартета, прославившегося в свое время исполнением духовных и светских произведений.

Точно таким же образом Елена и Питирим впервые встретились с Сергеем Александровичем Кусевицким, который дирижировал в Миннеаполисе Бостонским симфоническим оркестром, и с этого дня началась их дружба, продолжавшаяся до самой смерти дирижера в июне 1951 г. Как общественные деятели Кусевицкие приглашались почти на все мероприятия бостонского «высшего общества», которое, однако, не заменяло им подлинно интеллигентных русских друзей. Поэтому, jncd` мои родители переехали на восток и поселились неподалеку от Бостона, Наталья Константиновна встретила их традиционным хлебом-солью (фото 12). Впоследствии именно благодаря Кусевицким они познакомились со многими выдающимися музыкантами того времени, в том числе и русскими — Сергеем Рахманиновым, Сергеем Прокофьевым, Федором Шаляпиным, Яшей Хейфецом и Григорием Пятигорским. Мы с братом всегда с радостью ходили в гости к нашим крестным родителям. Чаще всего это были воскресные завтраки, рождественские и пасхальные праздники. Иногда они устраивали рождественскую елку

с настоящими свечами, прямо как в «Щелкунчике». А на Пасху у них, совсем как в России, делались куличи и пасха. Для Кусевицких эти визиты были короткой передышкой от их музыкальной деятельности и возможностью поговорить о многом из того, что их интересовало помимо музыки. Разговаривали у них большей частью по-русски, но мы

с Петром, хотя и говорили плохо, чувствовали себя у них так же хорошо, как и дома. Мы старались вести себя как можно лучше и с раннего возраста оценили, какая это удача — близкое общение с такими интересными и образованными людьми (фото 13). Поэтому наши воспоминания о них сохранились такими яркими, хотя и прошло уже

много лет. После смерти Натальи Константиновны в 1941 году мы, как

и прежде, продолжали ходить к ним в гости, а кроме того,

участвовали вместе с Сергеем Александровичем и Ольгой

Александровной (племянницей Натальи Константиновны, ставшей

впоследствии женой Кусевицкого) в панихиде по ней на правах членов

семьи, а наши родители присутствовали и при кончине Сергея

Александровича.

В Винчестере в пору нашего детства было еще несколько русских

эмигрантов, но наша семья дружила с Александром Самойловым,

инженером по специальности, женатым на американке, которая училась

в Московском Художественном театре. Несмотря на то, что она

воспитывалась в западноевропейских театральных традициях, она

настолько ценила и любила все русское, что казалась нам типичной

русской актрисой, даже более русской, чем настоящие русские! Из

тех, кто работал в Гарварде, мы чаще всего видели Василия

Леонтьева, лауреата Нобелевской премии по экономике, и его жену,

которые тоже жили в Винчестере; когда у них родилась дочь

Светлана, отец стал ее крестным. Ближайшей родственницей и самой

частой русской гостьей у нас в доме была двоюродная сестра нашей

матери Ольга Николаевская («тетя Оля»). Вообще же дети русского

происхождения и с русскими именами были в то время для жителей

Винчестера в диковинку, и уж тем более никто из них никогда не

слыхал о таком народе, как коми.

Однажды мать представила нас одной местной жительнице: «Это —

Петр, а это — Сергей». «Sir Gay! — воскликнула та от изумления. —

У этого малыша — рыцарское звание?»

ВОЙНА. Вторую мировую войну отец предвидел задолго до ее

начала, поэтому для него не было неожиданностью, когда в сентябре

1939 года она разразилась сперва в Европе, а в декабре 1941г.

докатилась и до Соединенных Штатов. В то время два океана еще

ограждали Америку, и поскольку ни один из нас по возрасту еще не

подлежал призыву в армию, то те небольшие лишения, которые мы

терпели во время войны, были ничто по сравнению с теми бедствиями,

которые выпали на долю тех, кто принимал в ней непосредственное

участие. Для отца война послужила своего рода водоразделом в его

научном творчестве. Ужасающие события тех лет побудили его

окончательно сосредоточить все свои знания и опыт аналитика,

изучающего социальные и культурные силы, на обнаружении подлинных

причин человеческих конфликтов и разработке мер по предотвращению

войн и конфликтов в будущем. В своих книгах, таких как «Человек и

общество в бедствии», «Россия и Соединенные Штаты»,

+Bnqqr`mnbkemhe гуманности», он вплотную подошел к проблеме

альтруизма, изучению которой почти всецело посвятил себя в то

десятилетие, которое наступило после 1948г. В дополнение к

глубоким философским построениям Питирима, Елена внесла свой

большой практический вклад в борьбу за победу. Она прошла

подготовку как инструктор по оказанию первой помощи при воздушных

налетах. После нападения Германии на Советский Союз в июне 1941г.

в США была создана организация по оказанию помощи России,

состоящая из частных лиц и некоторых групп, которая называлась

«Помощь воюющей России» [Russian War Relief]. Мать с самого начала

была членом Исполнительного Комитета ее Массачусетского филиала и

совместно с г-жой Самойловой в начале 1942г. способствовала

организации Винчестерского комитета. Помощь состояла в сборе

одежды, вязании свитеров, шапок и рукавиц и шитье одежды для

детей. Она использовала любую возможность, чтобы увеличить

денежную сумму для этого общего дела, а кроме того, нашла способ

наиболее эффективной разборки и починки пожертвованной одежды на

центральном складе в Бостоне. Она догадалась, что с этими задачами

гораздо легче справиться, если в деле участвуют группы

добровольцев, которые знают друг друга, и напомнила высшим

властям, что таких людей больше всего среди прихожан местной

Православной церкви. До тех пор никто не догадывался обратиться к

ним за помощью!

Но, может быть, наиболее существенным личным вкладом Елены в

дело «Помощи воюющей России» были ее многочисленные выступления

перед членами общественных и религиозных организаций в восточной

части штата Массачусетс в 1942, 1943 и 1944 гг. На фото 14

запечатлен момент ее выступления перед аудиторией в городе Лоуэлл.

Разговаривая на такие темы, как «Россия», «Россия в борьбе с общим

врагом», «Русские и американцы», она не только добывала денежные

средства, но и содействовала большему пониманию значения войны,

которую вел Советский Союз, и большему состраданию к народу, на

долю которого выпали такие тяжкие испытания.

ЛЕТНИЕ КАНИКУЛЫ. Из-за того, что университетские учебные планы

и школьное расписание в Винчестере отчасти совпадали, на летние

каникулы в общем выпадало меньше двух месяцев. По окончании

факультетских обязанностей, а зачастую и по написании новой книги,

отец был не прочь радикально поменять обстановку и ритм жизни.

Вскоре после рождения детей наши родители начали подыскивать место

в сельской местности. Это было разумно с точки зрения нашей

постоянной жизни в городе. Им в голову пришла мысль о нескольких

акрах земли в живописной местности неподалеку от озера и крыше над

головой вместо палаточного тента, как это бывало во времена

Миннесоты. Нужно было, чтобы это место находилось на расстоянии

одного дня от Винчестера и поблизости была бы хорошая рыбалка. А

пока что они снимали коттеджи, расположенные на берегу озер в

штатах Нью-Гэмпшир и Мэн, забираясь далеко на запад — до озера

Джордж и озера Шамплейн — с целью разведать эти места.

Поиски нашей дачи затянулись до 1937 г., когда отец получил

приглашение от Калифорнийского университета в Лос-Анжелесе

прочитать лекции в течение летнего семестра, чем он воспользовался

как бесплатной возможностью попутешествовать всей семьей и

познакомиться со страной. В своей книге «Долгий путь» он

описывает, как мы доехали поездом от Бостона до Солт-Лейк-Сити, а

оттуда отправились на запад на автомобиле, по пути останавливаясь

в нескольких национальных парках. Мы с братом замирали от восторга

во время езды на нашей красивой, как произведение искусства,

машине, имевшей обтекаемую форму и где внутри все было сделано из

нержавеющей стали. Вскоре после нашего возвращения из Калифорнии

отец, уже без нас, отправился в Париж, чтобы председательствовать

m` международном социологическом конгрессе.

КАНАДСКОЕ УБЕЖИЩЕ. Летом следующего года на самом севере от

нас мы обнаружили озеро Мемфремейгог, находящееся на границе штата

Вермонт и канадской провинции Квебек. Узкое ледниковое озеро

протяженностью с севера на юг почти в 30 миль, окруженное холмами

и невысокими горами, было местом, куда многие американские семьи,

проводившие лето в Нью-Гэмпшире, начиная с конца XIX в., совершали

экскурсии. Когда мы плыли на моторной лодке с тем, чтобы

присмотреть какой-нибудь островок на предмет купли-продажи, наш

вожатый заметил, что его место на западном берегу тоже продается,

и отец, убедившись, что оно отвечает всем нашим требованиям,

вскоре заключил с ним сделку. Это был простой сельский дом с

голыми стенами и без центрального отопления с примыкавшими к нему

четырнадцатью акрами земли, поросшей лесом вдоль озера и на целую

милю выступающей за пределы канадской территории (фото 14).

Прекрасный, но скромный. Здесь не было ни электричества, ни

телефона, но за домом был родничок с чистой питьевой водой. В

озере водилось множество всякой рыбы, в том числе и пресноводный

лосось, который жарким летом спасался тем, что уходил на самую

глубокую часть озера, которая находится в том месте, где гора Аул-

Хед [«Совиная голова»] своим подножием спускается к самой воде. В

то время очень немногочисленные коттеджи, вроде нашего, были за

милю друг от друга в любом направлении, так что здесь было очень

тихо и спокойно, а в лесу полно птиц и мелких зверьков.

Подальше от озера местность становится холмистой и открывается

широкий вид на гряду Сьюттон, которая является продолжением

вермонтской Грин-Маунтинс и переходит границу Канады. В годы

депрессии и после начала войны мало кто из местных жителей здесь

процветал. В техническом отношении район был слаборазвитым; за

исключением ближайшего города и мест, расположенных вдоль

железнодорожного полотна, ни электричества, ни асфальтированных

дорог здесь вообще не было. Хотя многие фермы еще продолжали

работать, лишь немногие из них располагались на плодородной земле,

и поэтому население уезжало отсюда. Даже и сегодня вид здесь

совершенно деревенский, хотя многие старые фермерские дома

покинуты и вместо них построены новые. Дороги, ведущие к нам,

улучшены, но по-прежнему остаются без асфальтового покрытия. Леса

здесь глухие, и еще попадаются такие крупные звери, как лоси и

медведи. Мы с братом до сих пор являемся владельцами этого места,

которое с конца прошлого века сохранилось в своем первозданном

виде.

Осенью 1938 г. отец заболел воспалением легких в тяжелой

форме, от которого едва не умер. Тем не менее к концу весны

следующего года сильно похудевший Питирим достаточно оправился,

чтобы заняться расчисткой и благоустройством участка вокруг нашей

новой дачи, в то время как мать занялась приведением в порядок

самого дома. Мы с тетей Олей, приехавшей к нам на помощь, помогали

им в этом деле. Поскольку Питирим провел детство на севере России,

у него были навыки, необходимые для обживания нового места. И его

усилия явно сделали нашу дачу более привлекательной. Мы с братом

Петром получили наши первые уроки малярного дела у настоящего

мастера, и хотя в последующие годы мы многому от него научились,

отец оставался самым опытным из нас и самые трудные работы всегда

выполнял сам.

Наше новое место так полюбилось нам, что до последних лет

жизни отца мы проводили здесь каждый год значительную часть лета:

шесть или больше недель, когда были детьми, и сколько удавалось,

когда мы уже приобрели свои профессии. Жизнь здесь была гораздо

спокойнее, чем в городе, но поскольку приходилось заготавливать

дрова для кухни и возделывать сам участок, без дела мы никогда не

qhdekh. Пока отец был жив, наше время здесь было четко расписано.

Большая часть работы по хозяйству делалась утром. Отец, как

правило, вставал раньше всех, разводил огонь в печи, выжимал сок

из апельсинов и процеживал кофе; если мать к тому времени

вставала, она обычно принимала это дело на себя — готовила

кукурузные хлопья, оладьи или французские гренки. После завтрака

отец мог взять рыболовные снасти и часок поплавать на лодке, после

чего остаток утра работал на участке, очищая его от сорной травы и

занимаясь борьбой с «джунглями», как он это называл. Тем временем

мать пекла хлеб или тушила мясо, если оно было в меню, а затем

вместе с нами поднималась в гору за молоком к нашему соседу-

фермеру, жившему от нас на расстоянии чуть больше мили. По дороге

мы вынимали письма и газету из нашего почтового ящика или же, если

приходили рано, терпеливо ждали, когда сперва послышится, а потом

внезапно покажется из-за поворота допотопное «шевроле» нашего

почтальона. Так как движения на проселочных дорогах почти не было,

они были скорее удобными пешеходными тропинками. На обочинах

всегда можно было найти интересные растения или собрать ягод. А

как-то раз, прихватив с собой легкий завтрак, мы все вместе

поднялись на вершину горы Аул-Хед.

Послеполуденное время было посвободнее. Мы все много читали;

отец намеренно читал низкосортную литературу, главным образом

детективы. Петр и я, пока мы были детьми, любили играть на

покрытом гравием берегу перед нашим домом, на скалах, которые шли

чуть дальше, или плескаться в ручье на самой границе нашего

участка, в котором водились пиявки и раки. Когда мы научились

плавать, нам стали разрешать кататься на лодке в спокойные дни. До

чего же интересно было свеситься за борт и наблюдать, как рыба

замерла внизу в кристально чистой воде, в то время как наша лодка

проплывает над ней. Когда Петр стал постарше, он взял на себя

ответственность за обеспечение нас дровами, тогда как я старался

выращивать некоторые овощи или же пытался из обрезков досок,

которые валялись под верандой, мастерить столы и стулья. Мать

иногда вязала крючком и учила нас делать варенье из разных ягод,

растущих в саду. Часто мы всей семьей отправлялись на рыбалку и

забрасывали с лодки несколько удочек в надежде поймать большую

щуку или окуня на ужин. С тех пор как отец купил подвесной мотор

для лодки, мы не раз отваживались заплывать подальше, туда, где

водится осетр, и, причалив к берегу под горой, забрасывали сеть с

приманкой и блесну, незаметную для рыбы (фото 17).

Во время войны нужно было экономить бензин, и поэтому не было

возможности ездить в город для пополнения запасов чаще одного раза

в неделю. К счастью, нам было где покупать молоко, а благодаря

нашим возросшим «рыболовным» стараниям, равно как и благодаря

почтальону, доставлявшему нам все необходимое из бакалейного

магазина, мы вполне сносно провели эти летние периоды, питаясь в

основном рыбой и блюдами, приготовленными из молока или творога,

как например, ватрушки.

В 1945г. мы отправились на лодке разведать южную сторону озера

и пережили тяжелые моменты, когда бурное течение едва не

перевернуло нас при пересечении широкого и безветренного залива.

Петр запечатлел это приключение несколько дней спустя на рисунке

(фото 18). Вскоре после этого, когда мы возвращались с рыбалки,

заглох мотор. Похоже, что отец действительно не знал, как опасно

заливать двигатель не тем бензином. В результате этого шатун

сорвался и разорвал открытый картер двигателя. Испорченный

двигатель отдали Петру, чтобы он отремонтировал его, если сможет,

и это сыграло для него большую воспитательную роль. Этот случай

убедил отца в том, что для семейных путешествий нам нужна более

надежная лодка и, как выяснилось, новый мотор тоже. И то и другое

a{kn куплено в 1950г. Если старая моторная лодка с трудом могла

состязаться в скорости с ветхим пароходиком, плававшим по озеру,

то наше новое судно, которое теперь заправлялось безукоризненно

правильно, легко его обгоняло, и после того, как мы этого

добились, мы перестали соревноваться с ним в «лошадиных силах».

Я так надолго задержался на воспоминаниях о нашем канадском

убежище по той причине, что именно здесь, где ни профессиональные

обязанности отца, ни наши школьные занятия не вторгались в нашу

жизнь, мы были так близки друг другу, как ни в какое другое время

года. Я вспоминаю те летние каникулы, как солнечные дни,

наполненные восторгом перед жизнью и чувством уверенности в нашей

любви друг к другу. Питириму это место как бы заменяло ту страну,

где он провел детские годы, и пробуждало в нем нежные воспоминания

о его родных в Коми, к которым он так и не смог вернуться.

Деловая переписка отца во время летних каникул была ограничена

короткими записками, которые он писал от руки или печатал на

пишущей машинке, сидя на веранде или же за обеденным столом во

дворе. Когда мы с Петром стали взрослыми и из-за работы не могли

быть вместе с родителями на даче, он иногда писал нам или же делал

короткие приписки к тем письмам, которые нам чаще писала мать; в

них он сообщал, что нового дома и у него лично, спрашивал, когда

нас ждать, и напоминал, что нам нужно с собой привезти. Гостей у

нас было сравнительно немного. Пожалуй, только тетя Оля каждый раз

приезжала в отпуск, когда родители жили на даче, а наши школьные

друзья редко когда оставались на ночь. В первый наш дачный сезон в

1939г. посмотреть на место приехал Кусевицкий; он пришел пешком

через поле, которое было перед нашим домом, так как наша новая

дорога была слишком ненадежной для его тяжелого лимузина. Вид на

озера, который открывался от нас, так очаровал его, что ему

захотелось построить коттедж неподалеку от нас. Из других

замечательных людей, побывавших у нас в гостях, следует назвать

Леонтьева, дача которого находилась недалеко от нас — на севере

штата Вермонт; социолога Джорджа Хоманса и членов его семьи,

которые, сбежав от цивилизации, приехали к нам, чтобы искупаться и

позавтракать; двух коллег физиолога Лоренса Хендерсона, приплывших

на байдарке, и двух репортеров из журнала «Newsweek», которые

приехали под дождем в 1964 г., чтобы, как они выразились, взять

интервью у Питирима «на пороге его простого двухэтажного дома»

после его избрания президентом Американской социологической

ассоциации [11].

ПОСЛЕВОЕННЫЕ ГОДЫ. Конец войны совпал с окончанием срока

пребывания Питирима на посту декана социологического факультета,

который теперь вошел в состав нового «отделения социальных

отношений» (1946), образованного с целью проведения

междисциплинарных исследований в области социологии, социальной и

клинической психологии и культурной антропологии. В 1950-х гг.,

когда Петр и я были студентами в Гарварде, это отделение

находилось в периоде своего расцвета. Поскольку мы занимались

естественными науками и наши главные интересы лежали в другой

плоскости, каждый из нас прослушал лишь по одному курсу по

социальным отношениям [12]. Ни эти, ни, по-видимому, другие курсы,

предполагавшие интегральное обозрение этой области, не были лишены

недостатков, которые избежали бы критических замечаний Питирима.

Известно, что общий фундамент для интегральной социальной науки

никогда не был эффективным [13]; социология отделилась в 1970 г.,

а в 1977 г. отделение «социальных отношений» исчезло из

гарвардского каталога.

Питириму по-прежнему оказывали почести, особенно иностранные

университеты. Освободившись от административных обязанностей, он

почти все свои усилия сосредоточил на изучении факторов, лежащих в

nqmnbe альтруистического поведения. Мощного союзника он нашел в

лице Эли Лилли, филантропа, возглавлявшего фармацевтическую

компанию в Индианополисе, который стал покровителем Гарвардского

Центра по изучению творческого альтруизма, основанного под

руководством отца в феврале 1949 г. Центр сначала располагался в

Эмерсон-холле, но потом, когда отец оставил преподавательскую

работу, переместился в наш дом. Центр просуществовал около десяти

лет. Итоги его научной деятельности опубликованы в десяти томах,

которые сегодня считаются основами амитологии <науки о любви>.

ПОСТЕПЕННОЕ УСПОКОЕНИЕ. В последующие годы жизнь отца стала

входить в более спокойное русло, хотя в ней никогда не было того

определенного момента, когда бы он прекратил свою профессиональную

деятельность. В течение шести лет он еще продолжал преподавать при

неполной нагрузке. В мае 1955 г., когда отец оставил преподавание,

он получил благодарственное письмо, подписанное 28 коллегами по

кафедре, которые отмечали, что его труды обеспечили ему «прочное

место в анналах науки и гуманизма». Далее они писали: «Должны

признаться, что иногда вы пугали нас своей беспощадной критикой

заблуждений нашего века и наших собственных ошибок как ученых-

социологов. Но энергия вашей критики нас не обманет, ибо мы знаем,

что в душе вы — творческий музыкант, один из тех редко

встречающихся творцов, которые одновременно пишут и fortissimo

<cтрастно> и con amore <c любовью>...» [14].

Следующие четыре с половиной года он был ученым на пенсии,

проживающим по месту службы [scholar-in-residence], а 31 декабре

1959 г. получил звание Professor Emeritus <заслуженный профессор в

отставке>. Он продолжал свои исследования творческого альтруизма,

придав им международный размах и исполнив тем самым пожелание,

которое тоже было выражено в письме от его коллег. Вероятно, они

ничуть не удивились тому, что он, как и прежде, остался строгим

критиком того, что казалось ему неправильным направлением в

социальных науках. В своих резко критических книгах «Причуды и недостатки современной социологии и смежных наук», изданной в 1956 г., и «Социологические теории современности», вышедшей в свет спустя десять лет и оказавшейся последней книгой отца, он показал и положительные, и отрицательные стороны современных концепций.

В течение этого же периода отец испытал разочарование по поводу тщетности своих усилий превратить деятельность Центра в широкомасштабное движение, в котором приняли бы участие как специалисты, так и непрофессионалы. Более того, многие социологи, приклеив ему ярлык представителя «профетической социологии», стали

относиться к нему как к ученому, выпавшему из основного профессионального русла. Я помню, как однажды, листая свои книги «Динамика» и «Современные социологические теории», отец с горечью заметил, что сейчас он не смог бы остаться на том уровне аргументации, какой продемонстрирован в этих ранних работах. Все эти неудачи показались ему, человеку эмоциональному и наделенному неисчерпаемой творческой энергией, похоронным звоном, и зиму 1962/1963 гг. он пребывал в подавленном состоянии, и хотя он никогда не поддавался ему полностью, оно временами сильно отравляло ему жизнь.

Не прошло и года, как явилась помощь: коллеги, ценившие отца, и его бывшие студенты выдвинули его кандидатом, дополнительно внесенным в избирательный бюллетень, на пост президента Американской социологической ассоциации. Такого рода кампании редко когда заканчиваются успешно. Тем не менее, в результате голосования, в ходе которого отец выступал против двух

«официальных» кандидатов, он набрал 65% голосов. Просматривая переписку между организаторами этой кампании и знакомыми членами ассоциации, я убедился, что Питирим пользовался большим уважением qn стороны ее рядовых членов, которые были изумлены, узнав, что он никогда раньше не избирался президентом, и резко критикуя при этом

сложившуюся в то время практику, что только «свои» люди в ассоциации выдвигались кандидатами на руководящие должности в обход обычной демократической процедуре.

СТРАНСТВУЮЩИЙ ЛЕКТОР. Питирим никогда не испытывал недостатка

в приглашениях прочитать лекции, поступавших от разных

университетов и колледжей. После того, как он оставил преподавание

в Гарварде, он стал чаще принимать такие приглашения. Он стал

чаще, чем в первые послевоенные годы, посещать и профессиональные

собрания, на которых его, как правило, сопровождала Елена (фото

19, 20). Погостил он и в доме Эли Лилли в Индианополисе, и этот

его визит еще больше упрочил их дружбу. Был даже разговор о том,

чтобы вернуться в Россию, но этого так и не случилось.

Выступления Питирима как лектора никогда не бывали скучными.

Вот как передает их атмосферу социолог Роберт Эйхгорн из

университета в Педэ: «Сорокин был гостем нашего факультета пару

лет тому назад. Он читал по несколько лекций ежедневно, оставшиеся

дневные часы тратил на беседы с профессорско-преподавательским

составом, после чего еще полночи за кружкой пива разговаривал с

аспирантами. Это человек остроумный, энергичный, знающий и в

высшей степени гуманный» [15].

Летом 1955 г. я вместе с Питиримом и Еленой ездил в город

Юджин (штат Орегон), где отец согласился прочитать в местном

университете курс лекций в течение летнего семестра. Это

напоминало нашу поездку в Калифорнию в 1937 г., с той лишь

разницей, что Петр — тогда уже аспирант — не был с нами, да и все

мы стали взрослее. Обсудив в течение какого-то времени идею еще

раз посмотреть страну, мы решили весь путь до западного побережья

и обратно проделать на автомобиле. Поэтому, когда в феврале месяце

отец решил купить новую машину, мы с Петром договорились повлиять

на его выбор. Нам нравилась самая проходимая в то время машина

«Гудзон-Хонит-Спэшл», которых в продаже осталось совсем немного

после того, как в 1954 г. они были сняты с производства. Отец

находил, что ее интерьер напоминает «гроб» и отдавал предпочтение

«Крайслеру», но мы, посадив родителей на заднее сиденье, прокатили

их со скоростью по извилистой дороге на той и на другой машине.

Признав, что гораздо меньше трясет на «Гудзоне», отец согласился с

нашим выбором (фото 21). Этот случай подтвердил то, что мы уже и

без того знали: каким бы непреклонным ни было мнение отца, он

всегда готов был изменить его, если ему предъявляли неоспоримые

аргументы.

По пути мы остановились поблизости от Чикаго, чтобы навестить

старых друзей из Миннесоты, затем продолжили наш путь через Айову,

пересекли горы Южной Дакоты, держа курс на Йеллоустонский

национальный парк в Вайоминге, проехали штат Айдахо и прибыли в

Орегон. Пока отец читал лекции, мы с матерью находили себе

занятия, а по выходным все вместе совершали экскурсии в Каскадные

горы, на Вулканическое озеро, на побережье — иногда в

сопровождении университетских друзей, а иногда и одни. Когда мы

возвращались из Орегона, мы выбрали северный маршрут вдоль берега

реки Колумбия. Самым замечательным фактом этого путешествия было

посещение национального парка Глейшер в штате Монтана, с его

величественными пиками и альпийскими лугами, покрытыми дикими

цветами. После этого мы продолжили наш путь на восток, наблюдая

самые разнообразные ландшафты, хотя к концу лета все уже засохло и

пожелтело, так что когда мы достигли штата Нью-Йорк и направились

на нашу дачу, свежая зелень и более человеческий масштаб сельской

местности произвел на нас почти столь же сильное впечатление, как

и все увиденное нами во время поездки. Хорошо было оказаться дома!

В послевоенные годы общественная деятельность Питирима и Елены

в меньшей степени, чем прежде, была связана с Гарвардским

университетом. Со смертью Ростовцевых и Кусевицких они потеряли

лучших друзей, заменить которых не мог уже никто. Мы все чаще

стали принимать у себя дома иностранных ученых, в том числе и из

Советского Союза. Они приходили к нам на ленч и довольно часто за

разговором засиживались до самого вечера (фото 22). Помимо

обществоведов, среди этих посетителей были люди, интересовавшиеся

работой Центра по исследованию творческого альтруизма, а также

проблемами истории культуры, философии, эстетики и морали, которые

не входят в круг вопросов, которыми обычно заняты социологи, но по

которым отцу было много что сказать. В Бостоне мои родители

познакомились с Альбертом Швейцером и Дж. Неру, после чего

религиозные и культурные деятели Индии стали частыми гостями в

нашем доме в Винчестере. С этого времени мы с братом часто слышали

разговоры о морально- этических темах, объединяющих мировые

религии, что немало способствовало расширению нашего умственного

горизонта.

САД ПИТИРИМА. С самого начала жизни в Винчестере наши родители

занялись возделыванием сада вокруг дома. Сначала они посадили кое-

какие вечнозеленые растения и развели розы, но вскоре отец увлекся

азалиями и рододендронами, от которых пришел в восторг, увидев их

в одном из соседских садов. Соседи привыкли видеть отца работающим

в саду в старой рабочей одежде. И хотя мы кое в чем ему помогали —

носили компост или ведра с водой, — сад с азалиями это в основном

его рук дело.

Однажды к нам в дом позвонил какой-то молодой человек. Не

получив ответа, он осмотрелся и среди кустарников увидел отца.

«Эй! — окликнул он. — Твой хозяин дома?» Услышав, что «нет», он

подошел поближе к садовнику-иностранцу. — Вот тебе раз! Я

распространяю журналы, чтобы платить за учебу в университете. У

меня есть «Лайф», «Шахтер», воскресный «Ивнинг пост», «Ридер

дайджест». На что бы ты хотел подписаться?

— Спасибо, — ни на что. — Почему же? Это самые популярные

журналы, и по подписке они гораздо дешевле, чем в розницу. Отец

засмущался: — Вы уж меня извините, но я неграмотный. — Как, как ты

сказал? — Я не умею читать. — О-о... Ну, тогда из... прошу

прощенья.

И сконфуженный молодой человек удалился.

За все эти годы сад с азалиями сильно разросся и покрыл весь

каменистый холм за нашим домом (фото 24); постепенно число этих

растений дошло почти до 600, и когда весной они расцветали, многие

приходили полюбоваться на них. Круглый год сад был поразительным,

даже пышным, и в 1956г. отцу сообщили, что на октябрьском

заседании попечителей Общества садоводов штата Массачусетс было

принято решение присудить ему золотую медаль Общества (фото 26). В

постановлении говорилось:

«Профессор Питирим Сорокин, Винчестер. Пламенеющие заросли

азалий и рододендронов, увивших утес с каскадом глициний; 22-

летний труд социолога, для которого садоводство является

потребностью духа».

Мы сохраняем сад по сей день как наследство Питирима соседям и

любителям садов из более дальних мест, которые каждый год

приезжают посмотреть его. При жизни отца фотографии сада были

напечатаны в нескольких журналах по садоводству и до сих пор

появляются на поздравительных открытках и календарях.

КОНЕЦ ПУТИ. Всю свою жизнь Питирим оставался физически крепким

и даже на 77-м году жизнь мог ухаживать за садом, а на даче в

Канаде — косить траву. Однако в 1967г. у него обнаружились

эмфизема и рак легких. Он решил не пользоваться химиотерапией.

Beqmni 1967г. он еще мог достаточно легко гулять во дворе, и в мае

мы полупечально отпраздновали золотую свадьбу наших родителей. Тем

летом, однако, ему было слишком трудно оставаться в Канаде, а к

осени он еще больше ослабел, хотя еще понемногу писал и печатал на

машинке и Рождество встретил на ногах. Неусыпная забота матери о

нем позволила ему в течение последних месяцев жизни оставаться

дома, где он и умер ранним утром 10 февраля 1968 г.

Дома в присутствии членов семьи состоялась панихида по

православному обряду, а затем 15 февраля в поминальной церкви в

Гарварде была проведена совместная межконфессиональная панихида.

Это соответствовало многостороннему характеру отца, широте его

интересов и убеждений. В этой самой церкви отец, еще будучи

профессором в Гарварде, иногда выступал с короткими проповедями

перед студентами во время утренней молитвы, поэтому нельзя

сказать, что отпевание по англиканскому обряду было чем-то

неуместным. В начале службы орган исполнил композиции Дюфаи, Баха

и Брамса, затем выступил гарвардский проповедник; из бывших коллег

с прощальными речами выступили Толкотт Парсонс и Фрид Бейлз. Под

конец службы невидимый хор исполнил православные церковные

песнопения, и казалось, что звуки их льются прямо из алтаря.

Неожиданная кульминация службы наступила, когда почтенный отец

Чепелев, до этого сидевший тихо, вдруг поднялся и, заглушив

молитвы, которые исполнял хор, прочитал нараспев «Вечную память».

Елена сохраняла верность памяти Питирима до конца своей жизни.

Она успела перевести книгу «Голод как фактор», которую отец

написал в России во время страшного голода 1919-1921 гг. Книгу

издал Линн Смит, бывший студент отца в университете Миннесоты,

финансово публикацию поддержал Эли Лилли, а мать дополнила ее

своими воспоминаниями о том времени и некоторыми фотографиями

Питирима. Она умерла в сентябре 1975г. сразу же, как только

закончила чтение корректуры. Оба они, и Елена и Питирим (фото 26,

27) хотели бы, конечно, еще раз побывать в России; во всяком

случае, им было бы радостно узнать о том, что на родине Питирима

Сорокина снова пробуждается интерес к его трудам. И я приехал

сюда, чтобы — символическим образом — передать вам от их имени

слова благодарности.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Zimmerman C. Sociological Theories of Pitirim A. Sorokin.

Bombay, 1973, p.31.

2. Гора Элберт (4399 м) — самая высокая вершина Скалистых гор

и третья по высоте гора в Северной Америке после пика Мак-Кинли

(6194 м; Аляска) и горы Уитни (4416 м) в Калифорнии. На нее можно

подняться без специального альпинистского снаряжения.

3. Johnston B.V. Pitirim A. Sorokin. An Intellectual

Biography. University Press of Kansas, 1995 (главы 4 и 5).

4. Циммерман переехал из Миннесоты в Гарвард в начале 1931г. и

был одним из первых преподавателей нового социологического

факультета. В первые годы Питирим и Циммерман несли на себе

основную учебную нагрузку. Позднее влияние других сотрудников

факультета, особенно Толкотта Парсонса, помешало «Циму» получить

звание полного профессора и возглавить факультет. Будучи крупным

специалистом в области социологии села и семьи, Цим особенно был

уязвлен тем, что некоторые из его прежних друзей, повысив свои

научные звания, выступили против него. Он придавал мало значения

манерам и внешнему лоску, которые требовались от интеллектуальной

}khr{ на восточном побережье Америки, считая все это притворством.

Нам, когда мы были еще детьми, он казался грубоватым, но

впоследствии мы поняли, что в глубине души он добрый и отзывчивый

человек. Он стал самим собой только после того, как ушел из

Гарварда в 1963г. Потом он год провел в Турции, три года в

качестве почетного профессора в университете Северной Дакоты,

следующий год — в университете Саскачевана, а остальное время — в

университете штата Раджастан в Джайпуре <в Индии>. Циммерман знал

Питирима в течение 44 лет, из которых 33 года был его ближайшим

соседом; поэтому он имел возможность наблюдать Питирима, как он

выразился, «со всех сторон и в самых разных обстоятельствах». С

его оценками можно ознакомиться по выше цитированной книге или же

по другой небольшой его работе, озаглавленной «Sorokin. The

World's Greatest Sociologist». Saskatoon, 1968.

5. К тому времени мы с Петром уже были знакомы — благодаря

коллекции грампластинок — почти со всеми произведениями западной

музыки от Баха до Чайковского, то есть теми композициями, которые

музыковеды называют «популярной классической музыкой»; кроме того,

мы знали григорианские песнопения, ренессансную полифонию,

симфонии Сибелиуса, ранние произведения Стравинского, православную

церковную музыку и в меньшей степени народные песни. Жена Василия

Леонтьева заметила как-то, что если дети до пяти лет познакомятся

с музыкой Бетховена, то им легче будет жить, когда они станут

взрослыми людьми. Что касается нас с братом, то так оно и есть.

Наша коллекция грампластинок включала симфонии, концерты и другие

оркестровые пьесы, записи хорового пения, но сравнительно мало

опер и гораздо больше инструментальной и камерной музыки для соло.

Постепенно число произведений, написанных до 1700 и после 1900

гг., увеличивалось. Нам довелось услышать струнные квартеты

Бетховена в прекрасном, сдержанно благородном исполнении квартета

Ленера, мы были очарованы «Деревенскими забавами» Монтеклера. А

после того, как Кусевицкий, оценивая симфонистов, сказал, что

«первый среди них — Бетховен, а за ним — Шостакович», мы стали

больше внимания уделять музыке XX века, особенно русской и

английской.

6. После присвоения ей степени доктора философии от

университета Миннесоты, Елена получила и небольшую финансовую

помощь, что дало ей возможность продолжить исследование на

факультете ботаники. Кроме того, она работала на полставке в

расположенном неподалеку Хэмлинском университете. В 1927г. ей,

однако, предложили перейти в Хэмлинский университет на полную

ставку, что, в случае ее согласия, означало бы прекращение

исследования, начатого в Миннесоте. Судя по письмам, хранящимся в

архиве факультета ботаники в Миннесоте, предпринимались попытки к

тому, чтобы Елена осталась на факультете. В одном из писем

(написанных Жозефиной Тильден декану факультета Артуру Харрису 19

марта 1927 г.) говорится следующее: «Каждый, кто когда-нибудь имел

дело с г-жой Сорокиной, знает, что она человек, наделенный

блестящими способностями. Но те из нас, кто знаком с ее работой в

области ботаники, понимают, что она должна была пройти прекрасную

выучку и поэтому она, как никто другой, умеет понимать смысл

полученных результатов и делать из них выводы... Дело в том, что

она училась у самых блестящих цитологов Европы и Америки — Немеца,

Гурвича, Аллена и Харпера». В письме к ректору университета

профессор Харрис напомнил ему, что факультет вот уже в течение

трех лет тщетно пытается заполучить первоклассного цитолога,

добавляя при этом, что «г-жа Сорокина, вероятно, и своими

способностями и опытом работы в области цитологии превосходит

обоих специалистов, которых мы рассматривали как кандидатов на

профессуру этого факультета». Он предложил сделать попытку

hglemhr| университетскую политику, запрещающую работать в нем

одновременно мужу и жене, мотивируя это тем, что нагрузка Питирима

составляет не полное время, а лишь около 60%, и сожалея при этом,

что Хэмлин, «этот небольшой соседний колледж на деле имеет более

опытного цитолога по сравнению с теми, кого мы можем пригласить в

наш университет» (Письмо Артура Харриса Дж. Джонстону от 22 марта

1927 г.). Последующая работа Елены подтвердила справедливость того

высокого мнения, которого относительно ее придерживались ее

коллеги из Миннесоты. Например, ее исследования, демонстрирующие

наличие митохондрий (клеточных «батареек») в живых клетках высших

растений и их отличие от других мельчайших частиц цитоплазмы, были

для своего времени оригинальны и пользовались влиянием. (См.:

Sorokin H[elen]. American Journal of Botany. 1938, N 25, p. 28-33;

1941, N 28, p. 476-485). Благодарю Лоренса Николса за

предоставление копий писем, хранящихся в архиве университета

Миннесоты.

7. Напечатано в летнем номере 1994г. Harvard University Alumni

Gazette <Газета выпускников Гарвардского университета>.

8. «Настоящие бостонцы» были членами старинных торговых

семейств, ведущих свое происхождение от протестантов, занимавших

высокое социальное положение и составлявших правящую олигархию

Бостона до тех пор, пока в конце XIX в. не были вытеснены потоком

ирландских иммигрантов, проводивших политику популизма. «Настоящие

бостонцы» сохраняли свое влияние на культурные институты почти до

самой середины XX века. Аббот Лоренс Лоуэлл был президентом

Гарвардского университета до 1933 г., Годфри Кабот оставался

членом клубы «Now and Then» до тех пор пока он не прекратил свое

существование во время второй мировой войны.

9. Stegner W. Crossing to Safety. New York, 1987, p.203-204.

10. Отец никогда не выставлял напоказ эти награды, а хранил

все эти дипломы свернутыми в тюбиках, в которых они были присланы

по почте. Вот неполный список этих дипломов:

- корреспондент Германского социологического общества (1923);

- корреспондент Международного института социологии в Париже

(1923);

- корреспондент Международного института социологии и

социальной политики в Турине;

- корреспондент Украинского социологического общества;

- корреспондент Чехословацкой сельскохозяйственной академии (к

1927);

- член Американской академии искусств и наук, Бостон (1931);

- корреспондент Итальянской комиссии по изучению проблем

народонаселения, Рим (1932);

- член Американской ассоциации содействия науке (1932);

- член-корреспондент Масариковского социологического общества,

Чехословакия (1934);

- вице-президент (1935) и президент (1937) Международного

института социологии;

- почетный член Румынской Королевской академии (1938);

- почетный член общества Юджина Филда, Миссури (1942);

- член-корреспондент отделения моральных и политических наук

Королевской академии Бельгии (1945);

- доктор honoris causa университета Мехико (1951; по случаю 400-

летней годовщины со дня основания университета);

- действительный член Американской социологической ассоциации

(1959);

- почетный член Международной академии философии, Ахмедабад,

Индия (1961);

- президент Международного общества по сравнительному изучению

цивилизаций (1961);

- почетный член Института политических исследований, Мадрид

(1961);

- почетный член Восточного социологического общества (1963);

- президент Американской социологической ассоциации (1964);

- член Всемирной академии искусств и науки (1964).

Кроме того, имеются дипломы от нескольких организаций,

занимающихся проблемами мира и братства (1954, 1957, 1960, 1961).

11. Newsweek, September 7, 1964, p.80-81. Хотя интервьюеры не

оспаривали утверждение Питирима о том, что у него «пасторальная

душа», они сочли, что в свои 75 лет «он по-прежнему поразительно

космополитичен, и ум его спокоен, почти как тайфун».

12. Отцу хотелось бы, конечно, чтобы кто-нибудь из нас стал

обществоведом, но выбор будущей профессии он все-таки полностью

оставлял за нами. «Какую бы профессию вы ни избрали, — говорил он

нам, — вам нужно стать ассистентами профессора. Остальное зависит

от вас».

13 Johnston B. Op. cit., p. 221-226; Nichols L.T. Social

Relations Undone: Disciplinary Divirgence and Departmental

Politics at Harvard, 1946-1970 // The American Sociologist. 1998,

N 29, p. 83-107. Воспоминания непосредственного очевидца см. в

книге Джорджа Хоманса «Coming to My Senses. The Autobiography of a

Sociologist» (New Brunswick, 1985).

14. Письмо Питириму Сорокину из Отделения социальных отношений

Гарвардского университета, 25 мая 1955 г. Все, кто читал

П.А. Сорокина, знают, что он был очень строгим критиком сочинений

своих коллег-социологов, но эта критика не выходила за пределы

правил, допустимых в ходе научной полемики, и он чаще всего бывал

доволен, когда ему отвечали таким же образом. Дома мы с братом

время от времени подвергались его словесному разносу, но мы,

однако, знали, что он любит нас. По-видимому, некоторым его

коллегам требовалось какое-то время, чтобы понять это. Помню, как

однажды Джордж Хоманс сказал, что поскольку Питирим устроил разнос

его идеям, ему показалось, что тот его ненавидит, и лишь позднее

он с удивлением обнаружил, что ничего подобного нет. Питирим

нетерпимо относился к поверхностной критике и закулисным маневрам,

имеющим целью дискредитировать научный труд, неважно чей — его

самого, или чей-то другой; не скоро забывал он и такие случаи,

когда кто-нибудь сначала отвергал его идеи, а потом, без ссылки на

источник, печатал нечто подобное. Когда Хрущев постучал ботинком

по трибуне ООН, мы расценили это как лучший способ доказательства

и не разделяли страхов газетных аналитиков, содрогнувшихся при

мысли: «Не означает ли это войны?»

15. Письмо Роберта Эйхгорна Чарлзу Лумису (Мичиганский

университет) от 26 февраля 1963 г.

Перевод с английского В.В. Сапова

Роберт К. Мертон,

проф., США

ПИТИРИМ АЛЕКСАНДРОВИЧ СОРОКИН —

КОРИФЕЙ СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ МЫСЛИ XX ВЕКА1

У

важаемые коллеги, мне, как и всем вам, тоже хотелось бы

присутствовать здесь, чтобы отдать дань уважения корифею

социологической мысли XX века. Но обстоятельства распорядились

иначе. Тем не менее я с удовольствием принимаю предложение

рассказать, как произошло мое знакомство, превратившееся затем в

сотрудничество, с моим учителем, коллегой и старым другом

Питиримом Александровичем Сорокиным. (Как и просили, я изложу

кратко эти эпизодические воспоминания.)

Почти неизбежно мои мысли обращаются прежде всего к тому

фантастическому мгновению — с тех пор прошло уже семьдесят лет, —

когда я, в то время 19-летний студент Темпл-колледжа, получил

исключительную возможность впервые лично встретиться с проф.

Сорокиным. Эта непредвиденная встреча произошла в 1929 г. на

годичном собрании Американского социологического общества в

Вашингтоне. Встреча, имевшая для меня огромные последствия,

произошла в то время, когда и сам Сорокин готовился к еще одной

решительной перемене в своей непростой судьбе. Ибо, как с

готовностью поведал он мне, в то время еще совсем молодому

человеку, он собирался перейти из университета Миннесоты на

Среднем Западе в самый престижный американский университет —

Гарвард. Далее он сказал, что, хотя его кафедра социологии сначала

будет находиться на экономическом факультете, позднее будет

основан новый и независимый социологический факультет, который он

возглавит. Узнав, что я собираюсь заканчивать университет,

специализируясь по социологии, он неожиданно пригласил меня на

«свой» факультет после того, как я через два года закончу учебу. Я

приглашение принял, хотя мои учителя из колледжа и предупреждали

меня, что Гарвард навряд ли примет студента из сравнительно

молодого Темпл-колледжа (который, как выяснилось, был основан

всего лишь за несколько лет до рождения Сорокина). Этим своим

учителям я отвечал, что для меня важен не Гарвард как учебное

заведение, а Сорокин как ученый. Будучи довольно самоуверенным

студентом последнего курса, я внушил себе — и не совсем уж без

оснований, — что знаю почти все об американской социологии, какой

она была в конце 20-х годов, но имею лишь поверхностное

представление о более старых и, на мой взгляд, более творческих

традициях европейской социологической мысли. Сорокин же, и это

было самым важным для меня, опубликовал недавно свою книгу —

«Современные социологические теории». Это был энциклопедический,

критический, местами спорный теоретический труд (в котором

цитируется около 700 авторов), написанный главным образом на

материале европейской социологии. В Америке, безусловно, не было в

то время ничего равного этой экуменической книге. Сорокин явно был

тем учителем, о котором я мечтал.

И вот, ровно через год после той знаменательной встречи в

Вашингтоне, я — к неописуемому своему счастью — получил от него

записку, им собственноручно написанную:

Дек[абря] 9, 1930

Глубокоуважаемый г-н Мертон, здешний социологический факультет

m`undhrq сейчас в процессе организации и откроется на следующий

академический год. Университет имеет значительное число стипендий

как для студентов, так и для аспирантов. Они даются наиболее

способным студентам и тем, кто подает большие надежды (вненаучная

деятельность не имеет большого значения). Это значит, что вам

следовало бы подать заявление для получения стипендии, в котором

должны быть представлены ваши характеристики, рекомендации,

перечислены прослушанные вами лекции, полученные стипендии, ваш

педагогический опыт, если он есть, и т.д.

Заявление можете послать либо мне, либо непосредственно

заведующему аспирантурой.

Искренне ваш

П.Сорокин

Маститый ученый, к моему изумлению, оказывается, не забыл обо

мне. По такому случаю, я, в порыве энтузиазма, подал заявление,

стипендию мне выделили, и вскоре я, к нечаянной своей радости,

очутился в сугубо научной среде, полной дальнейших творческих

неожиданностей.

Следующим, и очень важным для меня сюрпризом было предложение

Сорокина стать его секретарем — и это в первый год моего обучения

в аспирантуре, — а позднее и его ассистентом. Это, разумеется,

означало, что я делался подручным во всех его делах, а иногда, как

это вскоре выяснилось, и его заместителем. Однажды, вызвав меня в

свой кабинет, он объявил мне, что имел «глупость» согласиться

написать статью о современной французской социологии для одного

ученого общества, и спросил, не буду ли я так любезен написать ее

вместо него. Это, естественно, было скорее не вопросом, а не

терпящим отказа предложением. Забросив все свои учебные занятия, я

ночи напролет штудировал пухлые тома как самого Эмиля Дюркгейма,

так и менее знаменитых представителей его школы: Хальбвакса, Леви-

Брюля, Мосса и Бугле (который, не будь я ассистентом Сорокина,

едва ли попал бы в поле моего зрения). Вот так и получилось, что

благодаря сорокинской настойчивости я на втором году аспирантуры

стал публикующимся автором, а это, в свою очередь, привело к тому,

что мне предложили написать развернутую рецензию на недавно

переведенную книгу Э.Дюркгейма «О разделении общественного труда».

Закономерным итогом моей интенсивной работы над этими двумя

статьями оказалось то, что я на какое-то время стал американским

последователем Дюркгейма и заложил фундамент того, что

впоследствии стало моим собственным вариантом структурно-

функционального анализа. Влияние, какое учителя оказывают на

учеников, не всегда предсказуемо.

Сорокин не перестал стимулировать мои интеллектуальные

интересы даже после того, как обнаружил, что на мое

социологическое мышление гораздо более сильное влияние оказывает

не он, известный ученый, а один преподаватель Гарвардского

университета, которого в то время никто и не считал социологом.

Это был молодой Толкотт Парсонс, переведенный с факультета

экономики на новый факультет социологии и опубликовавший всего две

статьи, причем обе — в «Журнале политической экономии», который

социологи, как правило, не читали.

Естественно, поступали в Гарвард не для того, чтобы учиться у

никому неизвестного Парсонса, но некоторым из нас его первый курс

теоретической социологии — курс, из которого через пять лет

родилась его знаменитая работа «Структура социального действия» —

показался новым словом в социологии.

И несмотря на это, Сорокин, узнав о том, что во мне пробудился

интерес к истории науки и социологии знания, пожелал меня привлечь

к участию в своем собственном исследовании. Так вот и получилось,

wrn я стал его соавтором при написании двух глав его

четырехтомного классического труда, написанного в 1930-х гг., —

«Социальной и культурной динамики», посвященных «социологическим

аспектам изобретательства, открытий и построения научных теорий».

Моя записка к нему, написанная в те давние годы, когда он

работал над «Динамикой», дает представление о характере той

работы, которую он просил меня выполнить.

8 июля 1933

Глубокоуважаемый проф. Сорокин,

передаю вам собранный мною материал о циклах в научных

теориях. В дополнение к описанию осцилляций, которое я вам передал

ранее, здесь дается описание волновых и корпускулярных теорий

света, чередования механицизма- витализма и теории абиогенеза.

Я включил сюда также несколько страниц случайных заметок,

которые, быть может, пригодятся вам в связи с некоторыми

исследованиями в той области, в какой вы сейчас работаете. Я

сомневался, включая их, поскольку они не являются интегральной

частью работы и не оформлены хоть сколько-нибудь систематически.

Эти случайные данные не включены, конечно, в оплачиваемую часть

работы и, разумеется, не требуют никакой дополнительной оплаты.

Искренне ваш Р.Мертон.

В следующем году мы опять сотрудничали, хотя и не очень

интенсивно, работая над статьей, посвященной описанию

количественного роста научного знания, которая под названием

«Процесс интеллектуального развития арабов с 700 по 1300 гг.» была

опубликована в международном журнале по истории науки ISIS,

издававшемся другим моим учителем, впоследствии всемирно известным

специалистом в области истории науки, Джорджем Сартоном. Позднее

Сорокин и я опубликовали еще более важную статью — «Социальное

время: методологический и функциональный анализ».

Эти эпизоды свидетельствуют о той важной наставнической роли,

какую играл Сорокин в течение того времени, что я провел в

Гарварде. Нужно, однако, сказать, что между нами не всегда царили

мир и согласие. Разумеется, Питирим Александрович не требовал от

своих помощников, чтобы они были его последователями, хотя,

очевидно, предпочитал, чтобы они ими были. Так, когда он

почувствовал, что я слишком далеко отошел от той социологической

конструкции, какую он строил в своей «Динамике», он подверг мое

собственное исследование довольно яростной и безжалостной атаке,

напоминающей ту критику, которая содержится на страницах его

классической «Социальной мобильности» и особенно в несравненных

«Современных социологических теориях» (то есть тех самых книг,

которые и привели меня к нему).

Поводом для сорокинской критики, о которой я рассказываю,

послужила моя статья, написанная мною в качестве предварительного

наброска диссертации, которую я готовил и в которой не

подписывался под циклической теорией трех типов социокультурных

систем — чувственной, идеалистической и идеациональной, — которую

мой учитель излагал в своей еще неопубликованной «Социальной и

культурной динамике». Это обстоятельство и служит контекстом для

сорокинского четырехстраничного комментария к моей предварительной

статье (которая, в конце концов, была опубликована под названием

«Пуританизм, пиетизм и наука»). Этот комментарий объясняет мои

сомнения по поводу того, что моя диссертация в том виде, как она

планировалась, будет допущена к защите, так как Сорокин был

председателем ученого совета. Его письмо, написанное в середине

июля 1934 г., звучит так:

Дорогой Мертон,

Если рассматривать вашу статью, как курсовую работу, то здесь

все в порядке. Вы получите за нее не меньше, чем «отлично». Но с

более глубокой и единственно важной точки зрения я должен сделать

по ее поводу несколько — и довольно резких — критических

замечаний. Те же самые критические замечания я высказывал и против

работ Вебера и подобных им сочинений.

1. Методологическое. Не пришла ли пора оставить эту детскую

манеру брать один фактор, в данном случае религию, и делать из

него «стимулятора» другого, в данном случае — науки (у Вебера —

экономики)? Когда ребенок из детского возраста переходит к

зрелости, борада [sic]2 ли является «фактором» его физического

роста или изменения его голоса, или же наоборот? Не наивна ли

такая постановка вопроса? Вебер, большинство ученых-социологов и

вы поступаете именно так. И я так поступал. Но я уже прошел через

эту глупую «псевдонаучность».

2. Боюсь, что влияние на вас Вебера-Трельча слишком велико. В

результате этого, вы — в слегка измененной форме — следуете за

ними и делаете точно такую же ошибку.

а) Приписываете чисто спекулятивно и совершенно односторонне

некие воздействия и линию поведения «протестантским доктринам»,

особенно таким, как предопределение и т.п., тогда как на самом

деле ни они, ни вы не имеете почти никаких доказательств, что

воздействия эти действительно являются именно такими, и считаете,

что только ваша интерпретация (т.е. влияния доктрины

предопределения) является единственно возможной. На самом же деле

были самые разные и совершенно противоположные воздействия

доктрины предопределения и совершенно иные их интерпретации, и то,

например, как понимали доктрину предопределения в Швейцарии, в

данном случае нельзя игнорировать. Это один из самых слабых

пунктов в конструкции Вебера, и он сохраняется и у вас, хотя его

можно изменить.

b) Но это — деталь. Существеннее другой момент: перечень так

называемых основных социально-нравственных принципов

протестантизма, который предлагают Вебер-Трельч-Мертон. В разных

местах на полях я отмечаю, что эти принципы протестантского духа,

только ему якобы присущие, можно обнаружить и в дореформационном

христ[ианстве], в разных восточных религиях и т.д. Зачем же так

бесцеремонно искажать реальную ситуацию и делать столь грубую

ошибку? Читайте средневековые тексты по тривиуму и квадривиуму —

Исидора Севильского, «Зерцало» Винцента из Бове, трактаты Теофила

об искусстве, сочинения Альберта Великого, возьмите самую суть

схоластики, — и в большинстве из них вы найдете все ваши

«протестантские принципы» (Славу Господню, полезность и т.п.).

Если ваши предположения ложны, то ложны и выводы о влиянии

протестантизма на науку (борода начинает расти из-за увеличения

роста или наращивания мышц). Это общее замечание. Если будет

нужно, я могу взять все ваши — веберовские — построения и

рассмотреть их одно за другим более тщательно.

c) Ваша попытка дать статистическое подтверждение (в

противоположность Веберу, который его вообще не дает, если не

считать крохотную — и из вторых рук — табличку) тоже весьма

сомнительна. Вы не приводите данных для 15-го, 16-го и 17-го

столетий, но даете их для 19-го и 20-го, — которые к делу

совершенно не относятся. Однако, если речь идет о культурном

лидерстве, то вряд ли могут быть сомнения по поводу того, что в 16-

м веке оно принадлежало католической Италии, в 17-м – католической

Франции, а не протестантской Германии или Англии. Вы как раз и

забыли о том, что лидерство на протяжении этих столетий переходило

от одной страны к другой, а взяли только 19-20 века, когда оно

ophm`dkef`kn нескольким (а не всем) протестантским странам (а

кроме того и Франции в первой половине 19-го века), и превратили

этот «случай» в «вечное» и неизменное соотношение.

Надеюсь, что суть этого замечания ясна. Его можно строго

обосновать с помощью фактов.

Что касается частностей, могу отметить, что у вас есть

склонность употреблять «заумные» слова и строить громоздкие фразы

– длинные и непонятные, — там, где более простые слова и фразы

были бы намного полезнее и изящнее. Это, конечно, внешнее

изящество, но им, однако, не следует совсем уж пренебрегать.

Еще один момент. Вы характеризуете 17-е стол[етие] как век

сугубо религиозный. В каком-то смысле это так, но в каком-то –

совсем не так. Если в Средние века принцип полезности и подобные

ему принципы не соотносились со “Славой Господней” и занимали

некое подчиненное положение, то здесь “Бог” и “религия” становятся

скорее орудиями и “личинами” полезности и других “земных целей”

(“Хорошая чековая книжка для высокой репутации в банке”).

Все вышеизложенное написано не для того, чтобы умалить или

“сокрушить” вашу конструкцию. Я просто хотел показать, что

проблема гораздо сложнее. Думаю, что вам было бы лучше вместо

вопроса о “причине и следствии” сформулировать проблему следующим

образом: как и в какой форме были связаны друг с другом эти две

“переменные” (религия и наука), приспосабливались они друг к

другу, и если да, то – как, каким образом? Или же они находились в

состоянии антагонизма, в каких пунктах и как?

Далее. Вместо того, чтобы те характеристики, которые вы

считаете главными, описывать как исключительные особенности

протестантизма, лучше было бы сделать массу оговорок и специально

показать, почему некоторые из этих характ[еристи]к в общей

констелляции 17-го века приобрели какой-то особый привкус.

Интересно узнать, можете ли вы при решении этой задачи

избежать теорию, в чем-то схожую с моей теорией идеациональной и

чувственной (sensuous) культуры?3 С этой позиции (насколько я

знаю, — а я много занимался 17-м веком) легче выделить характерные

особенности «религии» и «культуры»17-го века, и предстают они

совершенно в другом свете, чем в конструкции Вебера-Трельча-

Мертона. И – добавлю – не только в другом свете, но и (насколько я

понимаю) гораздо лучше соответствуют фактам, чем

полуфантастические «деривации» Вебера («протестантизм-капитализм»)

и Мертона («протестантизм-сциентизм»). У Парето, несмотря на все

его заблуждения, среди немногих правильных положений, если такая

схема, которую он особо подчеркивает:

А есть причина В

В есть причина А

Тогда как на самом деле ситуация заключается в следующем:

А и В являются «функциями»

какой-то третьей, более глубокой

и общей «причины» С.

Вебер — Мертон руководствуются первой схемой. Я в таких

случаях руководствуюсь второй. И полагаю, что стою на более

прочном основании, чем вы.

Имейте в виду, что модная одно время теория Вебера – равно как

и Тауни и других – в настоящее время полностью «развенчана», и

едва ли серьезный историк или ученый-гуманитарий, даже в Германии,

подпишется под ней. С ней безусловно «покончено». Зачем же

следовать за тем, что отжило свой век?

П.Сорокин

Поистине, учитель уделил рукописи своего ассистента много

внимания. Не буду пытаться припомнить те чувства, какие испытал

`qqhqremr, прочитав этот комментарий. Это было бы лишь полетом

ретроспективного воображения. Тем не менее приведу найденную мною

копию отпечатанного (не рукописного) ответа на критику Сорокина, —

опять-таки без моего нынешнего комментария по поводу его

содержания или стиля. В конце концов, это архивные документы, в

том именно смысле, как это понимают историки. Они написаны по

определенному поводу и при определенных обстоятельствах и

предназначены лишь тем, кому они адресованы, а вовсе не

любопытствующему историку или социологу будущего.

25 июня 1934

Глубокоуважаемый профессор Сорокин,

Я пишу эту пояснительную записку по поводу недавно посланной

вам статьи не столько в ее «защиту», как для прояснения некоторых

пунктов, которые в первом варианте по небрежности подчеркнуты

недостаточно.

Осмелюсь утверждать, что используемая мною методология не

совсем уж ошибочна. Прежде всего, я не уверен, что ваша аналогия с

переходом от детства к зрелости вполне приемлема. Похожей и,

думаю, более правильной аналогией было бы воздействие, которое

оказывает — в определенных пределах — достаточное количество

питательных веществ и моцион на физическое развитие индивида. При

том или ином уровне развития науки, обусловленном, быть может,

причинами внутреннего порядка, любые социальные факторы, которые

способствуют высокой позитивной оценке науки, будут в то же время

способствовать привлечению в науку большего числа людей, чем это

было бы в противном случае. Во-вторых, эмпирико-рациональный

способ мышления, обнаруживаемый в протестантизме в тот период,

когда и сама наука развивала тот же способ мышления, причем как

никогда интенсивно (последнее утверждение очень существенно,

поскольку религия сама по себе не развивает науку), способствовал

популярности тех или иных идей, открытых наукой, и делал их

социально приемлемыми.

Далее, я не доказываю, что указанные мною черты характерны

только для протестантизма. Как отмечаю я в своей статье, в той или

иной степени их можно обнаружить и в средневековом и более позднем

католицизме. Но на более ранних стадиях истории науки ее низкая

социальная оценка обусловлена в первую очередь недостаточным

развитием ее самой и неспособностью добиться сколько-нибудь

заметного успеха. Например, экспериментирование едва ли было

развито в средние века, несмотря на некоторые намеки,

обнаруживаемые у Роджера Бэкона, Альберта Великого и др., — более

того, религиозная ориентация в этот период была скорее поту-,

нежели посюсторонней. Во-вторых, «принцип полезности» означал в

средние века нечто совсем иное, — как пытался я показать, религия,

действительно, подчинилась утилитаризму лишь в XVII в., но

тенденция к этому проявилась на несколько столетий раньше. Важно

то, в какой степени все эти черты, которые находим и в католицизме

и которые наиболее заметны в доминиканском, францисканском

орденах, у иезуитов, где они были, говоря сравнительно, гораздо

более эмпирически ориентированными, чем в остальном католицизме, —

в какой степени эти черты были связаны с развитием науки.

По поводу статистических данных. Это правда, что мои

статистические данные не распространяются на XVII век; их,

разумеется, и не существует. Но что между протестантами и

католиками в их отношении к научным интересам и научной продукции

существуют различия, — это факт. Наверное, современный католик по

своему мышлению гораздо ближе современному протестанту, чем

католику средневековому, но существенные различия между ними

сохраняются до сих пор. Ныне, я думаю, правильным будет объяснять

p`gkhwhe научных интересов, по крайней мере, хотя бы отчасти,

различиями в религиозной окружающей среде. Вы знаете, что эти

различия проявляются между приверженцами двух религий в одной и

той же стране, т.е. между католиками и протестантами в Англии,

Швейцарии, Германии и т.д. Итак, это не просто перемещения

научного лидерства из одной страны в другую. Да я и не считаю это

постоянной связью, как пытался показать в своей статье. Я просто

хотел исследовать религию как фактор науки и показать сходство

между образом мышления, религиозной этикой и наукой в XVII в.

Думаю, что в этом смысле, я использовал ваш метод «логической

связи» различных элементов культуры, даже если и выразил это

недостаточно четко. Кроме того, я чувствую, что наши мнения

различаются больше по видимости, чем по существу. Виной тому — моя

чересчур акцентуированная манера выражения и некоторая неуклюжесть

в подаче собственных идей. Если бы мне пришлось придать тем же

самым данным другую форму — в вашей системе мысли, — то, думаю,

стало бы ясно, что я имею дело с двумя элементами «чувственной

культуры», которые вполне приспособлены друг к другу. Безусловно,

основной переход от «славы Господней» к принципу «полезности» в

протестантской Англии, — который, по-моему, четко зафиксирован, —

является тому примером.

Если вы простите мне это чересчур длинное письмо, то я сделаю

его еще длиннее, включив него стихотворение, которое, на мой

взгляд, исчерпывающим образом описывает мою ситуацию.

ПЕРЕМЕНА ДЕКОРАЦИЙ

Кристофер Морли

Иногда, читая повесть,

Вы поймете вдруг, что сцена, нарисованная вами,

Вся развернута неверно.

Станет ясно, что все стрелки смотрят вовсе не туда,

И с угасшим вдохновеньем

Вы должны тогда, наверно,

Зачеркнуть свои виденья,

Набросать картину снова: комнаты, людей, деревья,

Смело стать на новый путь.

Богослов и социолог, — суждено вам это чувство

Испытать когда-нибудь.

Искренне ваш

Роберт К.Мертон

В моей коллекции, где собраны такого рода обмены мнениями

между мною и моим наставником, ставшим впоследствии коллегой по

Гарварду, есть еще один документ. Года четыре спустя, когда моя

диссертация «Наука, технология и общество XVIII века в Англии»

вышла в свет в виде монографии, опубликованной в серии истории

науки, выпускаемой издательством OSIRIS, ее появление вызвало

следующую заметку:

17 апреля [1938]

Мой дорогой Мертон,

Сердечно благодарю и поздравляю вас с выходом книги. Вы,

должно быть, счастливы, что она опубликована. Я рад был получить

экземпляр и горжусь вами и фак[ультетом]. Теперь, когда начинают

появляться труды молодых сотрудников факультета (Парсонса,

Хартсхорна, ваши), мы, кажется, начинаем расти и становимся чем-то

значительным.

Искренне, — Сорокин

Лет двадцать спустя я получил экземпляр только что вышедшего

сокращенного однотомного издания «Социальной и культурной

динамики» с дарственной надписью. Надпись звучит двусмысленно:

резко и, смею надеяться, любовно. Первая ее часть напомнила мне

мою неудачную попытку использовать сорокинские идеи в своей

диссертации, в результате чего я так и не стал последователем

Сорокина; вторая часть воскрешает в памяти наши сложные отношения

в те давние годы, когда я был его учеником и ассистентом, молодым

сотрудником и ценителем (опричь того и критиком) сорокинского

opus'а. Надпись такая (воспроизвожу ее в точности):

Моему заклятому врагу

И дражайшему другу

Роберту —

от Питирима.

Перевод с английского В.В. Сапова.

Кукушкина Е.И.,

проф. МГУ, д.ф.н.

ПИТИРИМ СОРОКИН – ОРГАНИЗАТОР НАУКИ,

ПЕДАГОГ И ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ

Наследие П.Сорокина, великого нашего соотечественника, у нас в

стране стало предметом всестороннего изучения относительно

недавно, причины чего специалистам хорошо известны. П.Сорокин как

организатор науки, как педагог и как общественный деятель — анализ

одновременно всех этих видов деятельности ученого в их единстве и

взаимопроникновении должен помочь нам лучше всмотреться в

пройденный им путь и увидеть черты его личности — яркой,

целостной, гармоничной, целеустремленной. А увидев, во всей

полноте оценить его вклад в науку, который не ограничен областью

одной лишь социологии. П.Сорокин был философ и социолог, психолог

и экономист. Он также обладал огромной эрудицией в области

исторического знания, теории и истории культуры, о чем

свидетельствуют его глубокие исследования. Каким путем и в каких

конкретно-исторических условиях шел П.Сорокин к этому знанию, чем

определялся выбор им тем его исследований? Эти и другие вопросы

требуют для ответа на них обращения к начальному этапу его жизни,

анализа первых шагов в науке, которые, как мы знаем, были сделаны

им в России.

Стоит остановиться на российском периоде жизни Сорокина, ибо

именно здесь происходило становление его как ученого и гражданина,

здесь он достиг первых значительных успехов во всех названных

областях деятельности — в области организации науки, в

преподавании социологии и в общественной сфере. Активное участие в

этих процессах определило формирование мировоззрения ученого.

Оказавшись в 1922 году за границей, он был уже вполне сложившимся

ученым с определенными интересами, обладал богатой эрудицией и

солидным опытом педагогической и организаторской работы. Поэтому,

подвергая анализу российский период деятельности П.Сорокина, мы

уточняем ее фактическую сторону и уточняем ответ на вопрос : какую

роль в его последующей жизни сыграли те традиции, которые были

переданы ему его великими учителями — М.М. Ковалевским,

Л.И. Петражицким и другими?

Изучение жизни и творчества П.Сорокина в России нам помогает

решать и другую важную задачу, связанную с заполнением того

пробела, который образовался в знании истории социологии России

того периода: в трудах и делах молодого, талантливого ученого

отразились во всей полноте процессы, которые протекали в

российской социологии в начале ХХ столетия. П.Сорокин был частью

российской жизни, одним из наиболее ярких представителей научной

мысли. Все, чего он достиг впоследствии, чему оставался верен до

конца своей жизни, имело свое начало в России. Находясь за

рубежом, он, по свидетельству коллег, оставался ученым

европейского склада. О том, как он формировался в этом качестве, о

его конкретных трудах и той атмосфере, в которой он начинал свой

путь ученого, очень мало и по сей день знают на Западе.

Уже в первых своих трудах, публиковавшихся в России, П.Сорокин

формулирует те идеи, которые легли в основу крупнейших

исследований американского периода, и прежде всего — идея

интегрализма и творческого (созидательного) альтруизма. Убедиться

в этом можно, обратившись к таким произведениям, как «Преступление

h кара, подвиг и награда» и «Система социологии».

С юных лет П.Сорокин сформулировал свой девиз, свое жизненное

кредо: обращать в действительность самый чистый из своих идеалов.

Это первоначально очень обобщенное видение цели по мере

дальнейшего развития ученого получало конкретное наполнение, в

результате чего появилась возможность реализации этого идеала в

рамках Центра творческого альтруизма, созданного им в зрелый

период творчества. Изначально почвой для появления такого именно

представления об идеале стала российская действительность с

составляющей большинство населения страны крестьянской массой,

интересы которой в начале века наиболее точно, как подчеркивал

П.Сорокин, выражала партия социалистов-революционеров (эсеров).

Членом этой партии он становится, будучи учащимся средней школы. С

этого времени он много внимания уделяет просвещению народа, ведет

пропагандистскую работу, для чего получил даже особую партийную

кличку «товарищ Иван». Он не раз подвергался арестам за

оппозиционные настроения и действия, которые оказались одинаково

неугодными и царскому режиму, и советской власти. Не отрекаясь от

своего социалистического идеала, он летом 1917 года выпустил

несколько популярных брошюр по наиболее острым вопросам внутренней

жизни и международной политики. В них разъяснялись законы и

правила общежития нормального общества, принципы государственного

устройства, национальной политики, перспективы будущего мира и др.

В студенческие годы, когда он в стенах Петербургского

университета готовился стать специалистом в области права,

П.Сорокин приглашается преподавать социологию студентам

Психоневрологического института, на кафедру социологии, основанную

его учителями М.М. Ковалевским и Е.В. де Роберти, где сам он

начинал свое образование и с которой поддерживал постоянную связь.

Переехав на постоянное жительство в США, П.Сорокин активно

включается в социологическую работу. Это было время, когда

эмпирическая социология набирала свой темп, что сопровождалось

неизбежными крайностями в оценке ее возможностей социологами.

Характерно то, что Сорокин, сам много сделавший для развития

методов эмпирической социологии, проводивший конкретные

социологические исследования, подвергал критике крайности

эмпиризма, в чем ему, несомненно, оказывал помощь его опыт

«умеренного русского бихевиориста», как он любил себя называть в

бытность свою в России. Коллеги его по Гарварду постоянно

замечали, что в лице Сорокина они имеют дело с ученым европейского

склада. Это же отмечают и современные социологи.

Живя в России, П.Сорокин успел познакомиться со всеми

достижениями отечественной и западной социологии, хорошо

ориентировался в психологической, философской и другой научной

литературе. Он постоянно публиковал в научных и популярных

изданиях рецензии на вновь вышедшие работы, обзоры и краткие

заметки. Что особенно характерно, это то, уже на раннем этапе научной деятельности он отличался удивительной терпимостью к иным точкам зрения, что сочеталось с большой принципиальностью в отстаивании своих взглядов. Изучение оценок, которые дает Сорокин отдельным теориям русских социологов, очень важно для знакомства с социологией России на Западе, и не только в плане содержательном, но и с точки зрения того интереса, который он проявлял к ученым, взгляды которых не разделял. В статье, посвященной творчеству П.Л.Лаврова, проведен тщательный анализ воззрений этого крупного ученого-социолога, до сих пор остающегося малоизвестным даже у себя на родине. Его больше знают как вождя народнического движения. В то же время в сочинениях Лаврова содержится богатейший материал, ждущий своих исследователей. Его учение о солидарности, теория потребностей, его взгляды на исторический процесс, на khwmnqr| как движущую силу истории — все это Сорокин подвергает подробному исследованию в своей статье «Основные проблемысоциологии П.Л. Лаврова». Взгляды Лаврова он не разделял, но при этом дал высокую оценку его научной работе уже за саму постановку

проблем. Он преклоняется перед гением Лаврова. И когда сегодня мы читаем в автобиографической повести Сорокина о том, как создавался руководимый им Центр по изучению проблем творческого альтруизма, когда обращаемся к трудам этого центра, то не можем не отмечать, что темы альтруизма и любви идут от той традиции, в которой

работал Лавров и на которой воспитывался Сорокин. Они формулируются в типично русской гуманистической традиции. И это пока остается вне поля зрения исследователей. Столь же мало внимания в мировой истории социологии уделяется и связям социологической теории П.Сорокина с идеями его учителей —М.М. Ковалевского, Е.В. де Роберти, Л.И. Петражицкого, которого он

называл вторым (после Ковалевского) великим своим учителем.

Окружение Ковалевского — его друзья и коллеги — называли его Рыцарем Истины. Этот титул его великий ученик П.Сорокин вполне заслужил тоже, унаследовав от своего учителя любовь к науке, жажду знания, неистребимое стремление быть полезным людям, которое мы облекаем в скромный термин «общественная деятельность». Его заслуги перед наукой и перед человечеством подтверждают ту мысль, что ученик оказался достойным своего учителя. Отказавшись в 1918 году от занятий политикой (о чем он публично заявил в прессе), Сорокин на самом деле не отказался от самого активного участия в общественной жизни. Он просто переставил акценты, уточнив сферу реализации своих общественных запросов. На протяжении всей последующей жизни он остается общественно активным человеком, гражданином в высшем смысле этого слова. Свой талант, свою энергию он отдает людям, там, где это действительно нужно и где он чувствует себя способным принести пользу, — в сфере науки, в

области преподавания и подготовки научных кадров, в организации научных исследований и институтов социологического образования.

Стоит лишь вспомнить о двух созданных им факультетах социологии —

в Петербурге и в Гарварде, чтобы оценить тот вклад, который был

сделан им в дело социологического образования. Следует добавить,

что участвуя в тех процессах институционализации, которые все

интенсивнее начинали развиваться с начала ХХ века, П.Сорокин

приобретал и в этой области ценный опыт, который получил свое

развитие во время его работы в Гарварде. В его автобиографии можно

найти материал, очень ценный для понимания специфики работы

российской и американской профессуры со студентами ( причем

Сорокин неизменно отдавал предпочтение российской системе

социологического образования), подготовки аспирантов и правил

защиты докторских диссертаций в обеих странах. Его участие в

создании первого в России специального научного социологического

издания «Новые идеи в социологии» (1913 г.), работа по

редактированию этого сборника и аналогичных изданий по философии и

правоведению, написание и издание им первых учебных изданий по

социологии (1919-1920 гг), участие в государственных акциях по

созданию методического обеспечения курсов социологии и, наконец,

ответственная работа в качестве декана созданного им

социологического факультета в Петроградском университете вплоть до

выезда из России — все это составило отправные моменты для

многолетней деятельности в совсем иных условиях и уже в другое

время в области преподавания социологии, его методического и

организационного обеспечения, в области организации науки и

внедрения в реальную практику своих научных открытий.

В начале нашего века учитель П.Сорокина крупнейший русский

ученый — историк и социолог Максим Максимович Ковалевский

nosakhjnb`k свой труд, посвященный двум великим социологам Х1Х

столетия — Герберту Спенсеру и Карлу Марксу. Давая оценку

деятельности этих прямо противоположных по своим мировоззренческим

установкам мыслителей, он в заключении статьи сделал следующий

вывод : каждый из них был одним из тех умственных и нравственных

вождей человечества, которые являются его великими типами, ибо для

своего времени они смогли стать крупнейшими выразителями

прогрессивных течений общественности. Пройдет время, и новые

поколения ученых, обращаясь к их учениям, возьмут из них то, что

пройдет проверку временем и будет служить необходимым материалом

для создаваемых новых теорий. И у каждого найдет то ценное, что не

утрачивает своей значимости при любых обстоятельствах. Слова

Ковалевского, отнесенные к этим двум личностям, его уверенность в

том, что «кто жил для лучших людей своего времени, жил для всех

времен», в равной мере относятся и к самому автору их, и к его

замечательному ученику П.Сорокину. Все они жили для лучших людей

своего времени и потому их живая мысль стала достоянием нашего

времени и всех времен, какие бы обстоятельства идеологического

характера ни создавали препятствия на их благородном пути.

Тириакьян Э.А.,

проф., США

ПИТИРИМ СОРОКИН:

МОЙ УЧИТЕЛЬ И ПРОРОК СОВРЕМЕННОСТИ

Предисловие

Для меня большая честь и удовольствие выступить на этом памятном

собрании. Мы все приехали сюда из различных стран с различным

историческим опытом, и это имеет разное значение для нашей жизни.

Однако, собравшись здесь, мы сразу же объединяемся в единую

интеллектуальную семью, в центре которой наши чувства восхищения,

любви и уважения к Питириму Александровичу Сорокину, который

родился в глухой деревне в России 110 лет назад. Я уверен, что

этот великий провидец, — потому что Сорокин предвидел как наше

время и условия человеческой жизни в период поздней модернизации,

так и развитие социологии [1] — был бы очень рад, что его работа

получила признание на его родине. И что принесло бы ему наибольшее

удовлетворение, это то, что его «возвращение на родину»

способствовало стимуляции дальнейшего развития постсоветской,

посткоммунистической социологии в Российской Федерации и СНГ.

Более того, он знал из своего личного опыта и наблюдений, что

нужно для того, чтобы социология могла играть конструктивную роль

в перестройке российского общества в переходный, кризисный период.

Накануне революции, более 80 лет назад социология в России

только начиналась, и Сорокин, еще будучи студентом, когда не было

еще факультета социологии, занялся изучением права и

обществоведения, уже в возрасте 25 лет опубликовал книгу

«Преступление и кара, подвиг и награда». Ему довелось в

последующие несколько лет быть свидетелем многих преступлений и

наказаний, большинство которых были политическими, совершавшимися

защитниками общественного порядка.

Когда он стал первым заведующим кафедрой социологии в

Петроградском университете в 1919 г., он уже пережил, как и

Достоевский, «опыт приговоренного к смертной казни». Я думаю, что

американцы не могут представить, какие тяжкие испытания перенес

Сорокин в период 1917-1921 гг. в качестве политзаключенного и

пережившего ужасный голод, который, к сожалению, является уделом

многих русских и сегодня.

Как мы знаем, Сорокин покинул свою родину в 1922 г., и с его

отъездом, а также с отъездом Георгия Гурвича, его университетского

товарища, который обосновался во Франции и фактически обновил

французскую социологию в Сорбонне4, Россия потеряла двух великих

социологов нашего века. Сейчас, на пороге нового века, признание

Сорокина и его «социологии вчерашнего, сегодняшнего и завтрашнего

дня», заимствуя термин из его президентского обращения 1965 г. [3,

P. 833-843], будет во многом способствовать ренессансу русской

социологии. В свою очередь, согласно традиции, которая восходит к

основателям нашей дисциплины Сен-Симону и Конту, ренессанс

социологии должен иметь в качестве конечной миссии перестройку

современного демократического общества России, которое не будет ни

копией прошлого, ни копией какого-либо современного

постиндустриального общества.

Но это было бы претенциозно с моей стороны говорить о будущем

Pnqqhh и русской социологии. Что мне хотелось бы здесь, это, во-

первых, поделиться своими краткими воспоминаниями о человеке,

которого я знал в течение последних 15 лет его жизни, и, во-

вторых, привлечь внимание к его работам последнего периода,

которые, хотя и не такого же социологического масштаба, как его

великие работы, опубликованные в 1920, 1930 и 1940-е гг., тем не

менее удивительно современны. Нет сомнений, что Сорокин был

социологическим гигантом, чьи пионерские исследования «Социология

революции», «Социальная мобильность», «Современные социологические

теории» и, конечно, «Социальная и культурная динамика» (называя

только наиболее выдающиеся) — очертили основные рамки для важных

социологических проблем. Но хотя он был академическим профессором,

он был также пророком, который чувствовал свою ответственность,

чтобы критиковать и изобличать определенные условия и

поведенческие модели современного модернизированного общества,

чтобы предупредить о последствиях и попытаться подготовить нас к

преодолению ценностного кризиса поздней модернизации. Перечитывая

его «мелкие работы» 1950-х и 1960-х годов, я был поражен тем,

насколько они адекватны, если не ко всему западному миру, то, по

крайней мере, к США как к стране, являющейся форпостом модернизма.

Во второй части моего сообщения я коснусь того, что Сорокин

говорил о власти, сексе и морали — темы, которые особенно

актуальны для американской нации сегодня. Учитывая, что эта

международная конференция внесет вклад в новые связи между

американской и русской социологией, я также хотел бы обсудить

некоторые вещи, которые Сорокин говорил о США и о России, и здесь,

я полагаю, он также был пророком.

Призвание пророка часто дорого обходится человеку, так как

повседневный мир институционализированного общества не любит тех,

чей голос является «гласом вопиющего в пустыне», а Сорокин был

таковым большую часть своей жизни. И он дорого платил за это.

Что касается личности Сорокина, я не думаю, что ему нравилось

критиковать своих современников, будь то в области социологии или

в других сферах. Однако его деятельность и печатные труды были

критическими, он критиковал тенденцию западного общества к

переходу в «состояние дегенерации», критиковал социальные элиты и

критиковал то, что он называл «псевдонаучными» ориентациями

социальной науки. В этом отношении Сорокин был резким и

непримиримым и не старался быть вежливым со своими американскими

коллегами, так же как это делал Торстейн Веблен за поколение до

него или С.Райт Миллс.5 Он не был человеком склочным, как

некоторые пророки; он был одновременно человеком страстным и

человеком сострадающим. Поэтому позвольте мне вернуться назад и

рассказать кое-что о моих встречах с Сорокиным, а затем я поделюсь

с вами тем, что я считаю наиболее важным, что имеет значение для

нашей ситуации поздней модернизации.

I. Сорокин: Первые встречи

Моя первая встреча с Сорокиным произошла осенью 1952 г., когда

я стал аспирантом на факультете человеческих отношений

Гарвардского университета. К 1950-м гг. Сорокин уже не преподавал

(не вел курсы лекций и семинаров), но существовал ритуал, когда

раз в неделю аспиранты по социологии собирались, чтобы встретиться

со светилами факультета, которые спускались с олимпийских высот по

этому случаю и выпивали стаканчик вина с неофитами. Я уже прочитал

некоторые работы Сорокина во время моей учебы и, вероятно, лелеял

амбицию в эти первые осенние недели написать докторскую

диссертацию уровня «Социальной и культурной динамики», этого

«блестящего опуса» (magnum opus), т.е. зрелой работы, не

характерной для начинающего ученого, — и это будет оправданием

b{anp` меня аспирантом ведущей кафедры страны, ad astra per

espera. Я, возможно, поделился этой амбицией с другими аспирантами

из моей когорты.

Каково же было мое удивление, когда Сорокин, посмотрев на нас,

сначала на каждого из нас, а затем на всех вместе, улыбнулся и

сказал:

«Дамы и господа, если я могу дать вам полезный совет, который

другие вам не дадут, то это совет написать вашу диссертацию как

можно быстрее и как можно лучше. Для диссертации выберите

небольшую тему исследования, делайте ее хорошо, но не тратьте на

нее много времени. Получите свою профсоюзную карту, которой

является докторская степень, и уже потом, после этого делайте что-

то серьезное и стоящее!».

Я был поражен, поскольку я ожидал, что Сорокин настроит нас на

выбор для диссертации крупной проблемы, но эти его слова изменили

мою ориентацию на аспирантские исследования и я действительно

получил свою профсоюзную карту довольно скоро.

После этой короткой встречи я не предполагал, что мне

представится случай снова встретиться с Питиримом Сорокиным, но

судьба распорядилась иначе. В начале второго года моей аспирантуры

осенью 1953 г. я обратился к директору по аспирантуре Гордону У.

Олпорту (который был хорошим другом Сорокина), чтобы узнать, какое

финансирование будет у меня на следующий год. Его секретарь

сообщила мне, что я получил грант на преподавание, и она добавила,

что в следующий семестр я назначен ассистентом-преподавателем у

Сорокина на его курсе по истории социологической мысли. Может

показаться странным в этой аудитории, но ее слова означали для

меня все равно как если бы мне сказали, что я должен провести

время в чистилище. Она добавила, что на следующий весенний

семестр, когда меня прикрепят к кому-нибудь другому, я буду

вознагражден.

В 1950-е гг. облик Сорокина на кафедре был образом интересного

человека, но маргинального, который прежде написал несколько очень

хороших социологических работ, таких как «Социальная мобильность»

и «Современные социологические теории», но затем в своих более

поздних работах удалился не в социологию, а скорее, в социальную

философию, мало полезную для аспирантов. И, кроме того, в 1950-е

гг. существовал некий оптимизм об американском обществе и о

социологии. После второй мировой войны было стремление перестроить

социологию, совершить великие дела, и поэтому кто обращал внимание

на пожилого человека, который возмущался состоянием вещей в мире и

занялся исследованием такой не социологической проблемы, как

альтруизм?

И все-таки работа ассистентом-преподавателем на этом курсе

была наиболее счастливым событием моей академической жизни. Кроме

того, извлекая выгоду из его громадной эрудиции, слушая его

лекции, я также в самом начале семестра воспользовался тем, что он

заметил меня, когда накануне одной из его лекций он простудился и

у него сел голос. Его секретарь позвонила мне и сказала, что если

я не захочу заменить его и прочитать лекцию, он сможет это сделать

на следующий день, и я должен объявить классу, что лекция

переносится из-за болезни проф. Сорокина. Я спросил, какая тема

лекции, и секретарь сказала «Герберт Спенсер». В 1950-е гг.

Спенсера уже не читали и не преподавали студентам социологии.6 Но

я сказал, что, конечно, я буду рад прочитать эту лекцию. Я

бросился в Гарвардскую библиотеку и лихорадочно прочитал все, что

мог, написанного Спенсером и о Спенсере, и дал лекцию на следующий

день. Очевидно, это было не очень плохо, потому что слухи об этой

лекции дошли до проф. Сорокина, и он пригласил меня в свой

кабинет, чтобы поговорить о моих научных интересах. Он был рад

sgm`r|, что я интересуюсь философией и историей и, прежде чем

закончился семестр, он проявил неожиданное гостеприимство7,

пригласил меня (и мою невесту) к себе домой в Винчестер, где мы

имели удовольствие познакомиться с Еленой Сорокиной, которая сама

была замечательным ученым.

Было много мелочей, которые способствовали развитию моих

отношений с Сорокиным и которые переросли в дружбу на всю жизнь. Я

скоро стал ценить его как одного из самых мощных интеллектов,

когда-либо встреченных мною. И, вероятно, именно это его качество

давало ему превосходство по сравнению с его соперником по кафедре

Талкоттом Парсонсом (который также имел мощный интеллект). Потому

что, по крайней мере, аспирант социологии не мог сравняться

интеллектуально с Сорокиным: он просто знал так много и имел такие

сильные убеждения, что можно было только слушать его благоговейно;

ничего или немного можно было предложить ему в качестве

интеллектуального обмена. Я, вероятно, чувствовал бы такое же

благоговение в присутствии Макса Вебера. Парсонс же, напротив,

казалось, хотел иметь интеллектуальное сотрудничество со своими

студентам (и фактически, со многими студентами других дисциплин),

и он стал консультантом моей диссертации (насколько мне известно,

Сорокин не руководил и не консультировал докторские диссертации в

период перед уходом в отставку).

Когда я был студентом, один блестящий историк преподавал мне

историю дипломатии, но моя аспирантура в Гарварде дала мне

замечательный практический опыт дипломатии, когда я балансировал

между моим руководителем диссертации Талкоттом Парсонсом и

Питиримом Сорокиным, моим старшим другом. Окончательной проверкой

этого хождения по натянутой проволоке было распространение

Сорокиным среди своих студентов и коридорах факультета

десятистрочного документа, в котором он рассматривал «Сходства и

различия между двумя социологическими системами». Проводя

сравнение между работой Парсонса «Социальная система» и ранее

опубликованными работами Сорокина, читатель этого документа

(который мог бы носить заимствованное у Достоевского название

«Социологические записки из подполья») мог сделать вывод, что

Парсонсу не удалось бы оправдаться перед Сорокиным за

поразительное сходство концептуальных схем. Я не буду больше

распространяться об этом эпизоде, но я помню, как мне было

грустно, что эти два гиганта социологической теории сталкивались

между собой.

Это, конечно, было проверкой моих дипломатических способностей

взаимодействия с обоими учеными, при том, что каждый из них знал,

что поддерживаю отношения с другим.

Теперь я оставлю свои воспоминания и перейду к основной части

своего выступления, которое сфокусировано на следующей проблеме: в

чем актуальность Сорокина в сегодняшний период поздней

модернизации?

II. Актуальность идей мировоззрения Сорокина

Присущее Сорокину острое чувство социокультурных изменений,

опыт которого он получил в годы формирования его взглядов, когда

происходило множество насильственных действий, и которое он

приобрел, объективно изучая историю, позволило ему сделать анализ

«глубинных структур», которые лежат в основе широкомасштабных

общественных систем, а также поставить диагноз будущих тенденций.

Он являл собой пример того, что С. Райт Миллc считал необходимым

для «социологического воображения» [4].

На общем уровне чтение Сорокина сегодня — это стимул для

социологического воображения, потому что очень многие его работы

предвосхищают основные и наиболее значительные аспекты нашей

qecndmxmei ситуации. Более того, вызов социологам, брошенный в

работе «Россия и Соединенные Штаты», — это выведенное из его

публикаций то, что может быть названо «исследовательской

программой по интегральной социологии». Отправной точкой должен

быть подход Сорокина, который принимает за сравнительную единицу

макроанализа цивилизацию, а не страну-государство. Структурный и

динамический анализ цивилизаций и их интерпретации в огромном

множестве разных процессов глобализации дают громадное поле для

сравнительных исследований. Это особенно справедливо для США и

России, так как обе эти страны были и продолжают быть

подверженными влиянию многих цивилизаций в результате как прежних

территориальных завоеваний, так и современной иммиграции.

Несколько лет назад известный американский политолог Самуэль

Хантингтон выдвинул идею, что эра, наступившая после холодной

войны, превращается в новый международный порядок, состоящий из

цивилизаций, а не из государств, которые конкурируют за ресурсы

модернизации; и его анализ признает приоритет Сорокина в изучении

цивилизаций [5]. Я согласен с Хантингтоном в том, что настало

время, когда «цивилизация» должна стать стратегической единицей

макроанализа, потому что она является крупномасштабной

социокультурной единицей в появляющемся «глобальном веке», имеющей

больше смысла, чем страна-государство, которая была основной

макроединицей анализа (даже в так называемом «анализе мировой

системы», которому недостает культурной специфики и

дифференциации). Но Сорокин, вероятно, не согласился бы с

дальнейшим рассуждением Хантингтона, что различные цивилизационные

условия, — например, западная, исламская или конфуцианская

цивилизации — имеют фундаментально нулевой результат в конкуренции

друг с другом за ресурсы модернизации. Если я верно прочитал

Хантингтона, он, кажется, делал вывод, что самой лучшей политикой

для США и для Запада является отделение от вторжения других

цивилизаций и от влияния на них, так, чтобы избежать глобального

конфликта. Я не думаю, что это возможно при теперешних процессах

глобализации, так как, например, ислам существует не только вне

Запада, но также и все больше внутри Запада (североафриканские и

турецкие иммигранты, осевшие в Германии, Франции и т.д.), ислам

также существует и в Восточной Европе (на Балканах) и в бывшем

Советском Союзе.

Я думаю, что Сорокин предложил бы как часть новой

исследовательской программы изучить, как «интегральная социология»

могла бы привести, после тщательного сравнительного и

исторического исследования, к рассмотрению происходящего

культурного синтеза интерактивных цивилизаций, к скорее

созидательным, чем деструктивным контактам. Такие контакты могли

бы затем стать базой новых «идеациональных» или «идеалистических»

форм социокультурных моделей, которые, как предвидел Сорокин,

придут на смену старым в новом столетии и заменят уже истощенную

чувственную цивилизацию.

В работах Сорокина я хотел бы привлечь ваше внимание к

нескольким специфическим проблемам. Во-первых, в отличие от

некоторых секуляризационных пророков периода поздней модернизации,

которые смотрели на этот период с глубоким пессимизмом из-за

неизлечимых пороков, Сорокин видел «свет в конце туннеля»,

потенциал для нового витка культурного роста и развития. Во-

вторых, и это связано с первым, хотя Сорокин хорошо понимал в 1930-

е гг. деструктивные возможности новых войн и других стихийных

бедствий, вызванных деятельностью человека, он также и после войны

в 1950-1960-х гг. не видел социокультурной основы для конфликта

между Советским Союзом и США; нет нужды говорить, что это было

время, когда «холодная война» была главной структурой

lefdsm`pndm{u отношений, включавшей очень много опасений и

предчувствия в недалеком будущем многих катаклизмов между этими

двумя странами.

Сорокин, который умер в 1968 г., не предвидел распада

Советского Союза, но тогда никто этого не предвидел. Но я хотел бы

упомянуть, что он в своем исследовании дал убедительный анализ

того, что США и Россия имеют очень много сходства и что они скорее

будут друзьями, чем врагами. Хотя это было написано в 1944 г.,

когда США и Россия были номинально союзниками в войне против

держав оси, уже тогда начало появляться некоторое недоверие, и

Сорокин написал работу «Россия и Соединенные Штаты» [6], чувствуя,

что это недоверие, основанное на якобы культурных и других

различиях, могло иметь отрицательные последствия и должно быть

скорректировано путем социологического изучения сходства двух

стран.

III. Россия и Соединенные Штаты (1944)

Сравнительные социологические исследования Соединенных Штатов

имеют тенденцию либо подчеркивать американскую «исключительность»

(линия анализа, которая восходит к Алексису де Токвиллю и его

ключевой работе «Демократия в Америке»), либо проводят сравнения с

другими англо-саксонскими странами, с которыми они имеют общее

наследие, в частности, с Канадой, которая находится к северу от

США [7]. Намного опередив время, Сорокин в своем сравнительном

исследовании США и России, хотя и выделяет некоторые мелкие

различия, высвечивает довольно удивительные сходства в ценностях и

институтах, начиная с фактического утверждения того, что эти две

страны никогда не воевали друг с другом за всю историю США; анализ

привел к выводу о возможности прочного мира между двумя странами.

Нет нужды говорить, что в течение почти полувека большинство

«экспертов» по русско-американским вопросам ожидали совершенно

иного результата, и мы все очень рады, что Сорокин оказался прав.

Это сравнительное исследование, сделанное в 1944 г., должно быть

заново «открыто» новым поколением американских и русских

социологов, которым любопытно узнать о «другой» стране.

Сорокин анализирует структурные факторы, лежащие в основе

нерушимого мира, и этим он проявляет свое знание «изнутри»

российской и американской истории, русских и американских

социальных институтов. Обе страны, указывает он, характеризуются

единством разнообразия, это сплоченное социальное целое,

основанное на этнической и расовой гетерогенности, которая

способствует культурному богатству и многообразию [6. С.33]. Так

же, как в США произошла отмена рабства в 1860-х, так и в России в

1861 году было отменено крепостное право. Сорокин развенчивает

различные мифы о России, начиная от «беспощадного угнетения»

этническими русскими других народов [6. С. 38] и кончая мифом о

мистической, непрактичной «русской душе», которая является полной

противоположностью рациональной, расчетливой, неэмоциональной

«американской души» [6. С. 48]. Вероятно, еще более проницательным

был его вывод о коренном сходстве «в существе демократической

структуры основных социокультурных институтов» [6. С. 63].

Иностранные наблюдатели России — до-татарского и посттатарского

периодов, и особенно второй половины XIX века и даже настоящего

(вспомним, что это было написано в 1944 г.) послереволюционного

периода — преувеличивали автократический аспект режимов в России,

вплоть до уровня семьи. Сорокин обсуждает корни политической и

экономической демократической природы крестьянской системы,

представленной миром и общиной, и после 1861 г. местным

провинциальным и муниципальным самоуправлением — земством (6.

С.75). С IX до XX вв., отмечает он, политическая система России

a{k` по своему функционированию демократической, так же как и

большинство европейских стран; и там, где царский режим проявлял

автократические тенденции, это было под германским влиянием,

«который подражал автократии Фридриха Великого» [6. С.89].

Россия, как и США, после 1860-х гг. вступила в период большой

модернизации, включая становление общества, в котором все граждане

равны перед законом, с возможностями социальных достижений в

соответствии с талантом.

После того как была принята конституция 1906 г., в

дореволюционной России были даны основные демократические свободы

[6. С.133], а также произошел значительный социальный (в вопросах

здравоохранения и образования) и экономический прогресс (включая

рост уровня жизни и дохода на душу населения), который почти был

равен уровню США [6. С.143].8

Коммунистическая революция была неожиданным шагом назад, вину

за который Сорокин возлагал в основном на таких преступников, как

Троцкий, Рыков, Каменев и Зиновьев [6. С.207], но эта

деструктивная фаза революции закончилась термидорианской реакцией

в виде «политических чисток» 1930-х гг. Он считал, что подспудные

демократические тенденции российского общества стали возрождаться

и это будет продолжаться и после войны. США и Россия должны

осознавать свою совместимость и даже взаимную дополняемость:

Соединенные Штаты должны влиять на Россию с тем, чтобы она

покончила с нарушениями прав человека, тогда как Россия должна

обогащать культуру, особенно искусство и науку в США [6. С.210]; и

обе страны должны сотрудничать с тем, чтобы построить новый

мировой порядок без войн [6. С.211]. В заключение Сорокин

выдвигает в качестве условий для длительного мира реинтеграцию и

переоценку современных материалистических ценностей,

распространение обязательных норм и ценностей на все государства,

ограничение государственного суверенитета в отношении войны и мира

и установление «высшей международной власти, облеченной властью

принимать обязательные и поддержанные силой решения всех

международных конфликтов [6. С.235].

IV. Основные тенденции нашего времени (1964)

Сорокин начинает с диагноза трех долговременных тенденций

нашей продвинутой модернизации. Во-первых, за многие годы до

других Сорокин заметил, что центр творческого лидерства смещается

с Европейского Запада через Атлантический океан на более широкую

область Тихого океана [6. С.13].9 Этот эпохальный сдвиг принес

«возрождение великих культур Индии, Китая, Японии, Индонезии и

исламского мира» [6. С.15]. Вторая секуляристическая тенденция —

это упадок и разрушение доминирующей чувственной культуры и систем

ценностей Запада. Третья тенденция — это эмбриональное зарождение

нового «интегрального» порядка в обществе, ценностей и личности.

Здесь он в сжатой форме представил большую часть того, что есть в

работе «Социальная и культурная динамика», и его обсуждение первой

тенденции предвосхитило всплеск недавнего интереса к

«постколониальным исследованиям», которые дают слово не-западным

культурам. Он отметил расширение научно-технического поля среди

азиатских и африканских народов; расширение их креативного

лидерства (отраженное в международных призах и наградах за

выдающиеся достижения); растущее влияние на Запад восточных

философий, религий, этических, легальных и художественных

ценностей и т.п. [6. С.65-67].

В качестве альтернативы против раздельного цивилизационного

развития он выдвинул идею невраждебного взаимодействия между

Востоком и Западом, новый, дополняющий, комплиментарный,

«интегральный порядок». Для Запада этот новый интегральный порядок

onrpeaser возрастания «спиритуализации» и «идеализации» западного

мира путем «забвения чувственных псевдореальностей и

облагораживания вечных и универсальных чувственных ценностей» (6.

С.71); для восточных народов первоочередным вопросом является

значительное улучшение материального положения масс [6. С.71]. В

сущности, есть настоятельная необходимость обновить существующие

суперкультурные системы каждой крупной части человечества, которые

сейчас представляют собой «дезинтегрированный чувственный порядок

Запада» и «окаменевший идеациональный порядок Востока» [6. С.71].

Существует возможность в качестве альтернативы катастрофической

дезинтеграции двух больших цивилизационных систем построить новый

интегральный порядок, соединяющий творческие ресурсы обеих систем.

Этот новый порядок, добавлял он, может развиться только при

условии отсутствия самоубийственной глобальной войны.

Лейтмотив Сорокина об «интегральном» порядке звучит также и

позднее, там, где он вновь обсуждает вопрос о конвергенции между

США и Советским Союзом. Вспомним, что в то время, когда он писал

это, был пик холодной войны и конфронтации СССР и США в ООН, и

каждая сторона считала, что будущее принадлежит ей. Сорокин

предполагает здесь, что если войны удастся избежать, в будущем

доминирующей формой общества и культуры будет не

капиталистическая, не коммунистическая, а скорее, промежуточный,

интегральный тип между капиталистическим и коммунистическим

порядками и образами жизни [6. С.78]. Этот новый тип будет иметь

унифицированную систему интегральных культурных ценностей,

социальных институтов и типов личности, существенно отличных от

капиталистических и коммунистических моделей.

Далее Сорокин в деталях рассматривает основные черты

конвергенции, происходящей между двумя мирами, которые в

значительной степени соответствуют его работе 1944 г., с некоторым

обновлением материалов.

Меня могут спросить, как его видение поздней стадии

модернизации выдерживает проверку временем.

С одной стороны, Сорокин, как и остальные, не предвидел

бескровную «победу» капитализма над коммунизмом, так как в течение

последних около десяти лет казалось, что мир (или, по крайней

мере, властные элиты) стремится к переходу к рыночной экономике

путем «приватизации» того, что раньше было «национализировано». Но

я не уверен, что мы не наблюдаем сейчас эхо деструктивной фазы

коммунистической революции, когда банда Троцкого и других пыталась

сделать революцию перманентной и интернациональной за счет местных

условий; и была термидорианская реакция, вызванная деградацией

жизни и ухудшением условий жизни. Я думаю, что, возможно, будет

серия термидорианских переворотов в разных частях света, но без

возврата к политической автократии прежних режимов. И эти

термидоры могут быть вызваны новыми движениями национального

самосознания, секуляристскими или религиозными движениями или

какими-то новыми переходными формами обращения к совести или

социальной справедливости, о чем говорил недавно Папа Римский,

призывая простить долги третьего мира в год тысячелетнего юбилея.

Но Сорокин был прав, рассматривая США и Советский мир как

проявляющие всех больше сходства, несмотря на идеологические

заявления. В этой книге, как и раньше, он предвидел все

увеличивающуюся поляризацию мира, но эта поляризация — явление

внутри поздней чувственной цивилизации, когда с ускорением

процесса распада и декаданса население становится все более

поляризованным. На негативном полюсе имеет место все большая

деморализация в межгрупповых и межличностных отношениях, моральный

цинизм, коррупция и вульгарный сексуализм [6. С.141], отражающиеся

в резком росте разводов, добрачного и внебрачного секса. Вот как

Qnpnjhm пишет об этом: «Мы в действительности живем в век огромной

негативной моральной поляризации, которую вряд ли можно найти в

истории человечества» [6. С.141].

Негативная поляризация также производит положительную

поляризацию, например, в форме неинституционализированной

религиозности и интенсивного поиска лучшей реальности и высших

ценностей, или окончания длительных ссор между конфессиями и

поиска объединения религий, или альтруизма (Сорокин легко бы

признал работу Матери Терезы «Медицина без границ» в этом русле),

или освобождения народов от колонизации.

Еще раз хочу сказать, что Сорокин здесь выдвинул эвристичную

концептуальную схему в виде идеи моральной поляризации — сильно

отличающейся от марксистского понятия поляризации как ситуации

классового конфликта. Но эта схема должна быть частью

исследовательской программы изучения поздней стадии модернизации:

тщательная оценка компонентов позитивной и негативной поляризации,

которые можно изучать и внутри стран, — например, США и России, и

в глобальном масштабе.

V. Власть и мораль. Американская сексуальная революция (1956).

Кто будет охранять охранников? (1959)

Теперь я рассмотрю две «маленькие», но в высшей степени

релевантные и актуальные работы, опубликованные с небольшим

промежутком времени. Вероятно, ничто не может служить лучшим

примером или типологией ускоряющегося упадка «чувственной»

культуры, чем радикальное ослабление сексуальной морали, с одной

стороны, и рост преступности правителей с усилением их власти — с

другой. В этих двух полемических и острых работах Сорокин коснулся

того, что я считаю огромными «черными дырами» 1990-х гг.,

актуальных в США как нигде.

Непосредственным толчком для работы «Американская сексуальная

революция» послужила публикация доклада Кинзи о сексуальном

поведении американцев (данные этого доклада подвергались сомнению

относительно их достоверности). Но Сорокин пошел дальше этого

доклада, проработав исторические документы прошлого и настоящего,

чтобы показать появление «аморального общества». Он внимательно

рассмотрел негативные социальные последствия сексуальной анархии,

влияющие на семью, на искусство и на такие институты, как право.

Он утверждал, что «когда ... сексуальное моральное разложение с

его зловещими спутниками уже глубоко внедрилось в коллективный ум

и тело общества, в его поведение и культуру, в его социальные

институты и в образ жизни, общество редко добивается успеха в

прекращении сползания к катастрофе и, как правило, оно скользит к

самой страшной катастрофе» [6. С.75].

И далее, Сорокин предупреждает, что «наша сексуальная свобода

начинает распространяться за границы безопасности, начинает

деградировать до анархии» [6. С.132]. Эта «сексуальная анархия»

проявляется в быстром росте разводов, уходов из семьи, добрачных и

внебрачных отношений; граница между законным браком и внебрачной

связью все более стирается (там же).

Глядя назад, на 1950-е гг., кажется, это был довольно

умеренный прогноз американской культурной жизни, и, конечно,

сегодняшние «Бумер поколение» и «Икс поколение» посчитали бы

тогдашнюю сексуальную жизнь американцев далекой от сексуальной

анархии. Действительно, большинство американцев моложе 60 лет не

приняли и не признали бы наши сегодняшние сексуальные выражения в

средствах массовой информации и в социальных отношениях как часть

«сексуальной анархии» или того, что Дюркгейм называл «сексуальной

аномией» [11. P.1025-1053].10 Если бы Сорокин вернулся на

американскую сцену, он обнаружил бы, что сбылись его самые худшие

no`qemh относительно роста сексуальной анархии, будь то в

количестве внебрачных детей (термин, возможно, не совсем

политически корректный), частоте разводов (вред которых для детей

еще должен быть оценен), поскольку ответственность семьи отступает

на второй план перед «более удовлетворительными сексуальными

отношениями»; обнаженность и симуляция совокупления становятся

характеристиками фильмов типа «R», детская порнография, и

последнее, но не менее важное, огромное внимание и сочувствие

вокруг споров о требованиях гомосексуалов получить те же права и

льготы, которые имеют остальные: в церковном браке, на работе и

т.д. Короче говоря, «сексуальные предпочтения», кажется, дают

почти неограниченную степень свободы. В предпоследней главе

Сорокин, видя, что американская сексуальная революция, кажется,

сползает к курсу полной вседозволенности, пишет: «Нет никакой

общенациональной образовательной кампании, которая показывала бы

нашим гражданам мрачные последствия гипертрофированной сексуальной

свободы. Не была развернута борьба с промискуитетом, добрачными и

внебрачными отношениями, разводами и распадом семей» [6. С.131].

Следует добавить, что сегодня сексуальное образование в

системе общественных школ, распространенное даже и ниже возраста

teen-age, пропагандирует не абстиненцию, а «безопасный секс» путем

инструкции, как пользоваться презервативами, и раздачей их. Тогда

как, когда Сорокин писал это, существовал в американском (и

советском) обществе идеал целомудрия и моногамии, даже если были

нарушения этого идеала, — сегодня в США девушка-старшеклассница

или студентка колледжа, говорящая «нет» — это скорее отклонение от

нормы, принятой у сверстников, чем правило.

Какова же цена? Сорокин предвидел ужасные последствия

проникновения в нашу культуру и социальные отношения сексуальной

анархии. Действительно, «у нас тенденция к сексуальной анархии еще

не принесла катастрофических последствий. Но тем не менее синдромы

серьезной болезни уже появились» [6. С.133].

Вероятно, Сорокин увидел ранние признаки распространения

инфекций, болезней, которые передаются половым путем. Но

глобальная эпидемия СПИД, которая появилась внезапно в 1980-е гг.

в сексуальной анархии голубой культуры в крупных городских районах

(в барах, банях и т.п.), явилась чумой в истории человечества,

которая распространилась из центров «цивилизации» в страны

третьего мира и особенно поразила районы Африки к югу от Сахары,

где от 1/4 до 1/3 взрослого населения заражены вирусом СПИД. Нет

необходимости говорить о том, что смертельный вирус

распространяется (отчасти из-за шприцев) и на гетеросексуалов,

как, например, больных гемофилией, получивших зараженную кровь

путем инъекций, жен бисексуальных мужей, детей, заразившихся в

утробе матери.

Сорокин был бы весьма огорчен этим, так как известно его

сострадание людям, но он не был бы удивлен этими ужасными

последствиями сексуальной анархии.

Что касается морали власть имущих, он провел со своим бывшим

студентом Уолтером Ланденом представительное исследование, в

котором он критиковал все увеличивающуюся концентрацию власти в

наше время. Так же, как и в прежние времена, увеличение этой

концентрации ведет к злоупотреблению, безответственности и к

использованию разрушительного оружия.

Конечно, мы сейчас живем в период, когда концентрация

экономической и политической власти достигает еще более высокого

уровня, чем тогда, когда Сорокин писал это. На Западе мы каждый

день читаем о «союзах» между гигантскими корпорациями с

«миллиардными» активами, которые стали общим местом в жизни

западных стран (как внутри стран, так и между ними).

Ondp`gsleb`erq, что это делается для выгоды держателей акций,

чтобы «повысить их ценность», но человеческая цена здесь не

учитывается, так как доходы этих корпоративных объединений прежде

всего приводят к увольнению рабочих, труд которых становится

ненужным. Общественный договор о гарантии занятости на всю жизнь

взамен мира и стабильности со стороны рабочих, который де-факто

существовал во многих индустриальных странах, теперь сместился на

обочину.

Сорокин также говорил о правителях, которые сегодня

бесконтрольно применяют оружие массового уничтожения. Он был одним

из первых и твердых оппонентов вьетнамской войны и был против

бомбардировок и химического оружия, применявшегося Соединенными

Штатами. Его смелая оппозиция войне была важным фактором того, что

студенты социологии вновь открыли его и воспринимали его как икону

на конгрессе Американской социологической ассоциации в Сан-

Франциско в 1969 г. Я там был и стоял под лозунгом «Сорокин жив!»

на встрече, которую «радикальные» студенты организовали на

социологической конференции, посвященной памяти Сорокина.

Что сказал бы Сорокин сегодня об американских бомбардировках

гражданских целей в Судане (фармацевтический завод) и посылке

«умных бомб» в другую исламскую страну — Ирак, который якобы имеет

оружие массового уничтожения? Молчаливая война Соединенных Штатов

против «демонизированного» правителя и фактическая «холодная

война» против Ирана — это характерные черты американской политики,

которую Сорокин вряд ли одобрил бы.

Сейчас, когда я обращаюсь к этой аудитории, мир является

свидетелем жалкого спектакля об импичменте американского

президента. Сорокин, казалось, имел доступ к волшебному

хрустальному шару, когда он писал в «Американской сексуальной

революции»: « ... секс в различных формах теперь является

постоянным и необходимым компонентом нашей политической жизни» [6.

С.50].

Опросы общественного мнения в США показывают, что американская

общественность, с одной стороны, знает о моральном разложении

высших должностных лиц в республике, а с другой — экономическое

процветание страны заставляет принять позицию «страуса, прячущего

голову в песок» для того, чтобы не потревожить мир и покой

хорошего времени. Наверное, можно ожидать, что в период

ускоренного упадка чувств публика предпочтет либерализацию

аскетизму. Но это для работ Сорокина будет указанием на то, что

большая часть его анализа периода поздней модернизации до сих пор

справедлива.

Как я и предполагал, Сорокин предвидел, что за этой стадией

деморализации будет новый, более здоровый «интегральный период»,

как в политическом, так и в социальном развитии, и, конечно, как

он говорил в своем президентском обращении к Американской

социологической ассоциации в 1965 г., это будет способствовать

переходу социологии в следующую творческую фазу, которая будет

называться «интегральной социологией». Я думаю, что есть причина,

почему сама тема «интегрального» ренессанса может найти особенный

смысл на русской почве, но также и на американской почве, и это

оттого, что обе эти почвы культурно богаты. Но это должна быть

часть будущего научного исследования, опирающегося на наследие

Питирима Сорокина.

Пер. с англ. Г. Е. Полторановой,

Под редакцией В. В. Козловского

ЛИТЕРАТУРА

1. Donald N. Levin. Visions of the Sociological Tradition. Chicago: University Press of Chicago. 1995.

2. Gurvitch, G. Mon itin raira intellectuell ou l'exclu de la horde In: L'homme et la societe. N 1. July-September 1966.

3. «Sociology of Yesterday, Today and Tomorrow» — президентский адрес на ежегодном конгрессе Американской Социологической Ассоциации, Чикаго, Сентябрь 1965 г. Напечатана в American Sociological Review, 1965. Vol. 30 №6.

4. Mills C. W. The Sociological Imagination. New York: Oxford University Press. 1959.

5. Huntington S. P. The Clash of Civilization and the Remaking of the World Order. New York:Simon & Schuster, 1996.

6. Russia and the United States. N.Y.: E.P.Dutton and Co. 1944.

7. Lipset S. M. Continental Divide: the values and institutions of the United States and Canada. New York: Routledge, 1990.

8. Thiery E. LA Transformation economiuqe de la Russie. In: Paris: economiste Europien, 1914.

9. Tiryakian E. A. The Changing Centers of Modernity In: Comparative Social Dynamics; Essays in Honor of Samuel N. Eisenstadt. Ed. by Cohen E., Lissak M., Almagor U. Boulder, CO; Westview Press, 1985.

10. ReOrient: global economy in the Asian Age. Berkeley: University of California Press, 1998).

11. Tiryakian E. A. Sexual Anomie, Social Structure, Societal Change In: Social Forces, 59, N4. 1981.

12. Tiryakian E. A. From Underground to Convention: Sexual Anomie as an Antecedent to the French Revolution. In: Current

Perspectives in Social Theory. Ed. by McNall S. G. 5. 1984. P. 289- 307.

Copyright © Журнал социологии и социальной антропологии, 1999

Кротов П.И.,

д.и.н., советник Госсовета Республики Коми

АВТОБИОГРАФИЯ, КАК ОТРАЖЕНИЕ АЛЬТРУИСТИЧЕСКОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ

ПИТИРИМА СОРОКИНА

В многочисленных работах, анализирующих научное творчество Питирима

Сорокина, его автобиография, как правило, остается вне

интерпретаций смены его философской парадигмы. «Долгий путь»,

вышедший в свет в 1963 году в США, воспринимается многими

исследователями, в том числе и биографами, только как классическое

мемуарное произведение. Однако автобиографию Питирима Сорокина

вряд ли можно отнести к историческим мемуарам, хотя перечень

исторических фактов в тексте огромен. Кроме того, автор был

непосредственным участником переломных в отечественной истории

событий. Было бы также недостаточным определить «Долгий путь» как

научные мемуары, несмотря на то, что здесь Сорокин дает детальную

характеристику практически всем своим работам. В автобиографии

нашли отражение научные дискуссии, во многом определившие развитие

современной отечественной и американской социологии. С моей точки

зрения, интерпретация «Долгого пути» как научного исследования, в

котором Сорокин анализирует трансформацию своего мировоззрения и

свою личную историю, основываясь на постулатах поздней концепции

«созидательного альтруизма», открывает новые возможности более

глубоко понимания книги и Сорокина-ученого.

Как известно, в работах позднего периода, связанных с

деятельностью центра по изучению альтруистической любви, Сорокин

разрабатывает основные положения концепции, которая призвана

предложить пути выхода из мирового кризиса. Отчаявшись найти в

традиционных социологических теориях рецепты спасения от того

апокалипсиса, к которому движется общество, Сорокин, предлагает

теорию альтруистической любви как образец общественного механизма,

противостоящего силам разрушения и зла. Будучи социальным

психологом и классическим социологом, он представляет систему

доказательств своего открытия, переплетая наблюдения и

эксперименты в референтных группах с контент-анализом обширных

статистических данных и обобщением исторических фактов. Однако,

что любопытно, несмотря на глубоко личностный,

индивидуализированный характер самой концепции, Сорокин остается

вне предмета исследования. В этом смысле автобиографию можно

рассматривать как научный труд, в котором Сорокин исследует в

качестве объекта самого себя.

Значение альтруистической любви, типы и пути формирования

альтруистической личности, закон поляризации и другие аспекты

концепции созидательного альтруизма выстраивают автобиографическое

повествование вокруг центрального вопроса, а именно, в какой мере

жизнь самого автора может быть объяснена предложенной им теорией.

Поэтому исторические факты, события личной жизни, трансформация

научных взглядов переплетены в автобиографии воедино как своего

рода магический шар, вглядываясь в который Сорокин пытается

определить, является ли он сам альтруистической личностью, каким

образом созидательная любовь вела его сквозь немыслимые жизненные

испытания, что формировало его собственную морально-этическую

систему, называемую интегрализмом.

Рассуждая о типах альтруистической трансформации, Сорокин

b{deker три типа. Первый тип — «удачливых», «которые с раннего

детства проявляют очень скромное эго, удачно интегрированный ряд

моральных ценностей и правильно выбранные социальные ассоциации с

добродетельными людьми и группами. Подобно траве растут они в

своем альтруистическом творчестве без всяких кризисов, катастроф и

мучительных обращений». Второй тип — «катастрофические», или

«поздние» альтруисты, чья жизнь разделяется на два периода:

доальтруистический, предшествующий их обращению, второй период,

следующий за полной трансформацией личности, подготовленной

дезинтеграцией их эго, ценностей и групповых аффилиаций и

ускоренной катастрофами. Наконец, «промежуточные» альтруисты,

которые находятся в постоянном поиске морального совершенства.

«Этими тремя путями, — отмечает Сорокин, — значительная часть

современного человечества движется к «позитивной моральной

поляризации», необходимой для противостояния деструктивному

процессу деморализации, или «негативной поляризации» другой части

человечества» [2. C. 317].

То, что Сорокин относит себя к альтруистическим личностям, не

вызывает сомнения. Неясным остается то, как Сорокин определяет

свою альтруистическую трансформацию, исходя из предложенной им

типологии. Каких-либо прямых рассуждений на этот счет в

автобиографии нет. В то же время возможно реконструировать

самооценку Сорокина по характеру представления событий,

комментариям, оценкам, которые автор дает, продвигаясь по «долгому

пути». Прежде всего важно отметить сходство между завершающим

выводом в автобиографии, заключением «Страничек из русского

дневника» и основной идеей концепции созидательного альтруизма.

«Что бы не случилось, я знаю теперь три вещи, которые

останутся в моей памяти и сердце навсегда. Жизнь, даже самая

тяжелая, — это самое драгоценное сокровище в мире. Следование

долгу — другое сокровище, делающее жизнь счастливой и дающее душе

силы не изменять своим идеалам. Третья вещь, которую я познал,

заключается в том, что жестокость, ненависть и несправедливость не

могут и никогда не сумеют создать ничего вечного ни в

интеллектуальном, ни в нравственном, ни в материальном отношении»

[8. С.197].

Постоянно обращаясь к этому тезису как своему основному

мировоззренческому принципу, Сорокин, по всей видимости, относит

себя к «переходному» типу альтруистов, то есть тех, кто находится

в постоянном поиске морального совершенства. В то же время

альтруистическая трансформация имеет для него четкие временные и

событийные границы, определяемые российским периодом жизни. Именно

в этот период формируется его морально-этическое кредо, выраженное

на страничках русского дневника и как рефрен повторенное в

заключительных строках автобиографии 40 лет спустя. Период же

эмиграции, в смысле формирования альтруистической личности, — это

период утверждения, рефлексии и развития уже сформировавшихся

мировоззренческих принципов. Конкретным воплощением этих

принципов, как известно, стал интегрализм, который Сорокин

развивал за пределами России в различных концепциях и теориях всю

оставшуюся жизнь. Поэтому для понимания того, как Сорокин видит

себя в системе созданной им концепции созидательного альтруизма,

особенно важны первые части автобиографии, где он детально

исследует, как формировалось «сорокинское эго».

Хотя хронологически автобиография начинается с описания ранних

лет, характер представления событий подчинен в книге тезису о

типах альтруистической трансформации и трем постулатам, которыми

завершается российский период жизни Сорокина. Как уже отмечалось,

согласно положению концепции созидательного альтруизма Сорокин

должен был бы отнести себя к альтруистам кризисного типа,

onqjnk|js революционный кризис окончательно сформировал его

морально-этические принципы. Однако Сорокин показывает, что смысл

альтруистической трансформации для него являлся возвращением и

восстановлением тех нравственных императивов, которые были забыты

в ходе поисков собственного предназначения в период революционного

романтизма, и поэтому он отличался от типа личности, характерного

для «кризисных» альтруистов.

Описание детских и юношеских лет, социокультурной среды Коми

несет исключительную важную смысловую нагрузку в контексте теории

созидательного альтруизма. Величественная природа, «не испорченная

цивилизацией», образованность, сочетающаяся с религиозностью и

веротерпимостью крестьянского населения Коми, община как образ

идеального социального и политического устройства, лишенного

социального и классового неравенства, — все это не просто общая

характеристика народонаселения, обычаев, верований, традиций, это

— составные части социокультурной среды, необходимой, с точки

зрения Сорокина, для формирования альтруистического человека.

«Воспитываясь в такой социальной среде, — отмечает Сорокин, — я

естественным образом впитывал бытующие в ней верования, моральные

нормы и нравственные принципы: дух независимости, справедливости,

уверенности в себе и взаимопомощи» [8. C.15].

Аналогичную функциональную нагрузку имеет описание семьи

Питирима Сорокина: отца, матери, братьев, тети Анисьи. В этом

описании, как и в других работах, связанных с концепцией

альтруистической любви, Сорокин в очередной раз вступает в

полемику с фрейдистской интерпретацией личности. Ранняя потеря

матери, пьянство отца, физические лишения, выпавшие на долю

странствующих братьев, — это набор параметров, которые с позиции

фрейдизма закладывают основы для асоциального поведения. По

классификации самого Сорокина они также относятся к негативным в

процессе формирования альтруистической личности. Однако Сорокин

целенаправленно акцентирует внимание на этих фактах биографии. С

одной стороны, на примере своей семьи он демонстрирует

непродуктивность редуцирования поведения человека к упрощенной

модели «тирана-отца» во фрейдистской традиции. С другой стороны,

Сорокин показывает роль семьи как коллектива, внутри которого

возможно перераспределение семейных ролей и формирование

альтруистических ценностей. Так, материнская любовь — чувство, без

которого невозможна альтруистическая трансформация, была

привнесена в его жизнь тетей Анисьей. Отец, несмотря на вспышки

гнева, тем не менее являлся для братьев примером христианских

добродетелей. Физические лишения и скитальческий образ жизни

компенсировались нравственной чистотой и взаимной поддержкой между

братьями. Поэтому, определяя тип семьи, в которой проходило его

формирование, Сорокин заключает, что «…наша семья была хорошим

гармоничным коллективом, связанным воедино теплой взаимной

любовью, общими радостями и печалями и богоугодным творческим

трудом» [8. C.20].

Следует отметить, что чувства дружеской солидарности,

взаимоподдержки, семейной любви и преданности проходят красной

нитью через всю автобиографию. Теплые отношения с семьей

Калистрата Жакова в Петербурге, поддержка американской профессуры

в первые годы эмиграции, семьи Ростовцевых и Кусевицких как

неотъемлемая часть жизни Сорокина в Кембридже, наконец, описание

семейного счастья и благополучия вполне очевидно носят характер

перенесения положений созидательного альтруизма на события

собственной жизни.

Начальный период своей альтруистической трансформации Сорокин

определяет в классификации созидательного альтруизма, как тип

«удачливого альтруиста». Сорокин подчеркивает, что моральные

g`onbedh христианства, особенно Нагорная проповедь, решающим

образом обусловили нравственные ценности не только в молодости, но

и на всю жизнь. Под этим углом зрения описываются события раннего

периода в автобиографии. Однако в дальнейшем эти ценности

подвергаются серьезным испытаниям и поэтому Сорокин более

склоняется к тем, кто претерпевает альтруистическую трансформацию

в поисках морального совершенства.

Антитезой гармоничному миру северной деревни Сорокин

представляет городскую культуру, урбанизацию, которая с позиции

созидательного альтруизма является разрушительным началом.

Противопоставление городского мещанства и духовных ценностей

крестьян, ежедневной рутины заводского рабочего и разнообразия

жизни мирянина в сельской общине, городского декаданса и

эстетической гармонии народной культуры постоянно сопровождает

автобиографическое повествование. Именно в этом контексте Сорокин

рассматривает очередной этап своей альтруистической трансформации.

Переезд в город и вхождение в урбанистический мир он определяет,

как первый мировоззренческий кризис: «…бесконфликтная и

упорядоченная реальность …грубо разбита при соприкосновении с

урбанистической цивилизацией» [8. C.41]. В то же время даже новое

мировоззрение, которое Сорокин называет «научным, позитивистским и

прогрессивно оптимистическим», не уничтожило заложенных ранее

нравственных основ. Наоборот, с точки зрения Сорокина, эти основы

помогают ему сохраниться как формирующейся альтруистической

личности в разрушительном мире города и отделить псевдоценности от

истинных ценностей, хранителем которых также выступает городская

культура. Интересно, однако, что петербургский период юношеской

активности, интенсивного образования, научных исследований и

бурной политической деятельности Сорокин на склоне лет оценит

весьма скептически и сравнит себя молодого с «теленком, смотрящим

на мир сквозь розовые очки» [8. C.76].

Период революции и гражданской войны является завершающим в

альтруистической трансформации Сорокина. Характеристика этого

периода в автобиографии складывается из двух идейных течений. С

одной стороны, Сорокин рассматривает это время как второй

мировоззренческий кризис, разрушение революционно-романтических

иллюзий. С другой стороны, в период кризиса происходит дальнейшее

укрепление альтруистических начал его личности, которые не только

помогают выжить в маргинальных ситуациях, но и способствуют

мировоззренческому переосмыслению.

С позиций созидательного альтруизма часть автобиографии,

связанная с участием Сорокина в революции и гражданской войне,

иллюстрирует другое положение теории созидательного альтруизма —

закон моральной и религиозной поляризации в период катастроф. В

противоположность утверждению Фрейда, что бедствия и разочарования

порождают только агрессию, и в противоположность расхожему

утверждению о том, что мы учимся, страдая, что страдания и

катастрофы ведут к моральному и духовному облагораживанию, закон

поляризации признает возможность и того, и другого морально-

этического следствия, обуславливая ее типом личности. Однако, что

особенно важно, Сорокин подчеркивает момент поляризации, то есть

жесткого разделения в обществе в период социальных потрясений не

только по классовым, религиозным, этническим различиям, но и на

более глубоком уровне индивидуального и общественного сознания.

Общественные катаклизмы высвобождают в человеке и в обществе

агрессивные начала и в то же время раскрывают возможности

проявления истинного альтруизма. Эти теоретические положения

Сорокин экстраполирует на себя, оказавшись в эпицентре

революционных событий, и отражает их в автобиографии.

Прежде всего, саму революцию он рассматривает как некую

naegkhwemms~ стихию, чудовище, пожирающее людей, где большевики не

столько управляют стихией, сколько становятся заложниками,

служителями чудовища, до конца не осознавая страшных последствий

социального эксперимента, который они начали. Не случайно названия

глав, относящихся к этому периоду, носят апокалиптический

обезличенный характер: «катастрофа», «свет и тень», «агония»,

«трагедия», «хаос», «жизнь в царстве смерти», «в логове у

чудовища» и т.д.

Что же разбудила катастрофа в самом Сорокине? Прежде всего,

неприемлемость для себя политической власти и оценка ее как

аморальной. Политика как сфера, в которой разрушаются нравственные

принципы и духовные ценности, власть, порождающая двойную мораль;

властные элиты, ведущие мир к катастрофе, — эти выводы делает

Сорокин в работах позднего периода. В автобиографии же эти выводы

вплетены в ткань исторического повествования и вытекают из личного

опыта участия в политической деятельности. Оглядываясь в прошлое,

Сорокин в сердцах восклицает: «Если бы в 1915 — 1917 годах я

придерживался мнения, что западные правительства так же циничны,

хищны, по-макиавеллиевски лживы, недальновидны и эгоистичны, как и

все остальные, включая и советское, я, вероятно, присоединился бы

к интернационалистам» [8. C.101]. Сорокинский тезис о разрушающем

воздействии власти на личность прослеживается и в том, как он

характеризует своих бывших коллег по студенческим политическим

дискуссиям, оказавшихся среди большевистского руководства.

Отказ от политической деятельности стал жизненно важным шагом

для Сорокина. Этот шаг, в смысле нравственной поляризации, дал ему

возможность перейти на положительный полюс шкалы нравственной

поляризации.11 Смена системы ценностей, безусловно, не

единомоментный акт, тем не менее, как отмечал сам Сорокин, именно

«интуитивная вспышка выявляет центральную, или наиболее

существенную созидательную ценность»[2. C.38].

Такой вспышкой, или биографическим эпизодом в жизни Сорокина

можно считать его арест в Великом Устюге и дни, проведенные в

ожидании исполнения смертного приговора. Хроникально воспроизводя

эти события, Сорокин анализирует свое поведение и как бы

сталкивает два мировоззрения: одно научно-позитивистское,

способное разложить на части ощущения смертника и объяснить свое

состояние инстинктом самосохранения и физиологическими процессами

организма, и другое, еще только формирующееся, говорящее о том,

что есть в человеке то, что не поддается обычному рациональному

научному анализу. Один Сорокин анализирует собственные

психофизиологические процессы и делает хронометраж движений по

камере; другой Сорокин прорывается совсем не научным откровением

«Я просто хочу жить!» [8. С.165]. Жизнь как самое драгоценное

сокровище, любовь — энергия этой жизни и ненависть — основная

угроза главной человеческой ценности — вошли в Сорокина в этой

экзистенциональной ситуации и стали его путеводной звездой

навсегда.

Описания последних лет в России, хотя и основываются на

дневниковых записях, полны размышлений «позднего» Сорокина о

действии закона нравственной поляризации в период катастроф. Рост

суицида, так же как насильственного истреблении людей, —

неизменные спутники общественных катаклизмов и индикаторы

«негативной поляризации», для Сорокина ассоциируются со смертью

близких: повесился профессор Хвостов, профессор Иностранцев принял

цианистый калий, профессор Розенблат покончил жизнь самоубийством,

покончил с собой учитель и наставник Сорокина профессор

Петражицкий. Трагедия ближних, бессмысленная нелепая смерть

окружающих его людей, тысячи умерших от голода, увиденных

Сорокиным во время поволжской экспедиции, и в то же время

opnbkemh героизма и высшего духа, — такова среда, в которой

совершается альтруистическая трансформация самого Сорокина.

Но среди хаоса и разрушения Сорокин находит в окружающем мире

то, что, сохраняя гармонию и совершенство, напоминает об истинных

ценностях. Удивительно нежное и лирическое отношение Сорокина к

природе, постоянно проявляющееся на страницах автобиографии,

безусловно, говорит о значении, которое придавал ей Сорокин в

формировании альтруистического эго и мировоззрения интегрализма.

Сорокин как бы вбирает из природного мира гармонию, утерянную в

мире социальном. Среди описаний жестокости и крови гражданской

войны, описание скитаний в лесах, в поисках спасения от

преследований большевиков, звучат настоящим лирическим

диссонансом. Хотя вряд ли эту лиричность можно отнести к Сорокину-

литератору. Как ученый, Сорокин отмечает функциональность этой

природной гармонии в переосмыслении истинных и мнимых ценностей.

«Во время моих лесных размышлений, — отмечает он, — я избавился от

многих иллюзий и красивых мечтаний, в реальность которых когда-то

верил» [8. C.156].

Таким образом, пережив два мировоззренческих кризиса, Сорокин

укрепляется в осознании правильности нравственной системы, в

которой начинался его долгий путь. Этот процесс он и определяет

как альтруистическую трансформацию.

Покидая раздираемую кризисом Россию, Сорокин прошел через

испытания, которые взрастили в нем ученого, научное творчество

которого неотъемлемо от нравственных императивов, заложенных и

сформировавшихся в российской культуре. Эмиграция принесла

Сорокину восстановление утерянной гармонии природы, любимого дела,

семейного счастья, но не избавила от видения нравственного

несовершенства окружающего его мира.

Автобиография Сорокина — глубоко полифоническое произведение,

где нашли отражение практически все его научные гипотезы и

открытия. Концепция созидательного альтруизма в этом смысле одна

из многих, однако именно она объясняет формирование его как

личности, приоткрывает завесу над тайной феномена Сорокина,

которую еще только предстоит разгадать.

БИБЛИОГРАФИЯ

1. Сорокин П.А. Долгий путь. Сыктывкар, 1991.

2. Сорокин П.А. Главные тенденции нашего времени. Наука, Москва, 1997.

3. Sorokin, Pitirim Aleksandrovich, Altruistic love; a study of American «good neighbors» and Christian saints. — Boston, Beacon Press, 1950.

4. Sorokin, Pitirim Aleksandrovich, Explorations in altruistic love and behavior a symposium/ edited by Pitirim A. Sorokin. — New York : Kraus Reprint, 1970, c1950.

5. Sorokin, Pitirim Aleksandrovich, Explorations in altruistic love and behavior : a symposium / edited by Pitirim A. Sorokin. —

Boston, Beacon Press, 1950.

6. Sorokin, Pitirim Aleksandrovich, Forms and techniques of altruistic and spiritual growth : a symposium / editied by Pitirim A.Sorokin. — Boston : Beacon Press, c1954.

7. Sorokin, Pitirim Aleksandrovich, Leaves from a Russian diary, and thirty years after. — Enl. ed. — Boston, Beacon Press, 1950.

8. Sorokin, Pitirim Aleksandrovich, A long journey; the autobiography of Pitirim A. Sorokin. — New Haven, Conn., College and University Press [1963].

Лукинов И.И.,

академик РАН и НАНУ,

директор Института экономики НАНУ

ПИТИРИМ СОРОКИН И УКРАИНСКАЯ ДИАСПОРА

Я

вышел на эту трибуну отнюдь не потому, что считаю себя

профессионалом в области исследования творчества Питирима

Сорокина. Однако в связи с тем, что намечалась программа

всестороннего обсуждения наследия Питирима Сорокина, я дал

согласие на то, чтобы осветить узкую его часть, то есть его

творческие связи и я бы сказал довольно плодотворные творческие

связи, которые он вел в своей деятельности, будучи в Соединенных

Штатах, с украинской диаспорой. Естественно, эта часть, с моей

точки зрения, представляет определенный интерес, и я взялся за это

дело. При этом я просмотрел его переписку дружескую со своим

коллегой, в какой-то мере коллегой, потому что он был издателем, с

Фондом Шаповала. Этот Фонд был создан в свое время в Праге и

создал его Никита Ефимович Шаповал. Этот Фонд представлял

культурные связи и содействовал расширению культурных возможностей

европейской и украинской культуры на тот период времени, потому

что он занимался изданием социологических трудов на украинском

языке, которые издавались на Западе и в Соединенных Штатах

Америки. И нужно сказать, что эта творческая связь довольно

тесная, через этот Фонд Питирим Сорокин стремился издать и свои

труды на украинском языке. Вряд ли можно сказать, что ему это

успешно удалось сделать, но тем не менее он многое в этом

направлении сделал, и в частности, его некоторые работы были

изданы и подготовлены к изданию на украинском языке.

У меня есть еще одна мысль, которую я хотел высказать в своем

коротком сообщении. Это проблема интеграции и дезинтеграции,

которую в своем творчестве Питирим Сорокин охватил на тот период

времени. Это проблема чрезвычайно важная и чрезвычайно сложная.

Приписывать ее только творчеству Питирима Сорокина было бы

неверно, потому что в тот период проблема интеграции и

дезинтеграции в мировом масштабе не стояла так остро и сложно, как

она стоит сейчас. Она обострилась не только потому, что одна

шестая часть земной суши попала в острое кризисное состояние (я

имею в виду страны бывшего Советского Союза), что повлекло за

собой усиление негативных тенденций в развитии всей мировой

экономики. Темпы экономического спада в этих странах оказались

катастрофическими. И, естественно, это не могло не оказать влияния

на весь мировой прогресс. Это вполне понятно, по-моему, и не

требует особых доказательств. Хотя, если говорить всерьез и более

фундаментально исследовать процессы, которые произошли в этих

странах, то разговоры о том, что многие из этих стран бывшего

социалистического лагеря уже вышли из кризисного состояния и

развиваются нормальными темпами, не отвечают действительности. На

самом деле произошло огромное падение и валового внутреннего

продукта, и национального дохода, и показатели уровня и качества

жизни населения в этих странах катастрофическими темпами упали. И

пока что нет особых признаков того, что дальнейшее развитие

произойдет в прямо противоположном направлении. Хотя некоторым

политикам очень хочется. И каждый раз, кто объявляет какую-то

очередную программу, то обязательно говорит: вот, мы уже находимся

m` дне этого падения, и теперь начнем семимильными шагами идти

вперед. Пока это не просматривается.

Поэтому я хотел бы поддержать предыдущего докладчика, который

говорил о цикличности этих процессов. Действительно, такая

цикличность существует, но тем не менее изучение процессов более

фундаментальное показывает, что пока что цикличность складывается

не в нашу пользу.

Я затронул этот вопрос потому, что многие касаются этой

проблемы, она чрезвычайно важная и чрезвычайно сложная на

современном этапе мирового развития. И противоборство тенденций

интеграции и дезинтеграции очевидно, и пока что, к сожалению,

противоборствующая тенденция экономического падения побеждает, к

сожалению. Ну, что будет дальше, не будем загадывать, но будем

надеяться, что должно быть лучше. Но процессы эти оказывают очень

могучее влияние на все мировое социальное развитие и на мировое

экономическое развитие.

Что касается конкретных оценок самого творчества Питирима

Сорокина, то я хотел бы несколько слов сказать его же словами, как

он сам оценивал, и это очень хорошо видно из той переписки,

которую он вел с Шаповалом — с нашим культурным деятелем, который

действительно глубоко занимался этими процессами того периода. Он,

как говорят, излагал свою душу человеку, родственному в этом

отношении по взглядам на происходящие процессы. Он действительно

критически оценивал свой период, я бы сказал, что, наверное, не

было ни у кого из деятелей высокой культуры того периода такой

изменчивости взглядов, как у Питирима Сорокина. Это очевидный

факт. И если кто-то проследил процессы, как меняются эти взгляды,

то тот однозначно придет к этому выводу, у меня в этом нет

никакого сомнения.

Питирим Сорокин очень высоко ценил украинскую науку и

культуру. Длительная дружеская и профессиональная переписка, о

которой я говорил, об издательских делах, об этом свидетельствует.

Довольно часто Сорокин рекомендует Шаповалу статью того или

другого коллеги-социолога, американских социологов особенно, то он

ему подбрасывал каждый раз все новые и новые статьи, которые бы

давали возможность раскрыть достижения в социологической сфере

того периода. Это ему удавалось сделать, потому что он

действительно имел широкие взаимосвязи с социологами всего мира, в

частности, с американскими социологами и, естественно, отбирал

наиболее достойные к изданиям для того периода вещи и передавал

Фонду Шаповала для того, чтобы он публиковал. Но сам этот фонд

держался в финансовом отношении на песке в значительной мере, и

ему приходилось обращаться каждый раз к Питириму Сорокину, чтобы

он помог Шаповалу каким-то образом пополнить свой фонд и

обеспечить издание соответствующих работ, которые он рекомендовал.

Он рекомендовал ему, например, издать“Социологию революции” на

украинском языке. Она была даже переведена, но не издана. Мы нашли

в архивах выдержки из этих работ и в ближайшее время издадим ее на

украинском языке с соответствующим предисловием у нас на Украине.

Она, кстати сказать, подготовлена к изданию и в ближайшее время

выйдет.

Я хотел бы сказать, что период жизни в Соединенных Штатах

Сорокин оценивал оптимистично, говорил, что он очень любит

Соединенные Штаты, что они стали для него второй родиной, но что

Россию он любит больше. И поэтому свое раннее творчество,

российское творчество он ценил очень высоко. И даже не мог понять,

почему вдруг его творчество в России стало популярным. И говорил,

что, наверное, это потому, что его ранняя преподавательская

деятельность давала к этому хорошие основания, поэтому он и стал

достаточно популярным в свой ранний период своего творчества в

Pnqqhh.

Уже будучи в пожилом возрасте, в 70-летний период своей жизни,

он писал своему другу: “Теперь я хотел бы знать причину этой

популярности моих лекций, моих ранних лекций. Слава Богу, не знаю.

Возможно, это был ранний синдром моей преподавательской,

исследовательской доли. Одно ясно, что опыт открыл мне тайны

бытия, которые нельзя свести просто к чувственному и

материальному, и повлиял не только на мою юность, но и на всю

остальную жизнь. Религиозный климат моего раннего детства сыграл

важную роль в формировании моей личности и кристаллизации моей

ранней философии”.

Вот так он оценивал среди друзей свою деятельность.

Питирим Сорокин написал около 40 книг, издавал и переиздавал

их в Европе, Азии и Америке. Много очерков подготовил и более 200

статей. Это его довольно большое наследие представляет собой

действительно фундамент его творчества. И этот фундамент

творчества надо изучать. Я хотел бы выразить самую сердечную

благодарность и признательность Фонду Н.Д. Кондратьева, который

взялся за издание этих работ. Спасибо, что он это делает, и он

делает это очень правильно и очень хорошо. Я считаю, что нужно

всячески поддержать инициативу Фонда.

Президиум Национальной академии наук Украины высоко ценит

творчество Питирима Сорокина и его труды, которые известны во всем

мире. И мы считаем, что переиздание этих трудов даст большой

толчок в развитии социологической, экономической и исторической

мысли на современном этапе нашего развития, восстановит

достоверный ход развития общественных наук.

Кривоносов Ю.И.,

к.т.н., Институт истории

естествознания и техники РАН

НЕСБЫВШАЯСЯ НАДЕЖДА ПИТИРИМА СОРОКИНА

С

реди выдающихся деятелей русской эмиграции, внесших большой вклад

в сокровищницу мировой культуры и науки, достойное место

принадлежит Питириму Сорокину, одному из первых организаторов

социологической науки и в России, и в Соединенных Штатах Америки.

Тридцать лет тому назад произошел небольшой, но очень

показательный эпизод, связанный с жизнью и работой ученого и в то

же время характеризующий положение советской науки, ее

ограниченные и жестко регулируемые возможности осуществления

международных научных связей, полную зависимость от партийных

структур, руководящих наукой в стране.

В 60-х годах, когда постепенно начали восстанавливаться

прерванные в годы репрессий, войны, борьбы с космополитизмом связи

с зарубежными учеными, стала возможной и переписка советских

философов и социологов с П.Сорокиным. Несколько энтузиастов

развития научных контактов в области социологии предприняли

попытку перевести и издать одну из его работ и даже пригласить в

СССР. Среди них был доктор философских наук, профессор

В.А. Карпушин, в то время заведовавший кафедрой философии одного

из московских вузов, переписывавшийся с П.А. Сорокиным. Являясь

членом научного совета по истории мировой культуры АН СССР, он,

видимо, и был главным инициатором переводов работ и приглашения

Сорокина. К реализации этого замысла был привлечен академик

П.Ф. Юдин, известный в ту пору деятель философской элиты, близкий

к высшим партийным кругам. Будучи председателем упомянутого

научного совета, он в феврале 1967 г. обратился в ЦК КПСС со

следующим письмом:

“В связи с разработкой проблем критики современных буржуазных

теорий культуры и культурно-исторического процесса между сектором

философских проблем культуры Института философии АН СССР и

президентом американского социологического общества Питиримом

Сорокиным возникла переписка по научным проблемам и происходил

обмен книгами.

Питирим Сорокин является самым крупным буржуазным социологом,

работающим в области проблем культуры. Он влиятельная фигура в

сфере деятелей современной буржуазной философии и социологии, хотя

и подвергается критике со стороны своих учеников — Т.Парсонса,

Р.Мертона и др. — недовольных политическими выступлениями своего

старшего коллеги, осуждающего холодную войну, критикующего

американский образ жизни, протестующего против американских

колониальных войн в Сандоминго, Вьетнаме и др. На протяжении

последнего десятилетия П.Сорокин воздерживался от каких-либо

выпадов против СССР и мировой системы социализма, проявлял интерес

к успехам своей родины и следил за советской социологической

литературой. Он пытался посетить Советский Союз в качестве

туриста, но получил отказ от Госдепартамента США. Учитывая

популярность имени П.Сорокина в странах Запада, принимая во

внимание его антиамериканские настроения и особенно резкое

осуждение им американской интервенции во Вьетнаме, было бы

целесообразно положительно среагировать на желание П.Сорокина “до

qbnei кончины посетить родину”.

Считаем целесообразно поручить Институту философии АН СССР или

Научному совету АН СССР по истории мировой культуры пригласить

П.А. Сорокина с двухнедельным визитом в СССР, в ходе которого

можно было бы провести пресс-конференцию П.А. Сорокина в Доме

ученых с освещением ее результатов в журнале “Вопросы философии”,

что служило бы целям разоблачения и осуждения американской

интервенции во Вьетнаме и содействовало бы упрочению той

прогрессивной политической роли, которую играет П.Сорокин в

научной сфере западных стран.

Просьба рассмотреть и решить.

Приложение: 1. Справка на П.А. Сорокина.

2. Письмо П.А. Сорокина на имя моего заместителя

В.А. Карпушина, в котором выражается желание посетить родину до

своей кончины “ и сослужить службу русским ученым” [1].

Вероятно, надеясь на возможность получения положительного

решения, П.Ф. Юдин в своем письме подчеркивает не только

значимость П.Сорокина как ученого, но и его якобы просоветские

или, вернее, антиамериканские настроения. В приложенной к письму

“Справке на П.А. Сорокина” указывались следующие данные:

Питирим Александрович Сорокин родился 21 января 1889 г. в дер.

Турья Костромской губернии. В 1914 г. окончил Психоневрологический

институт в Петербурге и в 1915 г. получил степень магистра

правовых наук. Доктор социологии с 1922 г. Был профессором

социологии в Петербургском университете с 1916 по 1922 г. В 1917

г. П.Сорокин являлся членом Исполкома Всероссийского совета

народного хозяйства от партии эсеров, членом Совета Республики и

секретарем премьер-министра Керенского; в 1918 г. он — участник

Законодательного собрания, разрабатывавшего Конституцию РСФСР. В

1922 г. за участие в мятеже левых эсеров осужден на смерть,

помилован и выслан за пределы Советской России. В.И. Ленин

посвятил политической полемике с П.Сорокиным четыре статьи, одна

из которых называется “Ценные признания Питирима Сорокина”. С 1928

г. Сорокин проживает в США, где натурализовался в 1930 г.,

выступает как американский социолог, является членом Американской

академии искусств и наук и ряда других академий разных стран.

Президент Американского социологического общества.

По всей видимости, составитель справки не располагал точной

информацией и допустил в ней ряд ошибок. Это могло быть вызвано не

его небрежностью, а тем, что достаточно полные сведения о таких

деятелях науки, как Питирим Сорокин, были закрыты в спецхранах и

не публиковались ни в специальных, ни в справочных изданиях.

Например, в “Энциклопедическом словаре” 1955 года о П.А. Сорокине

указано: “ ... буржуазный социолог. До 1922 г. был приват-доцентом

Петроградского университета. Ныне профессор социологии в

Гарвардском ун-те в США. С.- идеолог империализма, в прошлом —

активный деятель партии эсеров. Крах политики партии эсеров

показан В.И. Лениным в статье “Ценные признания Питирима Сорокина”

(1918 ). [2]. В справке, направленной в ЦК КПСС, неточно указаны

дата рождения и название губернии, где он родился. Сорокин

действительно учился в Психоневрологическом институте, где имелась

единственная в то время в России кафедра социологии, но оканчивал

он в 1914 г. юридический факультет Петербургского университета,

куда был вынужден перейти для того, чтобы избежать воинской

повинности и получать стипендию. В 1918 г. он был избран не в

Законодательное, а в Учредительное собрание, однако еще до его

открытия был арестован и участия в его работе принимать не мог.

Приговорен к смертной казни П.Сорокин был в 1918 г., а не в 1922

г., как указано в справке. Покинуть родину он действительно был

вынужден в 1922 г., в числе большой группы выдающихся деятелей

pnqqhiqjni науки и культуры, не поддержавших установившийся режим.

Наибольший интерес представляет письмо П.Сорокина

В.А. Карпушину, которое Юдин использовал в качестве обоснования

целесообразности приглашения и доказательства лояльного отношения

Сорокина к советской науке. Письмо напечатано на личном бланке:

“Pitirim A.Sorokin” с указанием даты — 4 января 1967 г. Вот его

текст.

Глубокоуважаемый Владимир Алексеевич!

Сердечное спасибо за Ваше дружеское письмо и поздравления с

Новым годом. Я и моя семья желаем Вам и Вашей семье счастливого,

творчески плодотворного и успешного Нового года, здоровья и

благополучия.

Вы особенно обрадовали меня сообщением о переводе моего тома о

социологических теориях на русский язык. Хотя эта книга уже

переводится на испанский, португальский, немецкий, китайский, хотя

теперь уже опубликован 51 перевод моих томов, русское издание

моего тома радует меня больше чем перевод на любой другой язык.

Сердечное спасибо Вам и всем ученым, кои помогли и помогут

русскому изданию этой работы. Я очень жалею, что не смог лично

быть на Социол. конгрессе и встретиться там с советскими учеными,

но состояние моего здоровья лишило меня этой радости. Я все же

надеюсь до моей кончины посетить мою родину и встретиться там с

Вами и другими советскими учеными (мне ведь уже 78 лет и организм

начинает сдавать). Пока что сократил лекции, но продолжаю “марать

бумагу” в форме статей и очерков. Если я могу быть полезным Вам и

русским ученым, дайте знать, и если я смогу, буду рад сослужить

службу.

Еще раз большое спасибо

искренне Ваш Р.А. Sorokin

В конце письма имеется приписка от руки:

Я только что приобрел русскую пишущую машинку и написал на ней

это письмо. Недавно нас посетила группа русских ученых (21

человек), которые “в культурном обмене” знакомились с Америкой. Мы

жалеем, что они смогли побыть с нами только два или три часа. Мы,

конечно, были рады их посещению и ознаменовали эту встречу

шампанским и тостами. [3].

В Отделе науки ЦК КПСС на копии письма П.Сорокина были сделаны

пометки — горизонтальными и вертикальными линиями дважды отмечены

фразы: “Русское издание моего тома радует меня больше чем перевод

на любой другой язык”, “Я все же надеюсь до моей кончины посетить

мою родину” и “Если я могу быть полезным Вам и русским ученым,

дайте знать, и если я смогу, буду рад сослужить службу”. Эти

слова, как и выраженное в постскриптуме сожаление о краткости

встречи с нашими учеными, людьми из давно покинутой страны,

несомненно, отражают внутреннее состояние П.Сорокина на склоне

лет, тоску по родине, еще теплящуюся надежду на встречу с ней,

несмотря на возраст и болезни. Но надежде не суждено было

осуществиться. У партийных чиновников, читавших письмо, оно не

вызвало никаких ответных чувств. В их представлении Питирим

Сорокин оставался безусловным врагом советской системы. В

секретариат ЦК была подготовлена следующая справка [4] :

Научный совет АН СССР по истории мировой культуры (акад.

Юдин П.Ф.) вносит предложение о приглашении в Советский Союз

президента американского социологического общества П.Сорокина.

Отдел науки и учебных заведений ЦК КПСС считает нецелесообразным

данное приглашение, о чем т. Юдину сообщено лично.

Зам. зав. отделом науки и учебных

заведений ЦК КПСС В.Чехарин

20 марта 1967 г. 320 А/г

По принятой в аппарате ЦК КПСС практике, отделы, готовящие

заключения на письма в ЦК, выражали свое к ним отношение, но, как

правило, запрашивали согласие секретарей ЦК на высказанные

предложения. В данном случае отдел науки был настолько уверен в

нецелесообразности посещения Сорокиным Советского Союза, что счел

возможным не беспокоить секретарей ЦК и принял решение

самостоятельно, формально закрыв вопрос этой справкой. Вероятно,

даже если бы разрешение на приезд было дано, Сорокин вряд ли уже

смог бы им воспользоваться. Он скончался менее чем через год, 10

февраля 1968 г. в возрасте 79 лет в Винчестере, штата Массачусетс,

не ведая о попытке, предпринятой Научным советом Академии наук, и

не дождавшись публикации своих трудов. Но нельзя исключить и

другого — приглашение могло стимулировать жизненные силы этой

незаурядной личности и встреча с родиной продлила бы его годы

жизни. Разумеется, никто и не думал давать согласие на издание

сделанного под руководством В.А. Карпушина перевода “тома о

социологических теориях”. Он так и остался в рукописи для частного

пользования, а возможно, и был изъят.

Однако “дело” Питирима Сорокина получило неожиданное

продолжение через несколько месяцев. 15 мая 1967 года в ЦК КПСС

поступило секретное письмо [5]:

При контроле литературы, поступающей в Советский Союз из-за

границы, Главным управлением по охране государственных тайн в

печати при Совете Министров СССР задержана книга проживающего в

США социолога-эмигранта Питирима Сорокина “Пути проявления любви и

сила ее воздействия”, выпущенная на английском языке американским

издательством “Генри Регнери Компани”. Книга посылается автором с

дарственной надписью профессору И.С. Кону на домашний адрес (...)

В предпосланном книге предисловии П.Сорокин пишет: “В 1918

году я периодически подвергался преследованиям со стороны русского

коммунистического правительства. Наконец, меня арестовали и

приговорили к смерти. Ежедневно в течение шести недель я ожидал

расстрела и видел, как расстреливали моих друзей и заключенных. В

течение следующих четырех лет моего пребывания в коммунистической

России я подвергался другим мучительным переживаниям и наблюдал с

разрывающей сердце болью бесчисленные ужасы человеческого

скотства, смерть и разрушения”.

В данной книге в историческом, философском и социальном плане

ставится тема любви человека к человеку, рассматриваются пути ее

проявления и воздействия на мораль человеческого общества.

На всем протяжении книги, особенно в тех случаях, когда автор

касается Советского Союза, он допускает различные враждебные

высказывания, искажает природу нашего общественного и

государственного строя.

В главе “Любовь как созидательная сила в социальном движении”

П.Сорокин выступает против войн и насильственных революций. Они

устанавливают, как утверждает он, безграничную тиранию,

автократию, тоталитаризм и всеобщее насилие, приносят болезни,

страдания и нищету, будят в человеке зверя, создают

беспрецедентный хаос и анархию, разрушают ценности, демократию,

свободы. Характеризуя при этом Великую Октябрьскую

социалистическую революцию, он пишет:

“Несмотря на то, что революция принесла в жертву по крайней

мере 20 миллионов человеческих жизней и вопреки всем хвастливым

пятилетним планам и всем пропагандируемым Советским Союзом

“успехам” революции, русская нация в настоящее время имеет более

тиранический режим, чем царский режим в его худшем проявлении;

экономическое благосостояние все еще не достигло уровня 1914 года,

созидательная деятельность нации менее плодотворна во многих

nak`qru культуры, чем это было до революции, а уровень морального

и умственного развития русского народа едва ли выше в настоящее

время дореволюционного. Конечно, безжалостно эксплуатируя великую

нацию, советский режим не мог не допустить и некоторых

положительных результатов. Однако, эти результаты выглядят скромно

в сравнении с теми, которые были достигнуты мирным путем до

революции, и теми, которые можно было бы достигнуть, если бы

революция не произошла” (стр.70-71). Антисоветская настроенность

автора проявляется и в ряде других утверждений. Так, на страницах

49-54 в главе “Любовь останавливает агрессию и вражду” говорится о

грабежах и насилиях, которые, якобы, совершала советская армия во

время второй мировой войны. На странице 224 советский строй

характеризуется как “диктаторский”, “тиранический”, “невыносимый”,

ставится на одну доску с фашизмом, жизнь советского народа

представлена как “апатичная покорность безжалостному подавлению” и

т.д.

Учитывая враждебный характер помещенных в ней материалов,

данная книга нами конфискована и адресату не пропущена.

Приложение: Упомянутая по тексту книга.

Начальник Главного управления по охране

государственных тайн в печати при Совете

Министров СССР П.Романов

В интерпретации Романова содержание книги П.Сорокина явилось

для работников Отдела науки ЦК бесспорным подтверждением

правильности принятого ими решения о нецелесообразности его

приглашения. И никакие “исторические, философские и социальные

проблемы любви человека к человеку”, пути ее проявления и

воздействия на мораль человеческого общества не могли сделать

книгу доступной для советского читателя даже в единичном

экземпляре. Тем более не приемлемой для системы была оценка

П.А. Сорокиным войн и насильственных революций, в том числе его

характеристика советского строя. Однако читатели у книги все же

были.

Дальнейшая судьба книги, присланной Романовым в ЦК КПСС,

несомненно интересна. В отличие от обычной практики работы отдела

науки, она не была направлена в архив сразу, а более двух лет

оставалась в отделе, где кто-то, вероятно, долго ее изучал. Только

29 июля 1969 г. на письме была сделана отметка: “тов. Трапезников

ознакомился. Зав. секретариатом” и “В архив”12. И только в 1987

году впервые после 1920 года в России начали издаваться книги

Питирима Сорокина [6]. А в специальном издании об эмиграции и

русском зарубежье П.А. Сорокину вместе с другими выдающимися

деятелями русской науки и культуры родина отдала дань

признательности и уважения [7].

ЛИТЕРАТУРА

1. Центр хранения современной документации (ЦХСД). ф.5, оп.59,

д.42, л.1-2.

2. Изд. БСЭ. М., 1955, т.11, С.265.

3. ЦХСД,ф.5, оп. 59, д.42, л.4.

4. Там же, л.5.

5. Там же, л.60.

6. Кривоносов Ю.И. Питирим Сорокин — последняя встреча с

советской властью. Ж.Человек, № 1, 1988, С.105-111.

7. Русское зарубежье. Золотая книга эмиграции. М., РОСПЭН,1997,

С.588-591.

Иванов В.Г.,

д.ф.н., проф., СПБГУП

ОДНА ВСТРЕЧА И НА ВСЮ ЖИЗНЬ

В

воспоминаниях моего отца подробно описаны события 1916-1918 года,

когда отец был студентом Учительского института в городе Вологде.

В то время отец в бурные дни февральской революции работал в

«Вологодском листке», сначала корректором, позднее – репортером;

участвовал в переписи населения Вологодской губернии; был избран

председателем Союза учащихся города Вологды; по поручению

Вологодского кооперативного общества сельского хозяйства в июле –

августе 1917 года работал инструктором по культурно-

просветительской работе в Яренском уезде, а в конце 1917 года

вместе со своим однокурсником Назаровым давал материалы о Первом

Губернском съезде Советов для газеты «Известия Исполнительного

комитета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Вологодской

губернии». «В связи с этой работой, — пишет отец, — мы

познакомились с первым председателем губисполкома Шалвой

Зурабовичем Элиава, а затем со сменившим его Ветошкиным».

Когда в Вологду прибыла революционерка – народница Брешко-

Брешковская, которую прозвали «бабушкой русской революции», в

честь нее было устроено заседание (организовал его «Союз учащихся

города Вологды») и отец «произнес восторженную речь… Брешко-

Брешковская, уже старая, но крепкая женщина, растрогалась и

поцеловала меня».

«Летом 1918 года мы (Союз учащихся) устроили большое собрание,

на котором попросили выступить нескольких руководителей местных

партийных организаций и познакомить нас, а также приглашенную

публику, с программами своих партий и с конкретными задачами своей

деятельности. Особенно запомнилось яркое, убедительное выступление

Ш.З. Элиавы».

«Во время инструктажа по переписи населения я познакомился с

рядом лиц правления Вологодского кооперативного общества

(впоследствии я узнал, что все они были политические ссыльные,

члены партий социалистов–революционеров, социал-демократов и

анархистов. Самой крупной фигурой из них был Сергей Маслов, затем

Новиков и Бессонов (все – эсеры). Солнцев, автор популярных книжек

по географии, псевдоним – Сергей Меч, анархист, по-видимому,

последователь Кропоткина)… Тогда же мне пришлось прикоснуться к

деятельности Сергея Маслова. Однажды он вызвал меня к себе в

кабинет и дал два поручения в Петроград, которые я выполнил».

Итак, в воспоминаниях моего отца рассказано о его жизни,

работе и встречах в Вологде в 1916-1918 годах, упомянуты Брешко-

Брешковская, Шалва Элиава, Сергей Маслов, Новиков и Бессонов,

описаны поездка в Петроград и культурно-просветительская работа в

Яренском уезде Вологодской губернии.

Нигде в его записках не упоминалось имя Питирима Сорокина. Но

в своих рассказах о юности, о начале жизненного пути, отец

вспоминал о единственной встрече с Питиримом Сорокиным именно в

этот период, и подчеркивал, что слушал Питирима Сорокина, когда он

был «представителем премьер-министра А.Ф. Керенского».

Обратившись к мемуарам Питирима Сорокина, я открыл (и смог

srnwmhr|) немало моментов, объяснявших не просто интерес отца к

личности Питирима Сорокина, но и причину того впечатления, которое

произвела на отца эта встреча.

Оценивая свою позицию и свою деятельность в 1917-1918 годах,

Питирим Сорокин писал: «Я оказался в стане социал-патриотов вместе

с правительством Керенского и большинством лидеров и простых

членов социалистических и либеральных партий, вместе с «бабушкой»

и «дедушкой» русской революции – Е. Брешко-Брешковской и Н.

Чайковским, наиболее заслуженными деятелями партии эсеров, Г.В.

Плехановым и даже с одним из величайших лидеров анархистов – П.

Кропоткиным.

Я отстаивал эту позицию как член Временного правительства

Керенского, член Совета Российской республики, депутат

Учредительного собрания, Российского крестьянского совета и как

один из основных редакторов эсеровских газет «Дело народа» и «Воля

народа», как ученый, оратор, лектор» (П.А. Сорокин. Дальняя

дорога. М., 1992. С.75).

П.А. Сорокин стал помощником (личным секретарем) А.Ф.

Керенского в июле 1917 года – этот пост, по его словам, он принял

«после тщательного раздумья, хотя и сомневался, что в нынешних

обстоятельствах я буду полезен своей стране. Однако, как помощник

Керенского, сделаю все от меня зависящее» [Там же. С.96].

Осенью 1917 года П.А. Сорокин в Вологде и Вологодской губернии

активно выступает за Учредительное собрание, во время выборов в

Вологде избираются делегатами в Учредительное собрание С.С. Маслов

и П.А. Сорокин. Об активности П.А. Сорокина можно судить по

короткой фразе его воспоминаний – «на этой неделе я выступил на 12-

ти митингах» [Там же].

«Лето 1918 года Сорокин провел в Яренском уезде, агитируя

против большевиков за Учредительное собрание… Наиболее известна

двухчасовая лекция «О текущем моменте», прочитанная им в Яренске

13 июня 1918 года при огромном стечении обывателей» [Там же,

примечание. C.284].

Наконец, следует напомнить, что значительную роль в очередном

«повороте судьбы» П.А. Сорокина в конце 1918 года, когда он

находился в заключении в Великом Устюге, сыграли Ш.З. Элиава (его

близкий товарищ по занятиям в Психоневрологическом институте) и

М.К. Ветошкин, — о которых вспоминает мой отец.

Очевидно, что, по крайней мере, с июля 1917 до лета 1918 года

пути П.А. Сорокина и отца многократно пересекались, а имя Сорокина

на Вологодчине было весьма популярно, — тем более на его родине —

в Яренском уезде, где отец летом 1918 года вел культурно-

просветительскую работу, а за полгода до этого – участвовал в

переписи населения в Вологодской губернии.

В интересе к личности П.А. Сорокина определенную роль сыграло

и то, что П.А. Сорокин был широко известен своими выступлениями в

печати, а отец – репортер и, одновременно, корректор «Вологодского

листка», хорошо знал петроградские газеты тех бурных дней и

месяцев и мог оценить П.А. Сорокина как политического публициста.

Такова событийная канва, которая, как я отметил, позволила мне

понять отношение отца к Питириму Сорокину.

«Два человека оставили прочный след в моей жизни», – не раз

говорил мой отец, – «Семен Людвигович Франк и Питирим

Александрович Сорокин – оба выпускники, а впоследствии и

профессора Санкт-Петербургского университета».

С.Л. Франк был деканом историко-философского факультета

Саратовского университета в 1919-1921 годах и блестящим лектором,

многие высказывания которого отец, поступивший в Саратовский

университет в 1919 году, запомнил на всю жизнь и, как мне

представляется, следовал примеру С.Л. Франка в педагогической

derek|mnqrh. Отец сорок лет преподавал в Благовещенском

педагогическом институте с момента его открытия в 1931 году и по

1970 год, был преподавателем психологии, долгие годы заведовал

кафедрой психологии и педагогики.

Но почему столь же прочную память сохранил отец о человеке,

которого, по его же словам, он встретил всего один раз? Думаю, что

причина в своеобразии личности «неистового Питирима» (выражение

отца).

Впервые о Питириме Сорокине отец узнал, когда после окончания

учительской семинарии в Петрозаводске в 1914 году начал работать в

сельской школе (деревни Ладины и Архангелы Каргопольского уезда —

до 1916 года). Началось со статей П.А. Сорокина в серии «Новые

идеи в социологии», посвященных социологическому подходу в этике и

особенно с большого труда «Преступление и кара, подвиг и награда».

Уже в учительской семинарии отец решил заниматься психологией

личности и штудировал работы по психологии, социологии, праву. По

его словам, первый труд П.А. Сорокина произвел столь сильное

впечатление, что он, начинающий учитель, обратился, как тогда

практиковалось, с письмом в издательство и ему выслали эту книгу.

Замечу, что все работы П.А. Сорокина, выходившие до 1920 года,

отец приобретал и они, с его пометками, сохранились в домашней

библиотеке.

Поступив в Вологодский учительский институт, отец узнает об

интересующем его молодом ученом – уроженце Вологодской губернии, о

котором уже идет молва, как о талантливом самоучке, «ученом из

народа».

Отец был всего восемью годами младше Питирима, начало их

биографий сходно, оба из «глубокого русского севера», оба учились

«на казенный счет», обоих манил уже в школьные годы не просто

«свет знания», но именно Петербургский университет, оба жили в

сельской глубинке и вдохновлялись сходными – народническими

идеалами.

Вполне естественно, что для двадцати – двадцатидвухлетнего

юноши, увлеченного революционными событиями его «почти земляк» уже

во многом с ним схожий, идущий впереди, но тем же путем, стал

реальным примером. Когда же он, сочувствующий идеям эсеров, увидел

и услышал одного из самых молодых, но известных лидеров – личного

секретаря Керенского, оратора, и, главное! – не «кабинетного

ученого», но ученого, политика и публициста в одном лице –

восхищение кипучей и разносторонней деятельностью, яркой

самобытностью личности человека, о котором уже не слухи ходили, а

слагались легенды, было естественным.

Полагаю, что именно в своих поездках в места, где Питирима

знали сызмальства – в Яренском уезде, в ближайших местах

Вологодчины – отцу приходилось слышать немало рассказов о Питириме

Сорокине, рассказов, запечатлевшихся на всю жизнь.

«Как ни суди о статье «Ценные признания Питирима Сорокина», —

не раз повторял отец, но ведь сам Ленин его отметил, оценил –

пусть как противника, но как достойного противника»…

В ранних работах Питирима Сорокина (никаких трудов Сорокина

«американского периода» отцу не довелось прочитать) мой отец

всегда подчеркивал «железную логику, ясность мысли, способность

убеждать».

В рассказах отца о Сорокине, как я понимаю сегодня, когда

прочитал «Дальнюю дорогу», факты причудливо сплелись с вымыслом,

почему я и думаю, что уже в 1918 году в Яренском уезде вокруг

имени Сорокина слагались легенды. Так, по рассказам отца Питириму

судьбою было определено остаться на уровне сельской начальной

(двухклассной) школы, поскольку он «рано осиротел и некому было

ему помочь». Однако его учитель, «пораженный блестящими

qonqnamnqrlh Питирима и его стремлением учиться», добился того,

что его «на казенный счет» определили в четырехклассное училище»,

а затем он в короткий срок сам подготовился к сдаче экзаменов за

гимназический курс, «получил круглые пятерки» и, опять же, как «на

редкость талантливый юноша» был «без экзаменов зачислен в

университет и с блеском его окончил», причем еще будучи студентом

«публиковал свои научные работы, неизменно высоко оцениваемые его

учителями».

Рассказ этот во многом не соответствует действительной истории

школьных лет и получению высшего образования Питиримом Сорокиным:

в нем есть что-то от истории Михайло Ломоносова, от стремления к

«укрупнению, героизации и безразличию к деталям», однако со всей

очевидностью выступает главное: речь идет о становлении выдающейся

своими способностями – и способностями разносторонними – того типа

личности, которую в народе называли «самородками».

Обаяние богато одаренного человека, его кипучей натуры,

способности проявить себя на столь разных, как правило, –

несовместимых родах деятельности – ученого и политика, журналиста

и общественного деятеля и произвело столь глубокое впечатление на

молодого учителя, вступающего на путь, блестяще и «только что»

пройденный энергичным и тоже еще совсем молодым преподавателем

Санкт-Петербургского университета и помощником премьер-министра,

что их единственная встреча оказалась событием, память о котором

мой отец сохранил на всю жизнь.

Таскаева А.А.,

преподаватель гимназии искусств

при Главе Республики Коми

ПО СЛЕДАМ ПИТИРИМА СОРОКИНА

(Путевые заметки краеведческой экспедиции

учащихся гимназии искусств при Главе РК)

С

удьба Питирима Александровича Сорокина, начавшись здесь, на коми

земле, стала частью ее истории и культуры. Учащиеся гимназии, как

и Питирим Александрович когда-то, приехали в Сыктывкар учиться из

самых дальних уголков Республики Коми. Я далека от параллелей, но

путь Питирима Александровича интересен нам уже даже тем, что он

сумел пробиться к высотам науки из низов, преодолев все

препятствия и трудности.

Даты биографии, этапы жизни, научные концепции можно изучать,

не выходя из библиотеки, и все же экспедиционная работа, посещение

мемориальных мест, связанных с жизнью и деятельностью выдающихся

людей, непосредственное общение со старожилами дает нам уникальную

возможность преодолеть схематизм, хрестоматийность изучаемых

судеб, соприкоснуться, почувствовать ту среду, которую, по словам

П.А.Сорокина, “он не променял бы на самую цивилизованную среду

обитания” (1). Говоря учительским языком, экспедиция —

своеобразное “погружение” в предмет.

Путь наш лежал через г. Емву, села Онежье, Турью, Ср. Отлу,

Усть-Вымь, Гам и Римью в бывший уездный городок, ныне село Яренск

(Ленского района, Архангельской обл.). Каждый день — новое место,

новые люди. Мы как бы примеряли на себя кусочек того

“странствующего” образа жизни, который вел Александр Прокопьевич

Сорокин — “золотых и серебряных дел мастер” — со своими сыновьями

Питиримом и Василием. Сам Сорокин вспоминает о “нескончаемом

потоке встреч с новыми людьми, обычаями, которые стали лучшей

школой для умственного и нравственного развития, уроки

непосредственного опыта были более эффективными и несли больше

знаний, чем все, чему учат в обычных формальных школах” (2).

Наша экспедиция ставила перед собой несколько задач:

1. Посетить, сфотографировать мемориальные места, связанные с

жизнью Питирима Александровича.

2. Попытаться проследить, как местные жители сохраняют память

о своем выдающемся земляке.

3. Встречаясь со старожилами, собрать фольклорный и

этнографический материал по материальной и духовной культуре коми.

В ходе опроса мы пользовались “Краткой программой для собирания

сведений о быте зырян”, составленной П. Сорокиным, которую нам

любезно предоставил к.и.н. Д.А. Несанелис.

Нашим путеводителем стали 1-е главы автобиографического романа

“Долгий путь”.

Точка отсчета — село Турья, привольно раскинувшееся на правом,

очень высоком берегу р. Вымь, выше Княжеского погоста. Именно

здесь в январе 1889 года в семье устюжского резчика по дереву

Александра Сорокина и крестьянки из Жешарта Пелагеи Васильевны

родился второй сын Питирим.

В конце XIX века Турья была волостным центром, большим селом,

насчитывавшим примерно 600 жителей. Ежегодно в селе шумели

ярмарки, через Турью проходил знаменитый торговый путь за Урал. В

1851-67 гг. здесь построили каменную Воскресенскую церковь, в

которой и был крещен Питирим. Его крестным отцом был преподаватель

земского училища Иван Алексеевич Панов. “Дом Панова”, стоявший

рядом с церковью, к сожалению, не сохранился, как, впрочем, и дом

священника. В одном из них и родился Питирим Александрович.

Переправившись на пароме через Вымь, мы прибыли в заснеженную

Турью. После строительства железной дороги Турья, некогда шумная и

многолюдная, оказалась в стороне от промышленных магистралей. Это

стало одной из причин резкого сокращения числа жителей (с 896 в

1926 году до 462 в 1979 году). По данным последней переписи (1989

г.), в Турье проживает 289 человек (3).

И все же, даже пустующие дома, а их, к сожалению, в Турье

достаточно, смотрятся крепко и основательно, в их облике

угадывается былая стать. Как и прежде, всех выше — Воскресенская

церковь, к сожалению, она уже не подлежит восстановлению,

внутренний интерьер полностью утрачен. Рядом с храмом, над рекой,

там, где стоял “Дом Панова”, к юбилею Питирима Александровича

будет установлен памятный знак.

В средней школе с. Турья уже много лет существует музей,

которым руководит Шлопова Ольга Степановна (1921 г. р.) — человек

удивительный, увлеченный. С 1991 года в музее есть небольшой

раздел, посвященный П. Сорокину (здесь хранятся копии документов,

газетные статьи). До этого, по словам Ольги Степановны, и не знали

турьинцы о том, что Сорокин родился у нас, только догадывались.

Все началось с приезда ученых из С.-Петербурга в том же 1991 году.

Еще одно наблюдение: старожилы села Турья — а нам удалось

встретиться с Фрей Александрой Ивановной (1928 г. р.), Прохоровой

Анной Константиновной (1948 г. р.) — прекрасно сохранили в памяти

такие архаичные обряды, как похоронный, представления о шеве,

порче и сглазе, старинный обряд проводов солдат на войну. Как по-

писаному говорили бабушки.

Уезжая из Турьи, все любовались пейзажем: на крутом берегу

будто бы присела птичья стая: вожак — белокаменный храм, а за ним

птицы — черные дома — строгими линиями по белому снежному

покрывалу. Ловила себя на мысли: “А может и к лучшему, что Турья в

стороне от дорог; не выхолощены, не “испорчены цивилизацией”

самобытность, память, целостность, закваска старинного села”.

На всем пути следования самое пристальное наше внимание

привлекали храмы. Конечно, не случайно: вместе с отцом и братом

юный Питирим ремонтировал и реставрировал почти все церкви по Выми

и Н. Вычегде. Многие из них еще стоят на высоких берегах.

Участники экспедиции побывали в Онежье, где находится красивейшая,

на наш взгляд, церковь Рождества Богородицы, построенная в 1856 г.

Мы попали внутрь храма: сохранились деревянные ярусы иконостаса

(без икон, конечно) и фрагменты росписи стен и сводов. Под

сюжетными картинами еще читаются надписи. Одна из них — о кающемся

грешнике. Вполне вероятно, что в реставрации этой церкви

участвовал отец Питирима — Александр Прокопьевич, — ведь до Турьи

— рукой подать.

В своей автобиографии Сорокин высказывал страстные желания,

любопытства ради, спустя много лет посмотреть на некоторые из

своих риз и икон, однако сам же и сомневался, что они “сохранились

во всепожирающем пламени революции”. На этот счет интересным

кажется предположение директора краеведческого музея средней школы

№ 2 г. Емвы Ворсиной Капитолины Васильевны о том, что риза одной

из икон, сохранившейся в музее (попавшей туда из Турьи), вполне

может быть выполнена кем-то из Сорокиных, это относится и к

золоченому резному ангелу и фрагменту резьбы иконостаса из

Онежской церкви Рождества Богородицы.

По воспоминаниям самого Питирима Александровича, он особо

k~ahk золотить шпили, купола и крыши церквей: “Овеваемый ласковым

ветром, я наслаждался бескрайним голубым небом надо мной и

прекрасным сельским пейзажем” (4). С колокольни Онежской церкви

нам открывался величественный вид на излучину реки Вымь, может

быть, совсем такой же, каким любовался сам Питирим Александрович.

Питирим с детства впитал в себя духовные ценности православия.

Сельская церковь, как пишет Сорокин, служила и театром, и

концертным залом. В ней прихожане активно участвовали в постановке

бессмертной литургической трагедии божественного сотворения мира.

Вместе с древними, дохристианскими культами, миром прекрасной

природы православная религия с ее ритуалами, священной музыкой и

мудрыми таинствами формировала ту эстетическую культуру, которая

обогащала и облагораживала души коми людей (5). Так было при

Сорокине. А что же осталось нам? Разрушены, поруганы храмы, сияют

пустыми окнами и в Турье, и в Онежье, и в Гаме, и в Лялях. Но,

даже поруганные, они манят нас к себе, заставляют от повседневной

суеты обращаться к вечным истинам. Мы приходим к ним, как тот

кающийся грешник на сводах Онежской церкви. Мы часто задаемся

вопросом: “Ради чего такие разрушения? Ради чего поругана

красота?”. Вспоминаются страшные эпизоды расстрелов в Устюжской

тюрьме, свидетелем которых (и чуть ли не жертвой) стал Питирим

Александрович. Он вопрошал: “Кому понадобилось, в чьих интересах

лишать жизни этих молодых людей? Их смерть необходима во имя

счастья человечества и светлого будущего последующих поколений.

Хотел бы я посмотреть новые поколения, которые построят свое

счастье на крови и страданиях предыдущих генераций. Думаю, если у

них будут хотя бы зачатки нравственности, они не посмеют быть

счастливыми” (6). Пророческие слова: они — о нас. Разрушить храм —

это тоже страшно, это все равно, что убить душу.

Приятным исключением для нас стали недавно отреставрированная

деревянная часовня Стефана Пермского в деревне Ср. Отла и храмы

“Владычного городка” — Усть-Выми. Во вновь воссозданной часовне

над мощами усть-вымских чудотворцев Герасима, Питирима и Ионы мы

еще раз вспомнили о том, что Сорокина назвали Питиримом именно в

честь епископа Питирима, память которого празднуется в конце

января. И тот, и другой оставили заметный след в духовной жизни

народа: небесный заступник Питирим покровительством своим не дал

предать забвению имя и дела Питирима земного.

Следующая большая остановка — село Гам. Здесь с 1901 года

по1903 год П.А. Сорокин учился во второклассной школе. Не будем

подробно останавливаться на истории школы и этом периоде жизни

Сорокина. Однако отметим, что и Михайловская церковь, и здание

школы сохранились. Именно на школе появилась в 1990 году первая

мемориальная доска, посвященная нашему великому земляку. Теперь в

здании находится клуб, в одной из комнат второго этажа размещается

музей истории Гамской школы. Есть в экспозиции и раздел,

посвященный, пожалуй, самому известному ее выпускнику. Мы

познакомились с экспозицией музея, сфотографировали храм, службы в

котором регулярно посещал, будучи учеником Гамской школы, Сорокин.

Но главное событие было еще впереди. В ходе этнографического

опроса нам удалось записать произведения такого древнего и

достаточно редкого в наше время фольклорного жанра, как “бордодчан

кыв” (плач, причитания). Один из информантов, Отева Мария

Васильевна, спела нам “Плач по Питириму Сорокину”. Событие это

стало одним из ключевых в нашей экспедиции.

Эмоциональным пиком экспедиции, на мой взгляд, стало

знакомство с деревней Римья. В нашем посещении Римьи было даже что-

то мистическое. Если вы вспомните роман, то там описываются

события, когда, отправившись на рождественских каникулах из Гама в

Римью, Сорокин попал в сильную метель. Он заблудился из-за

qkeoyecn снега и пронизывающего ветра. Звон колоколов Жешартской

церкви спас ему жизнь. Мы, конечно, не плутали, но Римья встретила

нас, как когда-то Сорокина, пасмурной, промозглой погодой с мокрым

снегом и дождем, слякотью и пронизывающим ветром. Но ни холод, ни

дождь не смогли уничтожить атмосферу тепла и благодарности, что

пропитывают воспоминания Сорокина о Римье и своих близких — тете

Анисье и дяде Василии: “В бродячей жизни, какую мы вели с отцом,

эта деревушка Римья стала для нас настоящим домом, а тетя и дядя —

семьей. В Римье мы были не “пришлыми чужаками”, мы были “парни из

Римьи” (7).

К сожалению, уже нет в живых старожила Римьи Коковкина Николая

Васильевича, отец которого был другом Питирима, они вместе росли,

учились. Николай Васильевич писал: “Питирим большим человеком

стал, но и мой отец не лыком шит: всякое ремесло спорилось в его

руках”. Мы побывали в доме сестры Николая Васильевича — Галины

Васильевны Коковкиной. Она вспоминала, как уже после войны, где-то

в 1945, отец рассказывал ей, как хранил свои секреты приготовления

краски для золочения отец Сорокина. Загонит всех на полати, а мы

подсматриваем. В доме ее есть фотографии Василия Коковкина.

Нам удалось побеседовать с Коковкиной Ольгой Андреевной (1915

г. р.), знавшей и помнившей “Лав Анисью”. Ольга Андреевна

вспоминает, что Анисья была маленького роста, толстовата, очень

чистоплотная, добрая, умная была, ее уважали в селе, часто

собирались в ее доме на “войпук”. Домик Анисьи, по воспоминаниям

Ольги Андреевны, — низенький, в 4 ступеньки крыльцо, с двумя

маленькими окнами (9). После смерти т. Анисьи, в конце 40-х г.,

дом использовали как сарай и перенесли к колхозной конюшне. Галина

Васильевна и Ольга Андреевна показали нам место, где раньше, на

окраине, на самом берегу, стоял дом “Лав Вася” и маленький,

сгнивший, покосившийся сруб (у стены конюшни) — это то, что

осталось от “скромной бревенчатой избы”, которая была домом

Сорокина и когда он учился в школе, и в Психоневрологическом

институте, и в Петроградском университете. У дома Анисьи —

фотографируемся. Здесь, в этом доме, Питирим нашел по-настоящему

“нежную, любящую и преданную мать” (10).

Последний пункт нашей экспедиции — с. Яренск. В былые времена

этот уездный городок был центром культурной жизни, мостиком между

Русским Севером и Коми краем. Здесь учились И.А. Куратов, часто

бывали представители коми интеллигенции. Сорокин бывал здесь не

раз. Сначала как мастер, бравший подряды на реставрационные работы

на Спасском соборе (еще до учебы в Гамской школе), позднее его

посещения будут связаны с политической деятельностью в партии

эсеров. Он был выбран депутатом Учредительного собрания от

Вологодской губернии. В Яренске в июне 1918 г. он блестяще

выступил с публичной лекцией в поддержку Учредительного собрания.

Сам Яренск произвел на нас умиротворяющее впечатление.

Городской парк, посаженный политссыльными в 1905-1909 гг., три

сохранившихся храма, улочки с деревянными двухэтажными особняками

с мезонинчиками — все это создает ощущение “остановки” времени,

будто это не конец, а только начало 20 века. Яренск, культурно,

исторически более тяготевший к Коми краю, как бы испытывает

ностальгию по прошлому, по крайней мере, мы уловили ее в беседах с

сотрудниками районного краеведческого музея. Посещение

краеведческого музея, располагающегося в здании Спасо-

Преображенского собора и колокольни, стало последним, удивительным

штрихом к образу той земли, которая воспитала будущего ученого с

мировым именем.

В ходе экспедиции мы успели узнать и полюбить места, где

провел детство и отрочество П. Сорокин, здесь он прожил тот период

жизни, когда закладывается характер, формируется личность,

lhpnbnggpemhe и даже круг его будущих научных интересов. Нам

удалось, на наш взгляд, не только разумом, но и сердцем

прикоснуться к той земле, которую так ценил и любил сам Питирим

Александрович Сорокин. В ходе путешествия собран интересный

фольклорный и этнографический материал, подготовлена фотовыставка

“По следам П. Сорокина”.

Хочется сказать сердечное спасибо Фонду И.П. Морозова и его

председателю Николаю Васильевичу Гусятникову, благодаря поддержке

которого состоялась экспедиция!

Вместо эпилога: В год 110-й годовщины со дня рождения П.А.

Сорокина необходимо поставить вопрос о сохранении и создании

мемориальных мест, связанных с его жизнью, прежде всего, здания

Гамской школы, которое находится в плачевном состоянии. Сохранение

этих памятников — наш нравственный долг перед памятью П.А.

Сорокина — удивительного человека, прожившего невероятно трудную

жизнь, совершенно нетипичную для карьеры академического ученого.

ЛИТЕРАТУРА

1. Сорокин П.А. Долгий путь. Автобиографический роман: Пер. с

англ. Сыктывкар: СЖ Коми ССР, МП “Шыпас”, 1991. С. 10.

2. Указ. соч. С. 24.

3. Жеребцов И.Л. Где ты живешь? Сыктывкар: Коми книжное изд-во,

1994. С. 222-225.

4. Сорокин П.А. Долгий путь. 1994. С. 25.

5. Указ. соч. С. 14.

6. Указ. соч. С. 133.

7. Указ. соч. С. 19.

8. Коковкина Галина Васильевна, 1931 г. р., живет в д. Римья.

9. Коковкина Ольга Андреевна, 1915 г. р., живет в д. Римья.

10. Сорокин П.А. Долгий путь. Сыктывкар. 1994. С. 21.

Чугаева Валентина — ученица 10 кл.,

Преподаватель — Таскаева А.А.

ОБ ЭТНОГРАФИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ П.А. СОРОКИНА

П.А.

Сорокин прожил в США более 40 лет, познал славу в научном мире, но

по-прежнему горячо и трепетно любил маленький таежный уголок на

севере России — Коми край. Подтверждение этому – тепло и любовь,

которыми пронизаны первые главы романа “Долгий путь”: “Я рад, что

прожил детство в этой девственной стране и даже сейчас, если бы

мог выбирать, я не променял бы ее на самую цивилизованную среду

обитания в самом лучшем жилом районе самого прекрасного города в

мире” (1).

В конце жизни он сожалел о том, что, не имея практики общения

на коми языке более 50 лет, основательно позабыл его (2).

Путь до Гарвардского университета, где им был создан факультет

социологии, пролегал через трудное детство, учебу, активную

политическую деятельность, эмиграцию.

Обширное научное наследие П.А. Сорокина включает и

этнографические исследования, посвященные коми народу, которые

написаны преимущественно в дореволюционный период.

Интерес молодого ученого к традиционной культуре, наверное,

подогревался возможностью взглянуть на привычные установки как бы

со стороны. Очевидно, впечатления детства, полученные в ходе

общения с дядей Лав Васем, существенно повлияли как на круг его

будущих научных интересов, так и в целом на формирование

мировоззрения будущего ученого.

Первым опубликованным этнографическим сочинением Сорокина стал

очерк “Рыт пукалoм”. Это рассказ из жизни северной деревни,

повествующий о традиционных посиделках в коми деревне. За автором

очерка угадывается, пожалуй, еще не столько будущий ученый,

сколько певец сельской идиллии. Герой очерка Лав Вась рассказывает

вот такие чудесные истории:

— Не было тогда еще церквей и часовен… Верили наши прадеды еще

по-старинному. Поклонялись они тогда многим богам, приносили им

жертвы в кумирницах. А стояла кумирница в Шойнаты, посреди лесов

густых да большущих… Приносил те жертвы их священник-пам… Вот

нашло, раз, на деревню несчастье — нет ни белок, ни зверья в лесу…

не родится трава на зеленых лугах, а хлеба-то все морозом

заморозило. Стали деды наши беспокоиться… как избыть беду великую…

И сказал им Пам — слуга богов:

“Рассердились боги все на вас, на всех и послали вам

несчастье. А избыть его вы можете: принесите жертву Ену

превеликому, не простую жертву, не обычную, а девицу чистую,

невинную”…

Испужалися тут наши прадеды, не послушались сначала жреца

богов… Но беда все лютей да страшнее становилася… И решили жертву

принести они… Настрогали палочек одной длины, по числу девиц

деревни своей, а одну длиннее изготовили, кто ее возьмет, той и

жертвой быть… Собирали всех их к Шойнаты, вынимали тут девицы все

по палочке. И попала палочка несчастная молодой девице Югыд-Шонды-

Ныв… Разрыдалась девица несчастная, востосковалась горемычная,

жаль ей было с жизнью расставаться, света белаго не видети…

Дальше по сюжету, Пам убивает Югыд-Шонды-Ныв, ее жених Варыш

мстит Паму, а сам погибает. Их кости бросают в озеро, которое

bonqkedqrbhh назвали Шойнаты (3).

Статья Сорокина показывает, что народная традиция не напрасно

связывала Шойнаты с древним сакральным центром. На западном берегу

озера Шойнаты, в урочище “Шойнатыяг”, было выявлено средневековое

святилище, относящееся к культуре Перми Вычегодской.

Наибольший научный интерес у Сорокина вызывали темы, связанные

с анализом традиционного мировоззрения коми, восходящие к

глубокой, явно дохристианской древности. П.А. Сорокин посвятил

этой проблеме статью “Пережитки анимизма у зырян”, фрагменты

которой опубликованы в альманахе “Памятники Отечества” (4). В этой

работе Сорокин сделал попытку реконструировать дохристианские

идеологические представления коми, которые он склонен был

связывать с анимизмом (анима — душа, анимизм — одушевление). П.А.

Сорокин подробно излагает представление коми о душе “орт” —

двойнике человека и душе “лов” — дыхании. Приводя обширные данные

о народной медицине, колдовстве, о предписаниях относительно

запрета в определенных ситуациях на шум и речь, автор отмечает,

что источником одушевления различных предметов является

предполагаемая способность души “лов” к всевозможным

перевоплощениям. Эти наблюдения закономерно приводят к выводу,

согласно которому в основе анимизма как древнейшей формы религии

лежит комплекс представлений о культе предков (5).

Очень интересна “Программа по изучению зырянского края” (6),

составленная П. Сорокиным “для собирания сведений о быте зырян”.

Анализ вопросов программы позволяет нам выделить те аспекты

традиционной культуры, которые особо интересовали Сорокина. На наш

взгляд – это, прежде всего, семейные и общественные отношения (о

степени свободы взаимоотношений между полами, о различиях между

кровным и духовным родством, термины родства, стереотипы поведения

молодежи на посиделках, свадьбах, играх). Особый блок вопросов

касается древних, дохристианских верований коми народа,

зафиксированных в похоронном обряде, о духах (“лов”, “орт”,

“олыся”, “вцрса”, “пывсянайка”, “рынышайка”), о колдунах и

знахарях, порче, “шева”, подмене детей. Ряд вопросов посвящен

тотемистическим верованиям о происхождении людей от священных

животных и растений, о запретах, связанных с этими верованиями.

Дополняет программу Сорокина приложение (вопросы о

земледельческой общине у коми, о праве, местном суде, артельной

организации работ), написанное А.С. Сидоровым. А.Сидоров

подчеркивает необходимость сбора самого обширного этнографического

материала, т.к. “без сомнения, со временем при обществах изучения

северного края возникнут музеи, библиотеки и т.д.”(7).

Наиболее значительным этнографическим исследованием П.А.

Сорокина является статья “Современные зыряне”, которую сам П.А.

Сорокин назвал “объективным очерком их современной жизни и

быта”(8).

С первых же строк автор опровергает распространенные

представления широкой публики о том, что зыряне — народ отсталый и

даже дикий. Источник такого мнения он видит в том, что авторы

многих работ о зырянах — поверхностно и мало знакомы с зырянами,

тогда как зыряне занимали на рубеже веков третье место по

грамотности в России после немцев и евреев (9).

Определение этнических границ расселения Коми, основные

хозяйственные занятия, включая промыслы, архитектура и планировка

традиционного крестьянского жилища (с чертежами), семейная и

календарная обрядность — вот далеко не полный круг вопросов,

обсуждающихся в этой работе.

Очень интересен, на наш взгляд, отрывок из “Современных

зырян”, посвященный охоте и рыболовству. В частности, Сорокин

исследует истоки зырянского мистицизма. Вот как он об этом пишет:

“Охота отразилась на всей жизни и на всем мировоззрении

зырянина. Большая часть сказок, легенд и преданий возникла почти

исключительно на почве занятий охотой. Бесконечные, таинственные,

вечно шумящие боры и мрачные еловые леса со всеми их жителями,

кричащими на всевозможные лады, окутывали глубокой тайной и

причудливым мистицизмом душу предка современного коми. Предок, еще

темный, невежественный, не умевший ясно разбираться в окружавших

его явлениях и объяснять их естественными причинами, тем легче

поддавался влиянию мистицизма. Остатки его, еще иногда живые,

сохранились и до сих пор. Единицей обмена в древности у народа-

охотника не могло быть ничто, кроме шкурок добычи. Зырянский язык

до сих пор сохранил для обозначения монеты слово “ур” (10).

По обширности этнографических данных и глубине идей эта статья

считается одним из лучших исследований своего времени.

Примечательно, что формирование социологических идей П.А.

Сорокина происходило на фоне неослабевающего интереса к

этнографии. В этой связи достаточно упомянуть письмо Сорокина к

Лаппо-Данилевскому, относящееся к 1917 г. В нем отмечается, что в

планы “Русского социологического общества имени Ковалевского”

входит организация докладов “по основным социологическим проблемам

и наравне с ними доклады по вопросам специальных наук, имеющих

социологический интерес” (11). Под “специальными науками”

подразумевалась, прежде всего, этнография.

Известный польский писатель Анджей Валицкий, посетивший

Сорокина в 1960 году, писал о нем позже: “Он жил в окружении

произведений искусства всех времен и культур, но особенно гордился

картинами Кандинского. Любопытно, что выдающийся художник-

абстракционист Василий Кандинский в конце прошлого века долгое

время путешествовал по Коми краю и Русскому Северу. Эта поездка,

завершившаяся, в частности, написанием специальной статьи по

этнографии коми (12), сыграла, по словам самого художника,

исключительно важную роль в становлении его эстетических

принципов, испытавших влияние народного искусства.

В ходе подготовки настоящей работы нам удалось познакомиться с

содержанием четырех этнографических статей Сорокина: “Пережитки

анимизма у зырян”, “Рыт пукалoм”, “Программа по изучению

зырянского края”, “Современные зыряне”. Это только часть его

этнографических исследований, но и они дают возможность сделать

вывод о том, что в работах П.А. Сорокина зафиксированы и

проанализированы уже утраченные сегодня коми поверья, обряды и

обычаи. Имя П.А. Сорокина мы ставим в один ряд с такими именами,

как К.Ф. Жаков и В.П. Налимов, чьи работы сыграли значительную

роль в становлении коми этнографии.

ЛИТЕРАТУРА

1. Сорокин П.А. Долгий путь. Автобиографический роман: Пер.с англ.Сыктывкар: СЖ Коми ССР, МП“Шыпас”,1991.С.10.

2. Указ. соч. С. 33.

3. Сорокин П.А. Рыт пукалoм //Республика. 1993. 13 октября.

4. Сорокин П.А. Душа — это дыхание // Памятники Отечества. 1996 С. 122-127.

5. Семенов В.А, Несанелис Д.А. У истоков коми этнографии (к 100- летию со дня рождения П.А. Сорокина) // Генезис и эволюция традиционной культуры коми. Сыктывкар: Труды ИЯЛИ УрО РАН. 1989. Вып. 43. С. 5.

6. Сорокин П.А. Программа по изучению зырянского края. Яренск. 1918. С. 1-12.

7. Указ. соч. С. 7.

8. Сорокин П.А. Современные зыряне // Известия Архангельского общества изучения Русского Севера. 1911. № 18. С. 525-535; № 22. С. 811-820; № 23. С. 876-885; № 24. С. 941-949.

9. Указ. соч. № 18. С. 525.

10. Указ. соч. № 22. С. 816.

11. Семенов В.А., Несанелис Д.А. Одна Родина — две судьбы // Арт. 1997. С. 272.

12. Кандинский В. Национальные божества // Памятники Отечества. 1996. С. 111-113.

Портнягин Саша – учащийся 11 кл.,

Преподаватель – Таскаева А.А.

НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ИНТЕГРАЛЬНОЙ

СОЦИОЛОГИИ П. СОРОКИНА

“П.Сорокин был сложной и, в некотором смысле, парадоксальной

личностью. Неся на себе трагическое бремя человека, живущего в изгнании, он глубоко чувствовал конфликты времени, в котором жил, и умел замечательно выразить их. Его влияние на социальную науку и не только на ее, через его книги, через его преподавательскую деятельность было громадным”. Этими словами завершался некролог,

опубликованный в гарвардской газете и подписанный выдающимися социологами своего времени, учениками и коллегами П. Сорокина (1).

Русский и американский периоды его жизни и творчества не похожи друг на друга по кругу идей, по характеру анализируемых событий, по степени зрелости и самостоятельности, однако все его мировоззрение, политические взгляды и даже жизненная философия Сорокина были пронизаны стремлением к интегрализму.

Уже его первая научная работа по социологии – “Преступление и кара, подвиг и награда”, которую он впоследствии защитил как дипломную – интегрировала социологию и криминологию.

В 1915 году П. Сорокин сдал магистерские экзамены, а с января

1917 года числился в звании приват-доцента Петроградского

университета. В 1916 году преподаватели кафедры социологии

Психоневрологического института основывают русское

“Социологическое общество им. М.М. Ковалевского”, послужившее в

дальнейшем фундаментом для открытия в 1920 году факультета

социологии в Петроградском университете.

1917 год был не только самым насыщенным событиями годом для

Сорокина – политика, но и самым принципиальным для Сорокина –

социолога. Годы революции и гражданской войны убедили его в необходимости предельно строгого разграничения двух ипостасей общества – “нормальной”, т.е. периода относительной стабильности (этому состоянию общества соответствуют одни социальные законы), и “бедственной” (периоды общественной дестабилизации дезорганизации, войны, голода, эпидемий, революции), когда нарушается действие социальных законов “нормального” периода (2).

После своего нашумевшего письма, в котором Сорокин заявляет о разрыве с партией эсеров и прекращении всякой политической деятельности, он полностью сосредоточился на научной и преподавательской деятельности (3). В 1919 удается организовать первый в России социологический факультет и стать его деканом, в 1920 – он уже первый профессор социологии России.

Он исследует наиболее актуальные темы времени – войну, революцию, голод. История страны, глазами включенного наблюдателя, описана в “Листках русского дневника”. В 1920 году выходит в свет венец всего его творчества русского периода “Система социологии”.

22 апреля 1922 года в здании университета Сорокин устраивает

открытий диспут по поводу выхода в свет книги. Среди приглашенных

и студенты, и именитые ученые. Он блестяще отвечает на все вопросы

оппонентов и заслуживает “несмолкаемые аплодисменты” (4).

Однако все больше образ мыслей первого советского профессора социологии не удовлетворял власти. По меньшей мере “некорректным” был сочтен разгромный тон его рецензии на книгу Н.И. Бухарина «Теория исторического материализма” (М.: 1922) (5).

Летом 1922 года ситуация в стране резко меняется. Ленин ставит вопрос о необходимости коммунистического контроля над программами и содержанием курсов по общественным наукам. Буржуазная профессура постепенно отстраняется от руководства наукой. Прокатилась волна арестов, и Сорокин был вынужден навсегда покинуть Россию.

В Чехословакии Сорокин обретает второе дыхание, приступает к реализации своих былых замыслов и приступает к написанию нового фундаментального труда “Социология революции”. Показательно, что само название книги “Социология революции” стало нарицательным для обозначения целого направления в современной социологической науке. Очень интересными нам показались рассуждения Сорокина оразличиях взглядов социологии и истории на такое яркое, переломное общественное явление, как революция. Работа Сорокина это – социологическое эссе, в котором анализируются само явление и его черты, так или иначе присущие всем значительным и великим революциям.

Задача историка – обрисовать портрет, дать строгое описание конкретного исторического события во всем его многообразии и неповторимой уникальности. Задача социологии совершенно иная: в совокупности социальных феноменов его интересуют лишь те черты, которые схожи во всех однотипных явлениях, когда бы и где бы они ни происходили. И с этой точки зрения – русская революция с присущими ей деталями и подробностями – объект историка, а русская революция как тип – объект социолога (6). Именно с точки зрения социолога в “Социологии революции” рассматривается поведение человека индивидуально и коллективно.

Революция перетряхивает состав социальных групп, уничтожает одни группы, создает другие. В этом процессе есть несколько фаз: первая, короткая – эмоциональный, волевой интеллектуальный протест против власти и ее разложения, вторая – “половодье”, когда идет механическое перемещение людских составов – верхов и низов социальных лестниц, часто террор и свирепые войны сопровождают эти перемещения, и третья фаза – “река входит в свои берега” – люди устают, ищут порядка, социальный порядок восстанавливается (7).

По мысли Сорокина, каждый революционный период неизменно

распадается на две стадии, неразрывно связанные друг с другом.

“Реакция” не есть феномен, лежащий за пределами революции, — это

ее вторая стадия. Диктатуры Робеспьера или Ленина, Кромвеля или

Жижки вовсе не означают закат революции, а свидетельство о ее

трансформации во вторую стадию – “реакции” или “обуздания”, но

никак не ее конца. Лишь после того как “реакция” сходит на нет,

когда общество вступает в фазу своей нормальной эволюции, лишь

после этого можно считать, что революция завершена (8).

Особое состояние революции – потеря “исторической памяти”

народа, каждая великая революция хочет начать историю с даты

собственного рождения. Отсюда культурное варварство и нигилизм по

отношению к собственному прошлому, другим культурам. Эта болезнь

излечивается, но ее разрушительные последствия сказываются очень

долго (9).

Сам Сорокин выступает принципиальным противником революции из-

за огромного потока крови, неоправданного уничтожения материальных

и духовных ценностей. То, что со временем можно записать в позитив

революции, можно достичь реформами – таков его вывод: “История

социальной эволюции учит нас тому, что все фундаментальные и по-

настоящему прогрессивные процессы есть результат развития знания,

мира, солидарности, кооперации и любви, а не ненависти, зверства,

сумасшедшей борьбы, неизбежно сопутствующей любой великой

революции. Вот почему на революционный призыв я отвечу словами

Христа из Евангелия: “Отче Мой! Да минует меня чаша сия!” (10).

Осенью 1923 года, приняв приглашение видных американских

социологов прочесть серию лекций о русской революции, Сорокин

навсегда перебирается с Европейского континента в Соединенные

Штаты. Менее года понадобилось Сорокину для культурной и языковой

акклиматизации. Летним семестром 1924 года он приступил к чтению

лекций в университете штата Миннесота. Здесь он сталкивается с

оппозицией академических кругов, предпочитавших видеть в нем

“рассерженного эмигранта, злопамятного и не извлекшего никаких

уроков”. И все же – случайные приглашения сменяются постоянной

работой, хотя его изначальная зарплата едва достигала половины

принятых размеров “полного профессорства”.

При всем при этом годы, проведенные в Миннесоте, были,

пожалуй, самыми продуктивными в его жизни. Основными работами

этого периода являются: “Социология революции” (1925 г.),

“Социальная и культурная мобильность” (1927 г.), “Современные

социологические теории” (1928 г.) и др.

Причем все эти труды представляют собой многостраничные

увесистые фолианты. Эти научные труды помогли Сорокину с

“задворок” политической эмиграции передвинуться на авансцену

американской социологии.

Основные научные достижения американского периода творчества

Сорокина касаются проблем социальной мобильности и социокультурной

динамики. Книга “Социальная и культурная мобильность” до

настоящего времени остается классическим трудом в этой области. В

ней Сорокин впервые ввел такие термины, как “социальное

пространство”, “вертикальная и горизонтальная мобильность”,

ставшие затем общеупотребительными. “Вертикальная мобильность”, по

Сорокину, — это передвижение по социальной лестнице, влекущее за

собой изменение в социальном статусе индивида или группы.

Восходящую линию в мобильности он предлагает оценить двояко: не

только как индивидуальное “просачивание”, но и как коллективное

восхождение, когда в более высоком страте создается новая группа

индивидов. Занимать высокое положение при дворе Романовых,

Габсбургов, Гогенцоллеров до революции означало иметь самый

высокий социальный ранг. “Падение” династий привело к социальному

падению всех связанных с ними рангов и наоборот. Большевики в

России до революции не имели какого-либо особо признанного

высокого положения. Во время революции эта группа преодолела

социальную дистанцию и заняла самое высокое положение в русском

обществе. В результате все ее члены были подняты до статуса,

занимаемого ранее царской аристократией (11).

Одно из основных понятий, анализируемых Сорокиным, —

“социальная стратификация”, под которой понимается “дифференциация

(или расслоение) некой совокупности людей (населения) на классы

(страты) в иерархическом ранге. Она находит выражение в

существовании высших и низших слоев”. Ее основа и сущность – в

неравномерном распределении прав и привилегий, ответственности и

обязанности, наличии или отсутствии социальных ценностей, власти и

влияния среди членов того или иного сообщества” (12). Главные

формы социальной стратификации – экономическая, политическая и

профессиональная. Нестратифицированного, “плоского” общества

никогда не существовало. Все свои выводы Сорокин подтверждает

конкретными историческими примерами:

“Семья, церковь, секта, политическая партия, фракция, деловая

организация, шайка разбойников, профсоюз, научное общество, —

короче говоря, любая организованная социальная группа

расслаивается из-за своего постоянства и организованности. Даже

группы ревностных уравнителей и постоянный провал всех их попыток

создать нестратифицированную группу свидетельствуют об опасности и

неизбежности стратификации в любой организованной группе.

Христианство начинало свою историю с попытки создать общество

равных, но очень скоро оно имело сложную иерархию, а в конце

своего пути возвело огромную пирамиду с многочисленными рангами и

титулами, начиная со всемогущего папы и кончая находящимся вне

закона еретиком.

Провал русского коммунизма — это только еще один

дополнительный пример в длинном ряду схожих экспериментов,

осуществляемых в большем или меньшем масштабе иногда мирно, как во

многих религиозных сектах, а иногда насильственно, как в

социальных революциях прошлого и настоящего. И если на какой-то

миг некоторые формы стратификации разрушаются, то они возникают

вновь в старом или модифицированном виде и часто создаются руками

самих уравнителей” (13).

В истории человеческого общества, считает Сорокин, нет

постоянной тенденции ни к всеобщему равенству, ни к чрезмерной

дифференциации, поскольку тенденция социальной пирамиды к

возвышению дополняется тенденцией к уравниванию.

Когда экономическая или социальная пирамида (см. рис.) слишком

удлиняется, вступают в действие “противосилы”: революции,

перевороты и т.п. социальные катаклизмы, которые как бы отсекают

вершину пирамиды, превращая ее на какое-то время в трапецию. Затем

эти силы уступают место тенденции к дифференциации, что опять

ведет к росту пирамиды, и т.д. до бесконечности.

Между стратами, по Сорокину, существуют своеобразные “лифты”.

Если “лифты” сломаны или закрыты, то перед нами закрытое общество,

если они работают исправно — “открытое”. При слабо функционирующих

“лифтах” в верхних стратах накапливается огромное количество

вялых, дегенеративных лиц, а внизу — накапливается талантливый,

энергичный человеческий материал, не соответствующий своему

положению. Тогда люди чувствуют себя “социально не на месте”.

Такое общество нуждается в реформах. Если они не произойдут,

обществу придется расплачиваться революцией (14).

В “Социокультурной динамике” (1938-41 г.) собственно

социологический материал неразрывно связан с культурологическим.

Именно в ней изложена знаменитая сорокинская теория циклической

“флуктуации” исторического процесса, согласно которой в истории

человечества на протяжении тысячелетий последовательно сменяются 3

типа социокультурных систем, в основе которых лежат разные

ценности:

- в идеациональной преобладают вера и самоотречение;

- в чувственной господствует тяга к наслаждению и

потребительству;

- идеалистический тип, представляет некий синтез

“идеационального” и “чувственного”, где чувство уравновешивается

разумом, а вера – наукой. Современная культура – “чувственная”

или, как ее называет Сорокин, – потребительская, согласно его

теории, переживает очередной глубокий кризис, и ее естественный

путь развития – возвращение к духовным или, иными словами,

религиозным ценностям, вере и самоотречению, как условиям

сохранения человечества, на будущее которого Сорокин смотрел с

оптимизмом (15).

Даже у себя на факультете, несмотря на всеобщее почитание и

даже обожание, ему не удается создать собственную социологическую

школу в Америке. Он считал себя “одиноким волком” в науке. Смыслом

его жизни стала критика духовного кризиса общества и призыв к

созидательному альтруизму, в котором он видел спасение мира.

В 1964 году 75-летнего Сорокина избирают председателем

Американской социологической ассоциации, что всегда считалось

актом высочайшего признания заслуг ученого. Радикально настроенное

студенчество записывает имя Сорокина на своих знаменах. Словом,

beq| мир вновь обернулся к позабытому старцу, которому все еще

хватало сил для жестких атак на правительство США за аморальную

войну во Вьетнаме.

Ученики вспоминают о Сорокине: “Я никогда не забуду этого

исхудалого старца, выпрямившегося за кафедрой ультрасовременного

зала университета в Брандис, призывающего аудиторию покончить с

соблазнами и приманками нашей “чувственной” культуры, осознать всю

ошибочность этого пути развития и возвратиться на тропу

“идеациональной” правильности. В тот момент мне ясно почудилось,

что именно так должен был бы выглядеть странствующий проповедник,

вышедший из дикого леса лишь для того, чтобы наставить

заблуждающуюся толпу греховодных крестьян на истинный путь

Господа”. Но нет пророков в родном отечестве, не говоря уже о

пророках-чужаках (16).

Резкую критику и со стороны американских, и со стороны

советских научных кругов вызвало опубликованное в 1960 эссе

“Взаимное сближение Соединенных Штатов и СССР к смешанному

социокультурному типу”, написанное в атмосфере довольно

напряженных советско-американских отношений, когда каждая из

сторон “не сомневалась” в абсолютной правильности своего пути

развития и совершеннейшей порочности системы оппонента. Эссе

начиналось со слов: “Западные лидеры уверяют нас, что будущее

принадлежит капиталистическому (“свободное предпринимательство”)

типу общества и культуры. Наоборот, лидеры коммунистической нации

уверенно ожидают победы коммунистов в ближайшие десятилетия.

Будучи не согласным с обоими этими предсказаниями, я склонен

считать, что если человечество избежит новых мировых войн и сможет

преодолеть мрачные критические моменты современности, то

господствующим типом возникающего общества и культуры, вероятно,

будет не капиталистический и не коммунистический, а тип

специфический, который мы можем обозначить как интегральный. Этот

тип будет промежуточным между капиталистическим и коммунистическим

строем и образом жизни. Он объединит большинство позитивных

ценностей и освободится от серьезных дефектов каждого типа” (17).

Основу сближения Сорокин видел в единстве человеческих ценностей.

10 февраля 1968 года Сорокин скончался в своем доме в

Винчестере. В том же году Американская социологическая ассоциация

учредила ежегодную премию имени Сорокина за лучшую книгу по

социологии.

Я очень рад, что в ходе подготовки к этой конференции, мне

удалось не только познакомиться с биографией Питирима

Александровича, но и заглянуть в социологические труды Сорокина.

Главное, что потрясло меня, – это пророческий характер многих

теорий Сорокина. Он как бы предсказывал наше будущее и в то же

время не подстраивался под господствующее настроение американской

элиты. Сорокин не только проповедовал созидательный альтруизм как

путь спасения человечества, но и сам был настоящим созидающим

альтруистом.

Таким он начинает постепенно открываться своим

соотечественникам, хотя и со значительным опозданием.

ЛИТЕРАТУРА

1. Памяти П. Сорокина. Два некролога// Рубеж. Альманах

социальных исследований. Сыктывкар, 1992. № 4. С. 47.

2. История социологии в западной Европе и США. М., 1993. С. 330-

350.

3. Подборка материалов о П. Сорокине // Маяк. Яренск, 1967. 22

апреля.

4. Сорокин П.А. Долгий путь. Автобиографический роман: Пер. с

англ. – Сыктывкар: СЖ Коми ССР, МП “Шыпас”, 1991. С. 76.

5. История социологии в Западной Европе и США. С.335.

6. Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество. / Под ред. А.Ю.

Согомонова. М.: Политиздат, 1992. С. 266.

7. Голосенко И.А. Сорокин П.А.: Судьба и труды. Сыктывкар: Коми

кн. изд-во, 1991. С. 169.

8. Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество. С. 268.

9. Голосенко И.А. Сорокин П.А.: Судьба и труды. С. 170.

10. Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество. С. 271.

11. История социологии в Западной Европе и США. С. 340 – 343.

12. Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество. С. 302.

13. Указ. соч. С. 306.

14. Голосенко И.А. Сорокин П.А.: Судьба и труды. С. 187.

15. Антология культурологической мысли. Сорокин П.А. / Авт.-сост.

С.П. Мамонтов, А.С. Мамонтов. М., 1996. С. 276-281.

16. П. Сорокин. Человек. Цивилизация. Общество. С. 16.

17. Указ соч. С. 16.

Палкин Александр — ученик 11 кл.,

Преподаватель — Липина Т.И.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

ПИТИРИМА СОРОКИНА

С

удьба П.А. Сорокина очень интересна. Он знаком нам как крупный

ученый — социолог, этнограф, как один из лидеров эсеровской

партии.

Остановимся на судьбе Питирима Александровича как

политического деятеля.

Впервые интерес к политике возник у П.А. Сорокина во время

учебы в Хреновской церковно-учительской духовной семинарии, что

находилась в Костромской губернии. Здесь сразу проявляется его

характер лидера — он становится им в литературной, научной и

политической деятельности.

П.А. Сорокин, кроме преподавателей и студентов, встречается с

представителями различных партий — эсерами, социал-демократами,

монархистами, анархистами, либералами и консерваторами. Новые

знакомства и чтение доселе ему незнакомых книг — Н. Михайловского,

П. Лаврова, В. Чернова, М. Бакунина, П. Кропоткина, Г. Плеханова,

В. Ленина, Ф. Энгельса и К. Маркса — расширили взгляды П.

Сорокина. Из приверженца монархизма он превратился в сторонника

республиканских и демократических взглядов: стал выступать за

создание республики, созыв Учредительного собрания. Среди

различных политических партий П. Сорокин останавливает свой выбор

на партии социалистов-революционеров. Явно при выборе партии

сказался и авторитет брата Василия, уже вступившего в партию

эсеров, за участие в которой был он выслан в Сибирь.

В начале 1905 г. П. Сорокин становится руководителем

эсеровского кружка семинаристов в селе Хреново Костромской

губернии, подключается к агитационной работе в ближайших деревнях

и городках. На одной из встреч рабоче-крестьянского кружка его

арестовывают в первый раз. Было это в 1906 году. Он, как

организатор, был посажен в тюрьму г. Кинешмы на 4 месяца. В

тюрьме, как признавался П. Сорокин, он узнал больше, чем за

пропущенный семестр в церковно-учительской школе (второе название

Хреновской семинарии). Здесь он полнее познакомился с различными

теориями переустройства общества, идеологиями и социальными

проблемами. Все эти вопросы обсуждались в тюрьме политическими

заключенными. Молодой П. Сорокин не только жадно слушал эти споры

— лекции, но и стал принимать в них участие.

После выхода из тюрьмы П. Сорокин стал совсем “свободен”. Его,

как бунтовщика, автоматически исключили из семинарии. И он решает

стать агитатором, распространять эсеровские идеи, организовывать

эсеровские ячейки и группы в г. Иваново-Вознесенске (Костромская

губерния). П. Сорокин исчез для полиции, появился “товарищ Иван”.

Он проявил недюжинные организаторские способности. “Товарищ Иван”

выступал на революционных митингах, организовывал и инструктировал

партийные ячейки эсеров, писал политические листовки про

уничтожение царского режима и прославление нового наступающего

порядка, в котором правительство служит народу, земля принадлежит

крестьянам, фабрики — рабочим, свобода и справедливость — всем.

Большинство митингов, где выступал “товарищ Иван”, проходило

без происшествий. Но один митинг закончился трагически. В

pegsk|r`re столкновения с жандармами двое рабочих погибли, многие

были ранены. После этого инцидента П. Сорокина усиленно стали

искать агенты охраны, которые хотели знать, кто скрывается под

кличкой “товарищ Иван”. Несколько раз П. Сорокину чудом удавалось

избежать ареста. Постоянные опасности, напряженный образ жизни —

из-за этого здоровье стало ухудшаться. И под давлением товарищей

П. Сорокин уезжает на Родину — в Коми, в д. Римью, к тете Анисье,

где о его революционной работе никто не знал.

После двух месяцев жизни в д. Римье отдохнувший П. Сорокин

едет в Санкт-Петербург, понимая, что в Коми крае нет перспектив ни

на хорошую работу, ни на продолжение образования. В городе он

посещает Черняевские курсы, на которые был зачислен земляком К.Ф.

Жаковым. Черняевские курсы были подобием вечерних школ, где

проходили подготовку для сдачи аттестата зрелости. В то же время

он продолжает культурно-просветительскую работу среди рабочих

Путиловского завода. Эта работа сводилась к популяризации в

сознании людей республиканизма и народнического социализма,

направленных против сословного строения страны и ее монархического

правления.

Во время учебы в Психоневрологическом институте, а затем в

Санкт-Петербургском университете П. Сорокин еще более активно

участвует в политической жизни страны. Через М. Ковалевского (член

Государственной Думы, лидер либералов) и Л. Петражицкого

(руководитель конституционных демократов) он знакомится со многими

государственными деятелями, членами Государственной Думы,

руководителями прогрессивных и консервативных партий.

Сорокин печатается в элитарных и популярных проэсеровских

изданиях (“Русское богатство”, “Заветы”). Ведет “подрывные

лекции”, политические дискуссии, пропагандируя эсеровские идеи.

Все это создало ему репутацию заметного идеолога и молодого лидера

эсеровского толка. Он устанавливает тесные контакты с А.Ф.

Керенским — руководителем трудовой группы (левый блок).

В это время многие революционные деятели сталкивались с такого

рода наказаниями, как длительное заключение и ссылка. Сидел П.

Сорокин в очередной раз в 1913 г. На него донес один из членов

партии, оказавшийся агентом охранки. Но просидел он недолго, около

3 недель. Под нажимом М. Ковалевского и других влиятельных людей

из Гос. Думы его выпускают на волю.

Начало первой мировой войны оказало влияние на мировоззрение

П. Сорокина. Он становится социал-патриотом (или оборонцем).

Социал–патриоты выступали против сепаратного мира с Германией,

за продолжение союза с Антантой и достижение мира с учетом

интересов всех западных союзников России. В то же время

революционное движение росло, и в феврале 1917 года оно переросло

в буржуазно-демократическую революцию, свергнувшую царское

самодержавие. Власть в стране делили Временное правительство и

Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов во главе с

эсеро-меньшевитским руководством. А.Ф. Керенский, товарищ П.А.

Сорокина, становится министром юстиции (вступил в партию эсеров в

1917 г.). П. Сорокин приветствовал победу Февральской революции,

приход новой власти — Временного правительства, которое в

опубликованной 5 марта программе провозглашало полную и

немедленную амнистию осужденным царскими властями, свободу слова,

печати, союзов, собраний, стачек, отмену всех сословных привилегий

и обещало начать немедленную подготовку к созыву Учредительного

собрания.

На деле все было тяжелее, вместе с “политическими” выпустили

уголовников, что увеличило число преступлений. Не соблюдалась

свобода слова — закрывались неугодные газеты, монархические и

контрреволюционные. Все это накаляло обстановку. После провала

m`qrsokemh на германском фронте возмущенные политикой

правительства петроградские рабочие, солдаты и матросы рвались на

улицы. Накануне этих событий кадеты вышли из правительства. В

большинстве оказались социалисты. Они вызвали для подавления

демонстраций части с фронта и создали II коалиционное

правительство, которое возглавил А.Ф. Керенский. П.А. Сорокину

было предложено три поста. После раздумий он решает помочь

Керенскому и принимает пост его секретаря.

22 апреля 1917 г. в Петрограде состоялась конференция

эсеровской партии. На нем произошел раскол партии. Представители

правого крыла отреклись от конференции. П. Сорокин снимает с себя

обязанности главного редактора газеты “Дела народа”.

Но П. Сорокин и группа старых членов партии не оставляют все

просто так. Вместе с Гуковским П. Сорокин организует новую

эсеровскую газету “Воля народа”. Также они вместе с прибывшими из

эмиграции лидерами В. Черновым, Н. Авксеньтевым, И. Бунаковым

решают срочно провести Всероссийский съезд крестьянских депутатов.

П. Сорокин отправляется в Великий Устюг с партийным заданием:

узнать о настроениях и ожиданиях крестьян. Его встретили на севере

с энтузиазмом и пониманием речей, произносимых им в поддержку

политической и экономической программы Временного правительства.

В мае — июне 1917 г. открывается крестьянский съезд. На нем

было около 1000 крестьян и некоторая часть солдат с фронта. Все

левые газеты напали на съезд, особенно критиковал его Л. Троцкий.

Съезд создал крестьянский совет, исполнительный комитет и другие

органы крестьянских депутатов. П. Сорокина избирают членом

исполнительного комитета и делегатом в комиссию по выборам

Учредительного собрания.

Но наступил октябрь — декабрь 1917 г. Временное правительство

рухнуло, захвачены Зимний дворец, железнодорожные вокзалы, мосты,

почта. П. Сорокин пишет статью в газете “Воля народа”, где

обвиняет участников штурма Зимнего в разграблении художественных

ценностей и в изнасиловании представительниц женского батальона,

убийстве некоторых людей с особым садизмом. После статьи Сорокин

не ночует дома, перестает бриться, чтобы скрыть свою внешность.

Запретили издавать газету “Воля народа”. Но газета появляется под

названиями “Воля”, “Народ”, “Желание народа” и т.д.

Выборы в Учредительное собрание проходят. Большевики

проиграли. Они далеко позади: из 775 депутатов эсеров 412 (30

левых эсеров), 183 большевика, 17 меньшевиков.

П.А. Сорокин избирается в Учредительное собрание от

Вологодской губернии, где набирает около 90% голосов. После

выборов он продолжает участвовать в митингах, на его квартире

собирались лидеры эсеров, которые продолжали работать над

подготовкой основных законов и декретов. Открытие Учредительного

собрания было назначено на 5 января 1918 г. Но побывать на нем П.

Сорокину не удалось, — 2 января его арестовывают и предъявляют

обвинение: “За попытку покушения на жизнь товарища Ленина”. П.

Сорокину повезло, его самого хорошо знал меньшевик —

интернационалист Крамаров, он добился освобождения его их тюрьмы.

И через 57 дней Питирим Александрович выходит из Петропавловской

крепости. После выхода из тюрьмы Сорокин с женой уезжают в Москву.

Он сотрудничает с П. Струве, с его газетой “Возрождение”.

Встречается с А. Керенским, который жил под измененной внешностью

и фамилией А. Лебедева.

В конце мая Сорокин был командирован “Союзом возрождения

России” в Великий Устюг, Вологду и Архангельск. В Устюге он должен

был готовить эсеровский мятеж против большевиков, а Н. Чайковский

должен был приехать в г. Архангельск. Однако в район г. Устюга

направляются крупные воинские части, начинается охота за эсерами,

m`gm`w`~rq за поимку вознаграждения. П. Сорокин уходит в

подполье. Он скрывается в лесах вблизи Устюга, в деревнях берет

продукты питания. А после трехнедельного преследования его

латышскими стрелками вместе с несколькими товарищами уходит в

глубь леса. Положение их стало очень серьезно меняться: пищи

больше не было, по следу на них легко выйти. И они снова

возвращаются в Устюг. В конце концов, П. Сорокин решил явиться в

ЧК, чтобы не рисковать безопасностью лиц, укрывших его. Его сажают

в губернскую тюрьму. П.Сорокин отрекся от политики — отказался от

звания члена Учредительного собрания и вышел из партии социалистов-

революционеров. Это политическое заявление было напечатано 29

октября 1918 г. в газете “Крестьянские и рабочие думы” (орган

Северо-Двинского губисполкома), затем 20 ноября 1918 г. в “Правде”

и 21 ноября 1918 г. В.И. Ленин поместил свою статью “Ценные

признания Питирима Сорокина”. Это было ответом на заявление нашего

земляка П. Сорокина. В.И. Ленин очень большое значение придавал

этому факту. На этом заявлении закончилась политическая

деятельность П.А. Сорокина.

Я думаю, П. Сорокин прошел длинный, в политическом отношении,

весьма извилистый путь. У него менялись взгляды на те или иные

события, но, как я считаю, он всегда был честен перед собою:

порвав с политическими дельцами раз и навсегда, никого из них,

спустя даже полвека, не выдал и словом. “Все свое понесу с собой”,

— сказал он.

Я полагаю, это делает ему честь.

Литература

1. Голосенко И.А. Сорокин П.А.: Судьба и труды. Сыктывкар: Коми

книжное изд., 1991.

2. Канев С.Н. Путь Питирима Сорокина. Сыктывкар: Коми книжное

изд., 1990.

3. Сорокин П.А. Долгий путь. Автобиографический роман: Пер. с

англ. — Сыктывкар: СЖ Коми ССР, МП “Шыпас”, 1991.

4. Сорокин П.А. Человек и общество в бедствии // Парма. 1991. №

2-3.

5. Кротов П.А. А были ли ценные признания? // Молодежь Севера.

1990. 4 февраля.

6. Кротов П. Несбывшийся апостол // Молодежь Севера. 1990. 28

февраля.

7. Смоленцев Л.Н. “Ценные признания” П. Сорокина // Красное

знамя. 1990. 22 марта.

Столбов В.П.,

к.э.н., проф. ИГХТУ, зав. каф.,

Иваново

СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ СОРОКИНСКИЕ ЧТЕНИЯ

В ИВАНОВЕ

В

ведение в учебный процесс вузов курса социологии как одной из

дисциплин гуманитарного цикла на повестку дня поставило вопрос

осмысления преподавателями вопросов ее теоретического содержания

(что преподавать?), организационного и методического характера

(как преподавать, как развить интерес у аудитории к этой

дисциплине?). Оба эти обстоятельства актуальны тем, что

преподавание социологии осуществляется философами, экономистами,

историками, а не профессионально образованными социологами.

Образовавшиеся филиалы ИППК зачастую не проводят переподготовку по

социологии. Среди ряда преподавателей, в прошлом преподававших

научный коммунизм, бытует мнение, что особой разницы между этими

дисциплинами якобы нет. В вузовской практике сам курс социологии

нередко читается в урезанном виде (лекции — 18 час., семинары — 18

час.). Библиотеки вузов в силу скромного финансирования не

обеспечивают полной потребности в учебниках и учебных пособиях,

ограничены их возможности по подписке социологической периодики.

Стремление привлечь внимание общественности к этой новой

учебной дисциплине мотивировало деятельность группы энтузиастов в

Иванове к нестандартной работе – организации социологических

чтений. Первоначально этот опыт осваивался и осмысливался в

организации студенческих социологических чтений, посвященных

проблемам истории социологии, в химико-технологическом

университете, что в дальнейшем и определило место проведение

городских и региональных социологических чтений. Благоприятной

средой для этого оказалось сотрудничество функционирующего

Гуманитарного отделения ИГХТУ, творческо-просветительного

объединения Шереметев-Центра с ректоратом вуза и администрацией

города. Стержнем этих чтений явилось теоретическое наследие

всемирно известного социолога П.А. Сорокина, который в молодые

годы обучался в церковно-учительской семинарии в д. Хреново (в

прошлом это была территория Костромской губернии). Здесь же в д.

Хреново он подружился с Н.Кондратьевым, будущим известным

экономистом. Как агитатор идей правоэсеровского движения среди

местных рабочих имел подпольное имя «товарищ Иван». За участие в

митингах был помещен в Кинешемскую тюрьму. Какое-то время молодой

Сорокин провел в Иванове, о чем ученый писал в своих

воспоминаниях.

Первые социологические сорокинские чтения проводились в

декабре 1997г. Тема этих чтений была определена в соответствии с

интересами общественности города — «Социокультурная динамика

Иваново-Вознесенска», что позволяло проследить динамические

процессы в социуме города, отмечавшего свое 125-летие.

Примечательно то, что свое желание участвовать в этих чтениях

высказал ректор Парижской консерватории им. С. Рахманинова, граф

П.П. Шереметев – учредитель объединения Шереметев-Центра. История

ивановской земли в прошлом была тесно связана с этим старейшим

родом России. Участие в чтениях приняли вице-гебурнатор области,

представители администрации города, а также ученые, преподаватели,

люди различных профессиональных направлений. Идеи П. Сорокина о

qnvhnjsk|rspmni динамике и содержании этого процесса являлись

методологической основой для анализа жизни городского социума в

прошлом и настоящем, его социальной и культурной среды, причин

распада ценностей советского общества и возвращения к российским

традициям. Итогом первых социологических чтений была разработка

проекта социокультурных мероприятий, которые предусматривали

популяризацию идеи П. Сорокина о созидательном альтруизме в малых

делах. Суть этих мероприятий сводилась к активизации усилий

художественной и вузовской интеллигенции, общественности города и

области к проведению 500-летия Тихоново-лухского монастыря

(предусматривалось написание и издание книги о монастыре, оказание

посильной помощи в восстановлении монастыря, организации «десанта»

художников в п. Лух и его окрестности с тем, чтобы организовать в

областном центре, в Лухе и на территории монастыря выставку работ

ивановских художников). Изыскивались меры по оказанию помощи в

выпуске учебного пособия по социологии в виде курса лекций. На

сентябрь 1998 г. предусматривалось проведение Шереметев-Центром 10-

го фестиваля духовного и русского песнопения в г. Плесе.

Завершением этого проекта предусматривалось проведение Вторых

социологических чтений, посвященных 110-летию со дня рождения

П.А. Сорокина, и установка памятной доски в д. Хреново на здании

школы, в которой когда-то учился П.Сорокин. Большая напряженная

работа по реализации этого проекта осуществлялась при помощи

творческо-просветительного объединения Шереметев-Центра

(руководитель Е.Н. Бобров) и НТО «Консультант» (руководитель

А.И. Иванников).

Вторые социологические чтения, посвященные 110-летию со дня

рождения П. Сорокина, приобрели статус региональной конференции и

проводились под эгидой Министерства общего и профессионального

образования Российской Федерации с приглашением вузовских ученых

из ряда городов Центра России. Значимость этих чтений объяснялась

необходимостью более глубокого осмысления процессов, происходящих

в социокультурном пространстве России, сквозь призму сорокинских

идей о социо-культурной динамике, процессах флуктуации в обществе,

интегрализме социологии и взаимосвязи гуманитарных наук.

При подготовке социологических чтений определились секции:

1. Социология как интегральная наука (руководитель проф.

В.П. Столбов).

2. Социологическое наследие (руководитель доц., к.ф.н.

Т.П. Белова).

3. Современная социологическая наука: методология и методы

исследований (руководитель доц., к.ф.н. А.Ю. Мягков).

4. Интеллигенция России: формы культурного самосознания

(руководитель доц., к.и.н. Е.М. Раскатова).

5. Динамика языковых структур (руководитель проф., д.ф.н.

Н.К. Иванова).

6. Социальная трансформация российского общества: гендерный

подход (руководитель проф., д.и.н. О.А. Хасбулатова).

Открывшиеся 10-11 декабря 1998 г. Вторые сорокинские

социологические чтения вызвали у общественности города повышенный

интерес как к докладам на пленарном заседании (В.П. Столбов,

Е.М. Раскатова, Н.К. Иванова, Е.Н. Бобров, А.Ю. Мягков), так и к

работе секций. Всего на чтениях было заявлено 83 доклада и

сообщения, которые были заслушаны в течение двух дней.

Социологические сорокинские чтения проходили в 5 секциях, в

которых приняли участие преподаватели и студенты ивановских вузов,

а также ученые из Москвы, Владимира, Нижнего Новгорода, Ярославля,

Шуи.

Секция «Интегральной социологии и социологического наследия»

(руководители В.П. Столбов и Т.П. Белова) определилась в двух

m`op`bkemhu). Первое – исходило из тезиса самого П.Сорокина

«интегрализм – моя жизненная философия». На обсуждение выносились

теоретические вопросы из разных областей социального знания, как-

то: философии, политологии, права, этносоциологии, педагогики,

социальной психологии, экономики, которые привлекали внимание

П.Сорокина в разные годы его научно-педагогической деятельности. В

выступлениях подчеркивалось, что социология П.Сорокина в качестве

интегрального знания может использоваться в современных

исследованиях как в области истории социальной мысли, так и в

качестве методологии познания и оценки содержания современного

гуманитарного знания. Выступавшими (Г.Д. Сорокина, Т.В. Земцова,

А.Б. Дьяков, Г.И. Батурина, Е.В. Тресцова, А.В. Мазуренко,

А.А. Юдин, М.Е. Торшинин, Э.П. Рябова, Л.В. Смирнова, В.Г. Ледяев)

неоднократно подчеркивалась мысль о необходимости более широкого

ознакомления вузовской общественности с трудами П.Сорокина, а

также издании биографии этого ученого. В качестве пожелания

высказывалось предложение о приглашении ведущих социологов страны

для встречи с преподавателями гуманитарных, социальных наук.

Второе направление секции посвящалось социологическому

наследию (М.Б. Буланова, Т.П. Белова, студенты О.Морозова,

Ф.Мамедов, Д.Левочкин — ИГХТУ, В.Кожин, А.Козлов, М.Сушкова,

А.Смирнова — ИвГУ), в центре внимания которого был также П.

Сорокин. Основная мысль всех выступлений и обмен мнениями

свидетельствовали о необходимости глубокого изучения в вузовской

аудитории трудов ученого, познания духа и содержания его идей.

Определенную актуальность в настоящее время приобретает проблема

изучения наследия П. Сорокина в области социологического

образования (В.П. Столбов, М.Б. Буланова). Вклад ученого в этом

деле значителен. Практически большую часть своей жизни он посвятил

преподаванию социологии, написал ряд оригинальных работ, которыми

вывел эту науку из периферийного состояния до общественно значимой

науки. «Проба голоса» студенческой молодежи явилась благоприятной

средой их погружения в научное творчество. Для студентов в

наследии П. Сорокина множество тем и проблем, которые могут

открыть им путь в науку. Да и сам процесс становления ученого

может являться примером научных поисков. Студенты на данных

чтениях представили разнообразную тематику сообщений, начиная от

проблемы эволюции взглядов П.Сорокина и характеристики его

представлений о коммунистической идеологии, религиозной и

моральной поляризации до сравнения взглядов на русскую революцию с

И.Буниным, оценки социологической теории П.Штомпки.

Работа данной секции в целом может характеризоваться как

определенная попытка создания нового направления в социальной

мысли – сорокиноведения. Полагаем, что объединение многих ученых в

этой области будет проявлением того созидательного альтруизма, о

котором в последнее десятилетие своей жизни ученый много раз

размышлял.

На секции «Современная социологическая наука: методология и

методы исследований» (руководитель А.Ю. Мягков) представлены 15

докладов. Обмен мнениями касался достаточно широкого круга

вопросов, затрагивающих методолого-методическую проблематику

современной социологии – достаточно редкое направление в

современной науке. Тематически все выступления разделились на две

большие группы:

1. Общие проблемы методологии и методики социологических

исследований (ориентиры выбора адекватного метода сбора данных,

опрос как коммуникативный процесс, соотношение количественных и

качественных методов в социологии и др.). В интересном докладе

С.Л. Журавлевой рассматривалась проблема диагностики и измерения

искренности респондентов в социологических исследованиях. Ею был

p`qjp{r механизм возникновения ситуативной лжи, описаны формы ее

проявления в опросе, а также проанализировано влияние ряда

факторов на уровень искренности ответов респондентов.

2. Частные методологии и методы изучения конкретных социальных

проблем в различных сферах жизнедеятельности общества

(методологические особенности и конкретные методики

социологического изучения молодежи, религиозности населения,

рекламы, средств массовой информации, потребительского спроса,

измерение социальной напряженности в социумах разного типа. Так,

доклад Т.В. Подсухиной – своего рода методологическая рефлексия

автора по поводу проведенного ею исследования личности подростка

–правонарушителя. Автор приходит к выводу, что в подобных

исследованиях необходимо использовать сочетание различных

исследовательских методов: анализ документов, интервью, наблюдения

и пр.

Дискуссия выявила широкий спектр новых, пока еще не решенных

научных проблем в области современной методологии и методики

социологических опросов, систематизировала опыт эмпирических и

методических исследований, проведенных ее участниками за последние

годы, обнаружила новые идеи, подходы, точки зрения. С

удовлетворением можно отметить высокую активность и растущий

интерес к данной проблематике со стороны молодых ученых,

преподавателей вузов, а также студентов социологической

специальности ИЭГУ.

Организация чтений, посвященных П.Сорокину, ученому, в своем

теоретическом наследии гениально предугадавшему интеграцию

гуманитарных наук, предполагала работу секции, в рамках которой

осуществлялось бы плодотворное сотрудничество философов,

историков, филологов, социологов, искусствоведов при исследовании

проблем интеллигентоведения – секция «Интеллигенция России: формы

культурного самосознания» (руководитель Е. М. Раскатова). Как

отметила в своем докладе на секции Н.М. Губина («Социокультурные

миры П.Сорокина. Опыт «синтезирующего понимания»), такой подход

очень близок по духу исследовательскому методу самого П.Сорокина.

С его точки зрения, социокультурный порядок неразделим и,

анализируя его, надо брать во внимание все аспекты, все модусы

социокультурных явлений. Его собственная модель культуры и

общества прямо рассчитана на синтез разных подходов, разных точек

зрения и исследовательских позиций, разных областей гуманитарного

и социально-экономического знания.

В ходе работы секции обсуждались следующие проблемы,

объединившие исследовательские поиски специалистов разного

профиля:

· определение, сущностные черты российской интеллигенции,

ответственность образованного класса за исторические судьбы России

(Н.П. Крохина, Г.А. Будник, Г.Д. Сорокина, М.В. Ликеева);

· специфика художественного творчества как формы культурного

самосознания была рассмотрена в докладах филологов (Д.Л. Попов,

М.А. Миловзорова). Н.В. Капустин выявил в своем докладе культурно-

философский контекст концепции мира и человека в творческом

сознании А.П. Чехова;

· устойчивые и меняющие формы культурного самосознания,

адекватность этих форм сознанию исторической эпохи (И.В. Купцова,

Е.М. Раскатова, О.Ю. Олейник, В.П. Океанский, Н.А. Дидковская,

М.Б. Клейман). Так, например, доклад О.Ю. Олейника был посвящен

проблемам формирования сознания и самосознания советской

интеллигенции 30-х годов; Е.М. Раскатова, анализируя новейшие

архивные документы, раскрыла механизм партийно-государственного

контроля за деятельностью художественной интеллигенции 70-80-х

годов; Н.А. Дидковская говорила о культурном мифотворчестве,

g`jnm`u создания «театральной мифологии» на примере ярославских

театров;

· процессы формотворчества интеллигенции в современную эпоху

(В.В. Савельева, С.С. Садина, Ю.И. Ермилов, Т.Б. Хрунова, чей

доклад, предполагавший новую концепцию нравственного сознания,

вызвал наиболее острые дискуссии).

Секция «Социальная трансформация российского общества:

гендерный подход» (руководитель О.В. Шнырова) — редкое явление на

конференциях, поэтому она была не очень многочисленной, но ее

работа — увлекательной и вызвала интерес не только

непосредственных основных участников, но и гостей конференции. Не

случайно, так как секция представляла исследователей уникального

направления в современной отечественной феминологии,

возглавляемого в городе проф. О.А. Хасбулатовой (зав. каф.

социологии и феминологии ИвГУ). Было заслушано 9 докладов.

Обсуждались следующие проблемы:

· история и современное состояние гендерных исследований. Здесь

особенно интересным был доклад Н.А. Балабан, которая представила

сравнительный анализ интеллектуально-либерального решения

гендерных проблем в России и на Западе;

· история женского движения в Западной Европе и России. Следует

отметить глубокий анализ философских концепций просветителей в

связи с проблемами женского движения и защиты женских прав (А.В.

Карасева «Женские образы в российской «фэнтэзи»; С.Н. Белоликова

«Проблема, норма и аномалии в переходный период на материале

женских образов» на материале римской литературы 1 в. до н.э.).

Многие доклады вызвали острые дискуссии, свидетельствующие о

том, как непросто складывается судьба нового в России научного

направления.

Секция «Динамика языковых структур» (руководитель

Н.К. Иванова) заслушала и обсудила 7 устных и 8 стендовых

докладов. Представленные выступления касались достаточно широкого

круга лингвистических проблем, связанных с динамическими

изменениями языковых структур русского языка на современном этапе

развития. Язык как один из проводников социальной жизни является

живым динамическим инструментом взаимодействия людей. Поэтому

выступавшие обращали внимание на такие проблемы, как:

· общелингвистические закономерности языковых изменений (в

синхроническом и диахроническом аспектах) на материалах русского

языка;

· конкретно-языковые и типологические изменения на различных

языковых ярусах;

· отражение фактов языковой динамики в литературных

произведениях.

Н.Е. Бурова на большом иллюстрированном материале

проанализировала продуктивно-фразеологические модели в русском

языке. Ф.В. Фархутдинова раскрыла роль субъективного фактора в

лингвистическом исследовании на примере отношения академика

В.В. Виноградова к научной деятельности В.Даля. И.Н. Багинская

рассмотрела проблемы терминотворчества в современном

информационном обществе и проанализировала процессы ассимиляции в

русском языке иноязычных терминов из области информатики. В

выступлении О.И. Жмурко был проведен анализ лексики языка,

проявляемой в различных институциях российской жизни. Секция

социолингвистики показала актуальность идеи о стратификации языка

и проявляемой в связи с этим особенности взаимодействия носителей

языка на различных социальных уровнях.

Вместе с тем, как замечали участники дискуссий в секциях,

жизнь П. Сорокина-ученого еще мало изучена, хотя она в полной мере

есть отражение судеб российской интеллигенции и ее значимости в

nayeqrbe. «Вырванная» из контекста развития науки уникальная

фигура П.Сорокина является до настоящего времени непознанной,

многие его труды не дошли до отечественного читателя,

исследователя истории российской социальной мысли.

Обмен мнениями во всех секциях позволил сформулировать

участниками социологических сорокинских чтений ряд предложений и

рекомендаций:

1. Придать социологическим чтениям, проводимым в Иванове, статус

регулярно проводимого мероприятия в виде региональной научной

конференции.

2. Использовать возможности проводимой конференции для

приглашения ведущих ученых-социологов в вузы Иваново и ИППК при

ИвГУ с целью повышения профессионального уровня преподавания

социологии.