2. Психическое не влияет на физическое, по Плеханову (1922).

Франкфурт (1926) выясняет, что оно влияет само на себя опосредо-

ванно, через физиологическое, у него своеобразная действенность.

Если мы соединим два прямоугольных треугольника, то их формы

образуют новую форму — квадрат. Формы сами по себе не воздей-

ствуют, «как вторая, «формальная» сторона соединения наших ма-

териальных треугольников». Заметим, что это есть точная формули-

ровка знаменитой Schattenteorie — теории теней: два человека по-

дают друг другу руки, их тени делают то же; по Франкфурту, тени

«воздействуют» друг на друга через тела.

Но методологическая проблема совсем не в этом. Понимает ли

автор [Франкфурт. — Ред.], что он пришел к чудовищной для мате-

риалиста формулировке природы нашей науки? В самом деле, что

это за наука о тенях, формах, зеркальных призраках? Наполовину

автор понимает, куда он пришел, но не видит, что это значит. Разве

401

возможна естественная наука о формах как таковых, наука, поль-

зующаяся индукцией, понятием причинности? Только в геометрии

мы изучаем абстрактные формы. Последнее слово сказано: психоло-

гия возможна, как геометрия. Но именно это есть высшее выраже-

ние эйдетической психологии Гуссерля, такова описательная пси-

хология Дильтея как математика духа, такова феноменология Чел-

панова, аналитическая психология Стаута, Мейнонга, Шмидта-

Коважика. Их всех объединяет с Франкфуртом вся принципиаль-

ная структура; они пользуются той же аналогией.

1. Надо изучать психику, как геометрические формы, — вне

причинности; два треугольника не родят квадрата, круг ничего не

знает о пирамиде; ни одно отношение реального мира нельзя пе-

ренести в идеальный мир форм и психических сущностей: их мож-

но только описывать, анализировать и классифицировать, но не

объяснять. Основным свойством психики Дильтей считает то, что

члены его связаны не по закону причинности: «В представлениях

не заключается достаточного основания для перехода их в чувства;

можно вообразить существо, обладающее лишь способностью пред-

ставления, которое в пылу битвы было бы равнодушным и безволь-

ным зрителем собственного своего разрушения. В чувствах не за-

ключается достаточного основания для перехода их в волевые про-

цессы; можно вообразить то же существо взирающим на происхо-

дящий вокруг него бой с чувством страха и ужаса, тогда как эти

чувства не выливаются в защитные движения» (1924, с. 99).

Именно потому, что эти понятия адетерминистичны, беспри-

чинны и беспространственны, именно потому, что они построены

по типу геометрических абстракций, Павлов отвергает их пригод-

ность для науки: они несоединимы с материальной конструкцией

мозга. Именно потому что они геометричны, мы вслед за Павловым

говорим, что они непригодны для реальной науки.

Но как возможна наука, соединяющая геометрический метод с

индуктивно-научным? Дильтей прекрасно понимал, что материа-

лизм и объяснительная психология предполагают друг друга.

«Последний во всех своих оттенках есть объяснительная психоло-

гия. Всякая теория, полагающая в основу связь физических про-

цессов и лишь включающая в них психические факты, есть мате-

риализм» (там же, с. 30).

Именно желание отстоять самостоятельность духа и всех наук

о духе, боязнь перенесения на этот мир закономерности и необхо-

димости, царствующей в природе, приводят к боязни объяснитель-

ной психологии. «Ни одна... объяснительная психология не может

быть положена в основу наук о духе» (там же, с. 64). Это означает:

нельзя науки о духе изучать материалистически. О, если бы Франк-

фурт понимал, что означает на деле его требование психологии как

геометрии; его признание особой связи — «действенности» — не

физической причинности психики; его отказ от объяснительной психологии

402

хологии — ни много, ни мало: отказ от понятий закономерности

во всей области духа, об этом идет спор. Русские идеалисты это

прекрасно понимают: тезис Дильтея о психологии — для них те-

зис, противостоящий механистическому пониманию исторического

процесса.

2. Вторая черта той психологии, к которой пришел Франкфурт,

заключена в методе, в природе знания этой науки. Если психика

не вводится в связь процессов природы, если она внепричинна,

то ее нельзя изучать индуктивным путем, наблюдая реальные

факты и обобщая их, ее надо изучать умозрительным методом:

непосредственным усмотрением истины в этих платоновских идеях

или психических сущностях. В геометрии нет места индукции; что

доказано для одного треугольника, доказано для всех. Она изучает

не реальные треугольники, а идеальные абстракции — отделенные

от вещей их отдельные свойства, доведенные до предела и взятые

в идеально чистом виде. Для Гуссерля феноменология так относит-

ся к психологии, как математика к естествознанию. Но было бы не-

возможно осуществить геометрию и психологию, по Франкфурту,

как естественную науку. Их разделяет метод. Индукция основана на

многократном наблюдении фактов и на обобщении, полученном опыт-

ным путем; аналитический (феноменологический) метод — на непо-

средственном однократном усмотрении истины. Об этом стоит поду-

мать: нам надо точно знать, какова та наука, с которой мы хотим

нацело порвать. Здесь в учении об индукции и анализе заключено

одно существенное недоразумение, которое надо вскрыть.

Анализ вполне планомерно применяется и в каузальной психо-

логии, и в естествознании; и там мы часто из единичного наблюдения

выводим общую закономерность. В частности, засилие индукции и

математической обработки и недоразвитие анализа значительно по-

губили дело Вундта и всей экспериментальной психологии.

В чем же отличие одного анализа от другого, или, чтобы не впа-

дать в ошибку, — аналитического метода от феноменологического?

Если мы узнаем это, мы нанесем на нашу карту последнюю черту,

проводящую границу между двумя психологиями.

Метод анализа в естественных науках и в каузальной психоло-

гии состоит в изучении одного явления, типичного представителя

целого ряда, и выведении отсюда положения обо всем ряде. Челпа-

нов поясняет эту мысль, приводя пример с изучением свойств раз-

личных газов. Так, мы утверждаем что-либо о свойствах всех газов,

после того как произвели эксперимент над каким-либо одним газом.

Делая такого рода заключение, мы подразумеваем, что тому газу,

над которым проведен эксперимент, присущи свойства всех других

газов. В таком умозаключении, по Челпанову, присутствуют од-

новременно и индуктивный, и аналитический методы.

Действительно ли это так, т. е. действительно ли возможно сме-

шение, соединение геометрического метода с естественнонаучным

403

или здесь только смешение терминов и слово анализ употребляется

Челпановым в двух, совершенно различных смыслах? Вопрос слиш-

ком важен, чтобы пройти мимо: кроме того что нам нужно разделить

две психологии, надо возможно глубже и дальше рассечь их мето-

ды, так как у них не может быть общих методов; помимо того что

нас интересует та часть метода, которая после рассечения достанет-

ся описательной психологии, потому что мы хотим ее точно знать, —

помимо всего этого, мы не хотим при разделе уступить ей ни иоты

принадлежащей нам территории; аналитический метод принципи-

ально слишком важен для построения всей социальной психологии,

как увидим ниже, чтобы отдать его без боя.

Наши марксисты, разъясняя гегелевский принцип в марксист-

ской методологии, правильно утверждают, что каждую вещь можно

рассматривать как микрокосм, как всеобщую меру, в которой отра-

жен весь большой мир. На этом основании они говорят, что изучить

до конца, исчерпать одну какую-нибудь вещь, один предмет, одно

явление — значит познать весь мир во всех его связях. В этом смыс-

ле можно сказать, что каждый человек есть в той или иной степени

мера того общества или, скорее, класса, к которому он принадле-

жит, ибо в нем отражена вся совокупность общественных отношений.

Мы видим уже из этого, что познание от единичного к общему

есть ключ ко всей социальной психологии; нам нужно отвоевать для

психологии право рассматривать единичное, индивида как со-

циальный микрокосм, как тип, как выражение или меру общества.

Но об этом придется говорить только тогда, когда мы останемся

один на один с каузальной психологией; здесь же нам надо исчер-

пать до конца тему о разделении.

В примере Челпанова безусловно верно то, что анализ не отри-

цает в физике индукции, но именно благодаря ей делает возможным

однократное наблюдение, дающее общий вывод. В самом деле, по

какому праву мы распространяем наш вывод с одного газа на все?

Очевидно, только потому, что путем прежних индуктивных наблю-

дений мы вообще выработали понятие газа и установили объем

и содержание этого понятия. Далее, потому, что мы изучаем данный

единичный газ не как таковой, а с особой точки зрения, мы изучаем

осуществленные в нем общие свойства газа: именно этой возможно-

сти, т. е. точке зрения, позволяющей отделить в единичном его осо-

бенное от общего, мы обязаны анализу.

Итак, анализ принципиально не противоположен индукции,

а родствен ей: он есть высшая ее форма, отрицающая ее сущность

(многократность). Он опирается на индукцию и ведет ее. Он ставит

вопрос; он лежит в основе всякого эксперимента; всякий эксперимент

есть анализ в действии, как всякий анализ есть эксперимент в мысли;

поэтому правильно было бы назвать его экспериментальным мето-

дом. В самом деле, когда я экспериментирую, я изучаю А, В, С...,

т. е. ряд конкретных явлений, и распределяю выводы на разные

404

группы: на всех людей, на детей школьного возраста, на деятель-

ность и т. д. Анализ и предлагает объем распространения выводов,

т. е. выделение в А, В, С общих для данной группы черт. Но и да-

лее: в эксперименте я наблюдаю всегда один выделенный признак

явления, и это опять работа анализа.

Перейдем к индуктивному методу, чтобы пояснить анализ: рас-

смотрим ряд применений этого метода.

И. П. Павлов изучает фактически деятельность слюнной железы

у собаки. Что дает ему право назвать свой опыт изучением высшей

нервной деятельности животных? Быть может, он должен был про-

верить свои опыты на коне, вороне и т. д. — на всех или, по крайней

мере, на большинстве животных, чтобы иметь право сделать выводы?

Или, может быть, он должен был свой опыт назвать так: изучение

слюноотделения у собаки? Но именно слюноотделения собаки как.

такового Павлов и не изучал, и его опыт ни на иоту не увеличил

наших знаний о собаке как таковой и насчет слюноотделения как

такового. Он в собаке изучал не собаку, а животное вообще, в слю-

ноотделении — рефлекс вообще, т. е. у этого животного и в этом

явлении он выделил то, что есть общего у них со всеми однородными

явлениями. Поэтому его выводы не только касаются всех живот-

ных, но и всей биологии: установленный факт выделения слюны

у данных павловских собак на данные Павловым сигналы прямо

становится общебиологическим принципом — превращения на-

следственного опыта в личный. Это оказалось возможным, потому

что Павлов максимально абстрагировал изучаемое явление от спе-

цифических условий единичного явления, он гениально увидел

в единичном общность.

На что же он опирался в расширении своих выводов? Конечно,

на следующее: то, на что мы распространяем свои выводы, имеет

дело с теми же элементами, и мы опираемся на заранее установлен-

ные сходства (класс наследственных рефлексов у всех животных,

нервная система и т. п.). Павлов открыл общебиологический закон,

изучив собак. Но он в собаке изучал то, что составляет основу жи-

вотного.

Таков методологический путь всякого объяснительного прин-

ципа. В сущности, Павлов не распространил свои выводы, а сте-

пень их распространения была заранее дана — она заключалась

в самой постановке опыта. То же верно относительно А. А. Ухтом-

ского: он изучил несколько препаратов лягушек; если бы он рас-

пространил свои выводы на всех лягушек, это была бы индукция;

но он говорит о доминанте как принципе психологии героев «Войны

и мира» — и этим он обязан анализу, Ч. Шеррингтон изучил у мно-

гих собак и кошек почесывательный и сгибательный рефлексы зад-

них ног, а установил принцип борьбы за двигательное поле, лежа-

щий в основе личности. Но и Ухтомский, и Шеррингтон ничего не

прибавили к изучению лягушек и кошек как таковых.

405

Конечно, это совсем особая задача — практически найти на деле

точные фактические границы общего принципа и степень его при-

ложимости к отдельным видам данного рода: может быть, условный

рефлекс имеет высшую границу в поведении человеческого младенца

и низшую — в беспозвоночных, а ниже и выше встречается в абсо-

лютно иной форме. Внутри этих границ он больше приложим к со-

баке, чем к курице, и можно точно установить, в какой мере он

приложим к каждой из них. Но это уже все именно индукция, изу-

чение специфически единичного по отношению к принципу и на

почве анализа. Это дробимо до бесконечности: мы можем изучить

приложение принципа к разным породам, возрастам, полам собак;

далее — к индивидуальной собаке, далее — к отдельному ее дню

и часу и т. д. То же верно и о доминанте, и об общем поле.

Я попытался ввести подобный метод в сознательную психоло-

гию 60, вывести законы психологии искусства на анализе одной

басни, одной новеллы и одной трагедии. Я исходил при этом из

мысли, что развитые формы искусства дают ключ к недоразвитым, как

анатомия человека — к анатомии обезьяны; что трагедия Шекспира

объяснит нам загадки первобытного искусства, а не наоборот. Да-

лее, я говорю обо всем искусстве и не проверяю свои выводы на му-

зыке, живописи и т. д. Еще больше: я не проверяю их на всех или

большинстве видов литературы; я беру одну новеллу, одну трагедию.

По какому праву? Я изучал не басни, не трагедии и еще меньше

данную басню и данную трагедию. Я изучал в них то, что составляет

основу всего искусства, — природу и механизм эстетической ре-

акции. Я опирался на общие элементы формы и материала, которые

присущи всякому искусству. Я выбрал для анализа самые трудные

басни, новеллы и трагедии — именно такие, на которых общие за-

коны особенно видны: я выбрал уродов среди трагедий и т. п. Анализ

предполагает абстракцию от конкретных черт басни как таковой,

как определенного жанра и сосредоточение силы на сущности эсте-

тической реакции. Поэтому о басне как таковой я ничего не говорю.

И самый подзаголовок «Анализ эстетической реакции» указывает

на то, что задачей исследования является не систематическое из-

ложение психологического учения об искусстве во всем его объеме

и во всей широте содержания (все виды искусства, все проблемы

и т. д.) и даже не индуктивное исследование определенного множе-

ства фактов, а именно анализ процессов в его сущности.

Объективно-аналитический метод близок, таким образом, к экс-

перименту; его значение шире его области наблюдения. Разумеется,

и принцип искусства говорит о реакции, которая на деле никогда

не осуществлялась в чистом виде, но всегда со своим «коэффициентом

спецификации».

Найти фактические границы, степени и формы приложимости

принципа — дело фактического исследования. История пусть по-

кажет, какие чувства, в какие эпохи, посредством каких форм изжи-

406

вались в искусстве; мое дело было показать, как это вообще проис-

ходит. И это общая методологическая позиция современного ис-

кусствознания: оно изучает сущность реакции, зная, что в чистом

виде она никогда не осуществляется именно так, но этот тип, норма,

предел входят всегда в состав конкретной реакции и определяют ее

специфический характер. Так, чисто эстетической реакции вообще

никогда не бывает в искусстве: на деле она соединяется со сложней-

шими и различнейшими формами идеологии (мораль, политика

и т. д.); многие даже думают, что эстетические моменты не более

существенны в искусстве, чем кокетство в размножении рода: это

фасад, Vorlust, заманка, а смысл акта в другом (З. Фрейд и его

школа); другие полагают, что исторически и психологически ис-

кусство и эстетика — две пересекающиеся окружности, имеющие и

общую, и раздельную площади (Утиц). Все верно, но правдивость

принципа не меняется от этого, потому что он абстрагирован от

всего этого. Он говорит только о том, что эстетическая реакция

такова; другое дело — найти границы и смысл самой эстетической

реакции внутри искусства.

Все это делает абстракция и анализ. Сходство с экспериментом

сводится к тому, что и в нем мы имеем искусственную комбинацию

явлений, в которой действие определенного закона должно про-

явиться в наиболее чистом виде; это есть как бы ловушка для при-

роды, анализ в действии. Такую же искусственную комбинацию

явлений, только путем мысленной абстракции, мы создаем и в ана-

лизе. Особенно это ясно в применении тоже к искусственным по-

строениям. Будучи направлены не на научные, а на практические

цели, они рассчитаны на действие определенного психологического

или физического закона. Таковы машина, анекдот, лирика, мнемо-

ника, воинская команда. Здесь перед нами практический экспери-

мент. Анализ таких случаев — эксперимент готовых явлений. По

смыслу он близок к патологии — этому эксперименту, оборудован-

ному самой природой, — к ее собственному анализу. Разница в том

только, что болезнь дает выпадение, выделение лишних черт, а здесь

наличие именно нужных, подбор нужных, но результат тот же.

Каждое лирическое стихотворение есть такой эксперимент. За-

дача анализа — вскрыть лежащий в основе природного экспери-

мента закон. Но и там, где анализ имеет дело не с машиной, т. е.

практическим экспериментом, а с любым явлением, он принципи-

ально схож с экспериментом. Можно было бы показать, как беско-

нечно усложняют, утончают наше исследование аппараты, насколь-

ко делают нас умнее, сильнее, зорче. То же делает и анализ.

Может показаться, что анализ, как и эксперимент, искажает

действительность — создает искусственные условия для наблюде-

ния. Отсюда требование жизненности и естественности экспери-

мента. Если эта идея идет дальше технического требования — не

вспугнуть то, что мы ищем, — она приходит к абсурду. Сила ана-

407

лиза — в абстракции, как сила эксперимента — в искусственности.

Опыт Павлова — лучший образец: для собак он естественный экспе-

римент — их кормят и т. д.; для ученого он верх искусственности:

слюна выделяется при почесывании определенного участка — ком-

бинация неестественная. Так же в анализе машины необходима

деструкция, мысленное или реальное повреждение механизма, для

эстетической формы — деформация.

Если припомнить сказанное выше о косвенном методе, то легко

заметить, что анализ и эксперимент предполагают косвенное изуче-

ние: из анализа стимулов мы заключаем к механизму реакции, от

команды — к движениям солдат, от формы басни — к реакциям

на нее.

То же, в сущности, говорит Маркс, когда сравнивает силу аб-

стракции с микроскопом и химическими реактивами в естественных

науках. Весь «Капитал» написан этим методом: Маркс анализирует

«клеточку» буржуазного общества — форму товарной стоимости —

и показывает, что развитое тело легче изучить, чем клеточку. В кле-

точке он прочитывает структуры всего строя и всех экономических

формаций. Непосвященному, говорит он, анализ может показаться

хитросплетением мелочей; да, это мелочи, но такие, с которыми имеет

дело микроскопическая анатомия (К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч.,

т. 23, с. 6). Кто разгадал бы клеточку психологии — механизм

одной реакции, нашел бы ключ ко всей психологии.

В методологии анализ поэтому есть могущественнейшее оружие.

Энгельс разъясняег «всеиндуктивистам», что «никакая индукция

на свете никогда не помогла бы нам уяснить себе процесс индукции.

Это мог сделать только анализ этого процесса» (К. Маркс, Ф. Энгельс.

Соч., т. 20, с. 542). Далее он приводит ошибки индукции, которые

можно встретить на каждом шагу. В другой раз он сопоставляет оба

метода и находит в термодинамике пример того, насколько основа-

тельны претензии индукции быть единственной или хотя бы основ-

ной формой научных открытий. «Паровая машина явилась убеди-

тельнейшим доказательством того, что из теплоты можно получить

механическое движение. 100 ООО паровых машин доказывали это не

более убедительно, чем одна машина...» (там же, с. 543). «Сади

Карно первый серьезно взялся за это, но не путем индукции. Он изу-

чил паровую машину, проанализировал ее, нашел, что в ней основ-

ной процесс не выступает в чистом виде, а заслонен всякого рода

побочными процессами, устранил эти безразличные для главного

процесса побочные обстоятельства и сконструировал идеальную

паровую машину... которую, правда, так же нельзя осуществить,

как нельзя, например, осуществить геометрическую линию или гео-

метрическую плоскость, но которая оказывает, по-своему, такие же

услуги, как эти математические абстракции: она представляет рас-

сматриваемый процесс в чистом, независимом, неискаженном виде»

(там же, с. 543—544).

408

Можно было бы в методике исследования этой прикладной ветви

методологии показать, как и где применим такой анализ; но и в об-

щей форме мы можем сказать, что анализ есть применение методо-

логии к познанию факта, т. е. оценка применяемого метода и смысла

полученных явлений. В этом смысле можно сказать, что анализ

всегда присущ исследованию, иначе индукция превратилась бы в ре-

гистрацию.

Чем же отличается этот анализ от анализа Челпанова? Четырьмя

чертами: 1) аналитический метод направлен на познание реально-

стей и стремится к той же цели, что и индукция. Феноменологиче-

ский метод вовсе не предполагает бытия той сущности, на которую

он направлен; его предметом может быть чистая фантазия, которая

вовсе не содержит бытия; 2) аналитический метод изучает факты и

приводит к знанию, имеющему достоверность факта. Феноменоло-

гический метод добывает истины аподиктические, абсолютно досто-

верные и общеобязательные; 3) аналитический метод есть особый

случай опытного познания, т. е. фактического познания, по Юму.

Феноменологический метод априорен, он не есть вид опыта или фак-

тического познания; 4) аналитический метод, опираясь на изученные

и обобщенные прежде факты, через изучение новых единичных фак-

тов приводит в конце концов к новым относительным фактическим

обобщениям, имеющим границы, степени приложимости, ограниче-

ния и даже исключения. Феноменологический метод приводит

к познанию не общего, но идеи — сущности. Общее познается из

индукции, сущность — из интуиции. Она вневременна и внереальна

и не относится ни к каким временным и реальным вещам.

Мы видим, что разница так велика, как вообще только может

быть велика между двумя методами. Один метод — будем его назы-

вать аналитическим — есть метод реальных, естественных наук-

другой — феноменологический, априорный — есть метод наук ма,

тематических и чистой науки о духе.

Почему же Челпанов называет его аналитическим, утверждая

его тождественность с феноменологическим? Во-первых, в этом

заключена прямая методологическая ошибка, распутывать которую

сам автор пытается несколько раз. Так, он указывает, что аналитиче-

ский метод не тождествен с обычным анализом в психологии. Он

дает знание другой природы, чем индукция, — вспомним четкие

отличия; все установлены Челпановым. Итак, есть два вида анализа,

ничего общего, кроме термина, не имеющих между собой. Общий

термин вносит путаницу, и надо различать в нем два смысла.

Далее, ясно, что анализ в случае с газом, который приводит

автор в качестве возможного возражения против теории единичного

усмотрения как основного признака «аналитического» метода, есть

анализ естественнонаучный, а не феноменологический. Автор просто

ошибается, когда видит здесь комбинацию анализа и индукции: это

анализ, да не тот. Ни один из четырех пунктов различия обоих ме-

409

тодов не оставляет в этом сомнения: 1) он направлен на реальные

факты, а не на «идеальные возможности»; 2) он обладает только

фактической, а не аподиктической достоверностью; 3) он апостерио-

рен; 4) он приводит к обобщениям, имеющим границы и степени,

а не к созерцанию сущности. Вообще он возникает из опыта, из

индукции, а не из интуиции.

Что здесь ошибка и смешение терминов, абсолютно ясно из

нелепости соединения в одном эксперименте феноменологического

и индуктивного методов. Это допускает Челпанов в случае с газами:

это все равно, как если бы мы отчасти доказали теорему Пифагора,

а отчасти дополнили ее изучением действительных треугольников.

Это абсурд. Но за ошибкой стоит некоторое измерение: психоанали-

тики научили нас быть чуткими и подозрительными к ошибкам.

Челпанов принадлежит к соглашателям: он видит двойственность

психологии, но не разделяет вслед за Гуссерлем полного отрыва

психологии от феноменологии; для него психология есть отчасти

феноменология; внутри психологии есть феноменологические исти-

ны — и они служат основным стержнем науки; но вместе с тем Чел-

панову жаль и экспериментальной психологии, которую с презре-

нием третирует Гуссерль; Челпанов хочет соединить несоединимое,

и в истории с газами у него фигурирует единственный раз аналити-

ческий (феноменологический) метод в соединении с индукцией в

физике при изучении реальных газов. И это смешение у него при-

крыто общим термином «аналитический».

Рассечение двуединого аналитического метода на феноменологи-

ческий и индуктивно-аналитический приводит нас к крайним точ-

кам, в которые упирается расхождение двух психологий, — к их

гносеологическим исходным точкам. Этому различению я придаю

огромное значение, вижу в нем венец и центр всего анализа, и вме-

сте с тем для меня теперь это так ясно, как простая гамма. Феноме-

нология (описательная психология) исходит из коренного различия

между физической природой и психическим бытием. В природе

мы различаем явления в бытии. «В психической сфере нет никакого

различия между явлением и бытием» (Э. Гуссерль, 1911, с. 25).

Если природа есть бытие, которое проявляется в явлениях, то этого

совершенно нельзя утверждать относительно психического бытия.

Здесь явление и бытие совпадают друг с другом. Трудно дать более

четкую формулу психологического идеализма. А вот гносеологи-

ческая формула психологического материализма: «Разница между

мышлением и бытием в психологии не уничтожена. Даже относи-

тельно мышления ты можешь различать между мышлением мышле-

ния и мышлением самим по себе» (Л. Фейербах, 1955, с. 216). В этих

двух формулах сущность всего спора.

Нужно уметь гносеологическую проблему поставить и для пси-

хики и так же найти в ней различие между бытием и мышлением,

как материализм учит нас сделать это в теории познания внешнего

410

мира. В признании коренного различия психики от физической

природы таится отождествление явления и бытия, духа и материи

внутри психологии, решение антиномии путем устранения в психо-

логическом познании одного члена — материи, т. е. чистой воды

идеализма Гуссерля. В различении явления и бытия внутри психо-

логии и в признании бытия истинным объектом изучения выражен

весь материализм Фейербаха.

Я берусь перед целым синклитом философов — как идеалистов,

так и материалистов — доказать, что именно в этом заключена суть

расхождения идеализма и материализма в психологии и что только

формулы Гуссерля и Фейербаха дают последовательное решение

проблемы в двух возможных смыслах; что первая есть формула

феноменологии, а вторая — материалистической психологии. Я бе-

русь, исходя из этого сопоставления, резать по живому месту пси-

хологии, точно рассекая ее на два чужеродных и ошибочно сращен-

ных тела; это единственное, что отвечает объективному положению

вещей, и все споры, все разногласия, вся путаница происходят только

из-за отсутствия ясной и верной постановки гносеологической

проблемы.

Отсюда следует, что, принимая у эмпирической психологии толь-

ко формальное признание психики, Франкфурт принимает и всю ее

гносеологию и все ее выводы — он вынужден прийти к феноменоло-

гии; что, требуя для изучения психики метода, соответствующего

ее качественности, он требует, хотя сам того и не знает, феноменоло-

гического метода. Его концепция есть тот материализм, о котором

совершенно справедливо говорит Геффдинг, что он есть «дуалисти-

ческий спиритуализм в миниатюре» (1908, с. 64). Именно в миниа-

тюре, т. е. с попыткой уменьшить, количественно умалить дейст-

вительность нематериальной психики, оставить за ней 0,001 влия-

ния. Но ведь принципиальное решение нисколько не зависит от ко-

личественной постановки вопроса. Одно из двух: или бог есть, или

его нет; или духи мертвых являются, или нет; или душевные явления

(для Дж. Уотсона — спиритические) нематериальны, или матери-

альны. Ответы в роде того, что бог есть, но очень маленький; или

духи мертвых не приходят, но маленькие частички их очень редко

залетают к спиритам; или психика материальна, но отлична от всей

прочей материи, анекдотичны. В. И. Ленин писал богостроителям,

что он их мало отличает от богоискателей: важно вообще принять

или изгнать чертовщину, а принимать синего или желтого черта —

не велика разница.

Смешение гносеологической и онтологической проблем путем пря-

мого перенесения в психологию не всего рассуждения, а готовых

его выводов приводит к искажению и той и другой. У нас отождест-

вляют субъективное с психическим, а после доказывают, что психи-

ческое не может быть объективным; путают гносеологическое созна-

ние как член антиномии — субъект — объект — с эмпирическим,

411

психологическим сознанием, а после говорят, что сознание не MOжет

быть материальным, что признание этого есть махизм. И в резуль-

тате приходят к неоплатонизму, в духе непогрешимых сущностей,

у которых бытие совпадает с явлением. Бегут от идеализма, чтобы

окунуться в него головой. Боятся отождествления бытия и созна-

ния пуще огня — и приходят к полнейшему гуссерлевскому отож-

дествлению их в психологии. Отношение между субъектом и объек-

том, прекрасно разъясняет Геффдинг, не следует смешивать с от-

ношением между духом и телом. Различие между духом и материей

есть различие в содержании нашего познания; но различие между

субъектом и объектом обнаруживается независимо от содержания

нашего познания. Как дух, так и тело для нас объективны, но если

духовные объекты по своему существу сродни с познающим субъ-

ектом, то тело для нас только объект.

Отношение между субъектом и объектом является «проблемой

познания, отношение между духом и материей — проблемой бы-

тия» (Г. Геффдинг, 1908, с. 214).

Точное разделение и обоснование обеих проблем в материали-

стической психологии должно быть сделано не здесь, но указать на

возможность двух решений, на грань между идеализмом и материа-

лизмом, на существование материалистической формулы необходи-

мо здесь, ибо раздел, раздел до самого конца — задача психологии

сегодня. Ведь многие «марксисты» не сумеют указать разницы меж-

ду своей и идеалистической теорией психологического познания,

потому что ее нет. Мы уподобляли вслед за Спинозой нашу науку

смертельно больному в поисках за безнадежным лекарством; те-

перь мы видим, что только нож хирурга может спасти положение.

Предстоит кровавая операция; многие учебники придется разо-

драть надвое, как завесу в храме, многие фразы потеряют голову,

или ноги, иные теории будут разрезаны как раз по животу. Нас

занимает только грань, линия разрыва — черта, которую опишет

будущий нож.

И вот мы утверждаем, что эта линия проходит между формулой

Гуссерля и Фейербаха. Дело в том, что в марксизме вообще не ста-

вилась проблема гносеологии применительно к психологии и не

возникала задача разделения двух проблем, о которых говорит

Геффдинг; зато идеалисты довели эту идею до отточенной ясности.

И мы утверждаем, что точка зрения наших «марксистов» есть ма-

хизм в психологии: отождествление бытия и сознания. Одно из двух:

или в интроспекции нам непосредственно дана психика — и тогда

мы с Гуссерлем; или в ней надо различать субъект и объект, бытие

и мышление — и тогда мы с Фейербахом. Но что это значит? Зна-

чит, моя радость и мое интроспективное постижение этой радости —

разные вещи.

У нас очень в ходу цитата из Фейербаха: то, что для меня есть

духовный, нематериальный, сверхчувственный акт, то само по себе

412

есть акт материальный, чувственный (Л. Фейербах, 1955, с. 214).

Приводят это обычно в подтверждение субъективной психологии.

Но ведь это говорит против нее. Спрашивается: что же мы должны

изучать — этот акт сам по себе таким, как он есть, или таким, ка-

ким он является мне? Материалист, как при аналогичном вопросе

об объективности мира, не задумываясь, говорит: сам по себе, объ-

ективный акт. Идеалист скажет: мое восприятие. Но тогда один и

тот же акт у меня, пьяного и трезвого, маленького и взрослого, се-

годня и вчера, у меня и у вас окажется разным в интроспекции.

Больше того, в инстроспекции, оказывается, нельзя непосредствен-

но воспринимать мышление, сравнение — это акты бессознательные;

а наше интроспективное постижение их не есть уже функциональное

понятие, т. е. выведенное из объективного опыта. Что надо, что

можно изучать: мышление само по себе или мышление мышления?

Никакого сомнения в ответе на этот вопрос не может быть. Но есть

одно затруднение, которое мешает прийти к ясному ответу. На это

затруднение наткнулись в свое время все философы, пытавшиеся

провести разделение психологии. К. Штумпф, отделивший психиче-

ские функции от явлений, спрашивал: кто же, какая наука будет

изучать явления, отвергнутые физикой и психологией? Он допускал

возникновение особой науки — не психологии, не физики. Другой

психолог (А. Пфендер) отказывался признать ощущения предметом

психологии только на том основании, что физика отказывается

признать их своими. Где же им быть? Феноменология Гуссерля есть

ответ на этот вопрос.

У нас тоже спрашивают: если вы будете изучать мышление само

по себе, а не мышление мышления; акт сам по себе, а не акт для меня;

объективное, а не субъективное, то кто же будет изучать само субъ-

ективное, субъективное искажение объектов? В физике мы стараем-

ся элиминировать субъективное из того, что воспринимаем как объ-

ект; в психологии, изучая восприятие, опять требуют отделить вос-

приятие само по себе, как оно есть, от того, каким оно мне кажется.

Кто же будет изучать это элиминирующее оба раза, эту кажимость?

Но проблема кажимости есть кажущаяся проблема. Ведь в нау-

ке мы хотим узнать истинную, а не кажущуюся причину кажимости:

значит, нам нужно брать явления такими, какими они существуют

независимо от меня. Сама же кажимость — иллюзия (в основном

примере Титченера: мюллер-лайеровские линии физически равны,

психологически — одна длиннее). Вот различие точки зрения физи-

ки и психологии, не существующее реально, а возникающее из двух

несовпадений двух реально существующих процессов. Если я буду

знать физическую природу двух линий и объективные законы глаза,

как они есть, сами по себе, я получу в качестве вывода из них объяс-

нение кажимости, иллюзии. Изучение же субъективного в познании

ее есть дело логики и исторической теории познания: как бытие,

субъективное есть результат двух объективных самих по себе про-

413

цессов. Дух не всегда субъект; в интроспекции он расщепляется на

объект и на субъект. Спрашивается: в интроспекции явление и бы-

тие совпадают? Стоит только применить гносеологическую формулу

материализма, данную В. И. Лениным (сходная у Г. В. Плеханова),

к психологическому субъекту — объекту, чтобы увидеть, в чем дело:

«...единственное «свойство» материи, с признанием которого связан

философский материализм, есть свойство быть объективной реаль-

ностью, существовать вне нашего сознания» (В. И. Ленин. Поли,

собр. соч., т. 18, с. 275). «...Понятие материи... не означает гносеоло-

гически ничего иного, кроме как: объективная реальность, сущест-

вующая независимо от человеческого сознания и отображаемая

им» (там же, с. 276). В другом месте В. И. Ленин говорит, что это,

в сущности, принцип реализма, но он избегает этого слова, потому

что оно захватано непоследовательными мыслителями.

Итак, как будто эта формула говорит против нашей точки зре-

ния: сознание не может не существовать вне нашего сознания. Но,

как верно определил Плеханов, самосознание есть сознание созна-

ния. И сознание может существовать без самосознания: в этом убеж-

дает нас бессознательное, относительно бессознательное. Я могу

видеть, не зная, что вижу. Поэтому прав Павлов, когда говорит,

что можно жить субъективными явлениями, но нельзя их изучать.

Ни одна наука невозможна иначе, чем при разделении непосред-

ственного переживания от знания: удивительное дело — только

психолог-интроспективист думает, что переживание и знание сов-

падают. Если бы сущность и форма проявления вещей непосредст-

венно совпадали, говорит Маркс, была бы излишня всякая наука

(К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., т. 25, ч. II, с. 384). Если в психологии

явление и бытие — одно и то же, то каждый есть ученый-психолог

и наука невозможна, возможна только регистрация. Но, очевидно,

одно дело жить, переживать и другое — изучать, как говорит Пав-

лов.

Любопытнейший пример этому мы находим у Э. Титченера. Этот

последовательный интроспективист и параллелист приходит к вы-

воду, что душевные явления можно только описывать, но не объяс-

нять. «Но если бы мы попытались ограничиться чисто описатель-

ной психологией, — утверждает он, — мы убедились бы, что в

таком случае нет никакой надежды на действительную науку о

душе. Описательная психология относилась бы к научной психоло-

гии точно так же... как относится мировоззрение, которое создает

себе мальчик в своей детской лаборатории, к мировоззрению опыт-

ного естествоиспытателя... В ней не было бы никакого единства и

никакой связи... Чтобы сделать психологию научной, мы должны

не только описывать душу, но и объяснять ее. Мы должны отвечать

на вопрос «почему?». Но здесь мы встречаемся с затруднением.

Мы не можем один душевный процесс рассматривать как причину

другого душевного процесса. С другой стороны, и нервные процессы

414

мы не можем рассматривать как причину душевных процес-

сов... Одна сторона не может быть причиной другой» (1914,

с 32—33).

Вот истинное положение, в которое попадает описательная пси-

хология. Выход находит автор в чисто словесной увертке: объяснить

можно душевные явления только по отношению к телу. Нервная

система, говорит Титченер, не обусловливает, а объясняет душу.

Она объясняет ее, как карта страны объясняет отрывочные виды

гор, рек и городов, которые мы мельком видим, проезжая мимо них.

Отношение к телу не прибавляет ни йоты к фактам психологии, оно

дает нам в руки только принцип объяснения психологии.

Если отказаться от этого, то есть только два пути преодоления

отрывочной психической жизни: или чисто описательный путь, от-

каз от объяснения; или допустить существование бессознательного.

Оба пути испробованы. Но на первом мы никогда не придем к науч-

ной психологии, а на втором добровольно перейдем из области фак-

тов в область фикций. Это альтернативы науки. Это прекрасно до

ясности. Но возможна ли наука с тем объяснительным принципом,

который избрал автор? Возможна ли наука об отрывочных видах

гор, рек и городов, которым в примере Титченера уподоблена психи-

ка? И далее: как, почему карта объясняет эти виды, при помощи

карты страны объясняет свои части? Карта есть копия страны, она

объясняет, поскольку в ней отражена страна, т. е. однородное объ-

ясняет однородное. Наука невозможна на таком принципе. На деле

автор сводит все к причинному объяснению, так как для него и при-

чинное, и параллелистическое объяснение определяются как указа-

ние ближайших обстоятельств или условий, при которых происхо-

дит описанное явление. Но ведь и этот путь не приводит к науке:

хороши «ближайшие условия» в геологии — ледниковый период,

физике — расщепление атома, астрономии — образование планет,

биологии — эволюция. Ведь за «ближайшими условиями» в физике

идут другие «ближайшие условия» и причинный ряд принципиально

бесконечен, а при параллелистическом указании дело безнадежно

ограничивается только ближайшими причинами. Недаром автор

ограничивается сравнением своего объяснения с объяснением по-

явления росы в физике. Хороша была бы физика, если бы она не

шла дальше указания ближайших условий и подобных объяснений:

она просто перестала бы существовать как наука.

Итак, мы видим: для психологии как знания есть два пути: или

путь науки, тогда она должна уметь объяснять; или знание об отры-

вочных видениях, тогда она невозможна как наука. Ведь опериро-

вание геометрической аналогией вводит нас в заблуждение. Геомет-

рическая психология абсолютно невозможна, ибо она лишена ос-

новного признака: идеальной абстракции, она все же относится к

реальным объектам. При этом раньше всего вспоминаешь попытку

Спинозы исследовать человеческие пороки и глупости геометриче-

415

ским путем и рассматривать человеческие действия и влечения точ-

но так же, как если бы вопрос шел о линиях, поверхностях и телах.

Кроме описательной психологии, ни для какой другой этот путь не

годится: ибо от геометрии в нем только словесный стиль и види-

мость неопровержимости доказательств, а все остальное — ив том

числе суть — от ненаучного способа мыслить.

Э. Гуссерль прямо формулирует разницу между феноменологией

и математикой: математика есть наука точная, а феноменология —

описательная. Ни много ни мало: для аподиктичности феномено-

логии не хватает такого пустяка, как точность! Но представьте себе

неточную математику — и вы получите геометрическую психоло-

гию.

В конце концов вопрос сводится, как уже сказано, к разграни-

чению онто- и гносеологической проблемы. В гносеологии кажи-

мость есть, и утверждать о ней, что она есть бытие, — ложь. В онто-

логии кажимости нет вовсе. Или психические феномены существу-

ют — тогда они материальны и объективны, или их нет — тогда их

нет и изучать их нельзя. Невозможна никакая наука только о

субъективном, о кажимости, о призраках, о том, чего нет. Чего

нет — того нет вовсе, а не полунет, полуесть. Это надо понять. Нельзя

сказать: в мире существуют реальные и нереальные вещи — нереаль-

ное не существует. Нереальное должно быть объяснено как несов-

падение, вообще отношение двух реальных вещей; субъективное —

как следствие двух объективных процессов. Субъективное есть

кажущееся, а потому — его нет.

Л. Фейербах к различению субъективного и объективного в

психологии делает примечание: «Подобным же образом для меня

мое тело принадлежит к разряду невесомых, не имеет тяжести, хотя

само по себе или для других оно — тяжелое тело» (1955, с. 214).

Отсюда ясно, какую реальность приписывал он субъективно-

му. Он говорит прямо: «В психологии к нам влетают в рот жареные

голуби; в наше сознание и чувство попадают только заключения,

только результаты, а не посылки, а не процессы организма» (там же,

с. 213). Но разве возможна наука о результатах без посылок?

Хорошо выразил это Штерн, говоря вслед за Г. Т. Фехнером,

что психическое и физическое — это выпуклое и вогнутое: одна

линия представляется то такой, то такой. Но ведь сама по себе она

не выпуклая и не вогнутая, а округлая, и именно такой мы хотим

ее знать независимо от того, какой она может показаться.

Г. Геффдинг то же сравнивает с одним и тем же содержанием,

выраженным на двух языках, которые не удается свести к общему

праязыку. Но мы хотим знать содержание, а не язык, на котором

оно выражено. В физике освобождаемся же мы от языка, чтобы

изучить содержание. То же должны сделать мы в психологии.

Сравним сознание, как это часто делают, с зеркальным отраже-

нием. Пусть предмет А отражен в зеркале, как Аа. Конечно, было бы

416

ложно сказать, что а так же реально, как А, но оно иначе реально,

само по себе. Стол и его отражение в зеркале не одинаково реальны,

а по-разному. Отражение как отражение, как образ стола, как вто-

рой стол в зеркале нереально, это призрак. Но отражение стола как

преломление световых лучей в плоскости зеркала — разве не столь

же материальный и реальный предмет, как стол? Было бы чудом

все иное. Тогда мы сказали бы: существуют вещи (стол) и их призра-

ки (отражение). Но существуют только вещи — (стол) и отражение

света от плоскости, а призраки суть кажущиеся отношения между

вещами. Поэтому никакая наука о зеркальных призраках невоз-

можна. Но это не значит, что мы не сумеем никогда объяснить отра-

жение, призрак: если мы будем знать вещь и законы отражения све-

та, мы всегда объясним, предскажем, по своей воле вызовем, изме-

ним призрак. Это и делают люди, владеющие зеркалами: они изу-

чают не зеркальные отражения, а движение световых лучей и объ-

ясняют отражение. Невозможна наука о зеркальных призраках, но

учение о свете и об отбрасываемых и отражающих его вещах вполне

объясняет «призраки».

То же и в психологии: субъективное само по себе как призрак

должно быть понято как следствие, как результат, как жареный

голубь — двух объективных процессов. Загадка психики решится,

как загадка зеркала, не путем изучения призраков, а путем изуче-

ния двух рядов объективных процессов, из взаимодействия которых

возникают призраки как кажущиеся отражения одного в другом.

Само по себе кажущееся не существует.

Вернемся опять к зеркалу. Отождествить А и а, стол и его зер-

кальное отражение, было бы идеализмом: а вообще нематериально,

материально только А, и его материальность есть синоним его неза-

висимого от а существования. Но было бы таким же точно идеализ-

мом отождествить а с X — с процессами, происходящими сами по

себе в зеркале. Было бы ложно сказать: бытие и мышление не совпа-

дают вне зеркала, в природе, там А не есть а, А есть вещь, а —

призрак; но бытие и мышление совпадают в зеркале, здесь а есть