5. Изгоняя сознание из психологии, мы прочно и навсегда за-

мыкаемся в кругу биологической нелепости. Даже Бехтерев предо-

стерегает как от большой ошибки от того, чтобы считать «субъек-

тивные процессы совершенно лишними или побочными явлениями

в природе (эпифеноменами), ибо мы знаем, что все лишнее в при-

роде атрофируется и уничтожается, тогда как наш собственный

опыт говорит нам, что субъективные явления достигают наивысшего

развития в наиболее сложных процессах соотносительной деятель-

ности» (там же, с. 78).

Следовательно, остается признать одно из двух: или это дей-

ствительно так и есть — тогда невозможно изучать поведение че-

ловека, сложные формы его соотносительной деятельности безот-

носительно к его психике; или это не так — тогда психика эпифе-

номен, побочное явление, раз все объясняется и без нее, тогда мы

придем к биологическому абсурду. Третья возможность не дана.

6. Для нас при такой постановке вопроса навсегда закрывается

доступ к исследованию главнейших проблем — структуры нашего

поведения, анализа его состава и форм. Мы навсегда обречены оста-

ваться при ложном представлении, будто поведение есть сумма реф-

лексов.

Рефлекс — понятие абстрактное: методологически оно крайне

ценно, но оно не может стать основным понятием психологии как

конкретной науки о поведении человека. Человек вовсе не кожаный

мешок, наполненный рефлексами, и мозг не гостиница для слу-

чайно останавливающихся рядом условных рефлексов.

Исследование доминантных реакций на животных, исследо-

вание интеграции рефлексов показало с непререкаемой убедитель-

ностью, что работа каждого органа, его рефлекс, не есть нечто ста-

тическое, но есть только функция от общего состояния организма.

Нервная система работает как одно целое — эта формула Ч. Шер-

рингтона 4 должна быть положена в основу учения о структуре по-

ведения.

82

В самом деле, слово «рефлекс» в том смысле, в каком оно употреб-

ляется у нас, очень напоминает историю Каннитферштана, имя ко-

торого бедный иностранец слышал в Голландии всякий раз в ответ на

свои вопросы: «Кого хоронят? Чей это дом? Кто проехал?» и т. д.

Он по наивности думал, что все в этой стране совершается Кан-

нитферштаном, между тем это слово означало, что его вопросов

встречные голландцы не понимали. Вот таким свидетельством в не-

понимании изучаемых явлений легко может представиться рефлекс

цели или рефлекс свободы 5. Что это не рефлекс в обычном смысле —

в том смысле, как слюнный рефлекс, а какой-то отличный от него

по структуре механизм поведения, ясно для всякого. И только при

всеобщем приведении к одному знаменателю можно обо всем говорить

одинаково: это рефлекс, как: это Каннитферштан. Самое слово «реф-

лекс» обессмысливается при этом.

Что такое ощущение? — Это рефлекс. Что такое речь, жесты, ми-

мика? — Это тоже рефлексы. А инстинкты, обмолвки, эмоции? —

Это тоже все рефлексы. Все явления, что нащупала вюрцбургская

школа в высших мыслительных процессах, анализ сновидений,

предложенный Фрейдом,6 — все это те же рефлексы. Все это, ко-

нечно, совершенно так и есть, но научная бесплодность таких

голых констатирований совершенно очевидна. При таком методе

изучения наука не только не вносит света и ясности в изучаемые

вопросы, помогая расчленить, ограничить предметы, формы, явле-

ния, но, напротив, заставляет все видеть в тусклом полусвете, когда

все сливается вместе и нет отчетливой границы между предметами.

То рефлекс, и это тоже рефлекс, но что же отличает этот от того?

Надо изучать не рефлексы, а поведение — его механизм, сос-

тав, структуру. У нас всякий раз возникает иллюзия при экспери-

менте над животным или человеком, будто мы исследуем реакцию

или рефлекс. В сущности, мы исследуем всякий раз поведение,

потому что мы непременно организуем заранее известным образом

поведение испытуемого, чтобы обеспечить за реакцией или рефлек-

сом преобладание; иначе мы ничего не получим.

Разве в опытах И. П. Павлова собака реагирует слюнным реф-

лексом, а не множеством самых различных двигательных реакций,

внутренних и внешних, и разве они не влияют на протекание на-

блюдаемого рефлекса? И разве условный раздражитель, присоеди-

няемый в этих опытах, не вызывает сам по себе таких же реакций

(ориентировочные реакции уха, глаза и пр.)? Почему же замыка-

ние условной связи происходит между слюнным рефлексом и звон-

ком, а не наоборот, т. е. не мясо начинает вызывать ориентировочное

движение ушей? Разве испытуемый, нажимая на кнопку ключа по

сигналу, выразил в этом всю свою реакцию? А общее расслабление

тела, откидывание к спинке стула, отведение головы, вздох и пр.

не составляют существеннейших частей реакции?

Все это указывает на сложность любой реакции, на зависимость

83

ее от структуры того механизма поведения, в который она включена,

на невозможность изучать реакцию в абстрактном виде. Не забудем

к тому же, прежде чем делать очень большие и ответственные выво-

ды из классического эксперимента с условным рефлексом, что ис-

следование еще только начинается, что оно охватило очень узкий

круг, что изучены только 1—2 вида рефлексов — слюнный и оборо-

нительно-двигательный, и то только условные рефлексы первого-

второго порядка, и в направлении, биологически невыгодном для

животного (зачем животному выделять слюну на очень отдаленные

сигналы, на условные раздражители высокого порядка?). Поэтому

остережемся от прямого перенесения в психологию рефлексологиче-

ских законов. Верно говорит В. А. Вагнер 7 (1923), что рефлекс есть

фундамент, но по фундаменту еще ничего нельзя сказать, что будет

на нем выстроено.

По всем этим соображениям, думается, приходится переменить

взгляд на поведение человека как на механизм, раскрытый вполне

ключом условного рефлекса. Без предварительной рабочей гипо-

тезы о психологической природе сознания невозможны критический

пересмотр всего научного капитала в этой области, отбор и просеи-

вание его, перевод на новый язык, выработка новых понятий и соз-

дание новой проблематики.

Научной психологии надо не игнорировать факты сознания, а

материализовать их, перевести на объективный язык объективно

существующее и навсегда разоблачить и похоронить фикции, фан-

тасмагории и пр. Без этого невозможна никакая работа — ни пре-

подавание, ни критика, ни исследование.

Нетрудно понять, что сознание не приходится рассматривать

биологически, физиологически и психологически как второй ряд

явлений. Ему должно быть найдено место и истолкование в одном

ряду явлений со всеми реакциями организма. Это первое требование

к нашей рабочей гипотезе. Сознание есть проблема структуры по-

ведения. Другие требования: гипотеза должна без натяжки объяс-

нить основные вопросы, связанные с сознанием, — проблему сохра-

нения энергии, самосознание, психологическую природу познания

чужих сознаний, сознательность трех основных сфер эмпирической

психологии (мышления, чувства и воли), понятие бессознательного,

эволюцию сознания, тождество и единство его.

Здесь, в этом коротком и беглом очерке, высказаны только са-

мые предварительные, самые общие, самые основные мысли, на

скрещении которых, думается нам, и возникнет будущая рабочая

гипотеза сознания в психологии поведения.

2

Подойдем к вопросу извне, не от психологии.

Все поведение животного в главнейших формах складывается

из двух групп реакций: прирожденных, или безусловных, рефлек-

84

сов и приобретенных, или условных, рефлексов. При этом прирож-

денные рефлексы составляют как бы биологический экстракт на-

следственного коллективного опыта всего вида, а приобретенные

возникают на основе этого наследственного опыта через замыкание

новых связей, данных в личном опыте индивида. Так что все поведе-

ние животного можно условно обозначить как наследственный опыт

плюс наследственный опыт, помноженный на личный. Происхожде-

ние наследственного опыта выяснено Ч. Дарвином; механизм ум-

ножения этого опыта на личный есть механизм условного рефлекса,

установленный И. П. Павловым. Этой формулой, в общем, исчер-

пывается поведение животного.

Иначе обстоит дело с человеком. Здесь, для того чтобы охватить

сколько-нибудь полно все поведение, необходимо ввести новые

члены в формулу. Здесь необходимо прежде всего отметить чрезвы-

чайно расширенный наследуемый опыт человека по сравнению о

животными. Человек пользуется не только физически унаследован-

ным опытом. Вся наша жизнь, труд, поведение основаны на широ-

чайшем использовании опыта прежних поколений, опыта, не пере-

даваемого через рождение от отца к сыну. Условно обозначим его

как исторический опыт.

Рядом с ним должен быть поставлен опыт социальный, опыт дру-

гих людей, который входит очень значительным компонентом в по-

ведение человека. Я располагаю не только теми связями, которые

замкнулись в моем личном опыте между безусловными рефлексами

и отдельными элементами среды, но и множеством таких связей,

которые были установлены в опыте других людей. Если я знаю Са-

хару и Марс, хотя ни разу не выезжал из своей страны и ни разу

не смотрел в телескоп, то очевидно, что происхождением своим этот

опыт обязан опыту других людей, ездивших в Сахару и глядевших

в телескоп. Столь же очевидно, что такого опыта у животных нет.

Обозначим это как социальный компонент нашего поведения.

Наконец, существенно новым для поведения человека является

то, что приспособление его и связанное с ним поведение принимают

новые, по сравнению с животными, формы. Там — пассивное при-

способление к среде; здесь — активное приспособление среды к себе.

Правда, и у животных встречаем мы начальные формы активного

приспособления в инстинктивной деятельности (витье гнезд, по-

стройка жилища и пр.), но в животном царстве формы эти, во-пер-

вых, не имеют преобладающего, основного значения, а во-вторых,

они все еще остаются пассивными по существу и по механизму свое-

го осуществления.

Паук, который ткет паутину, и пчела, строящая ячейки из воска,

делают это в силу инстинкта, машинообразно, все одинаково и не

обнаруживают в этом больше активности, чем во всех остальных при-

способительных реакциях. Другое дело — ткач или архитектор.

Как говорит Маркс, они раньше построили свое произведение в

85

голове; результат, полученный в процессе труда, имелся перед на-

чалом этого труда идеально (см.: К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., т. 23,

е. 189). Это совершенно бесспорное пояснение Маркса не означает

ничего другого, кроме обязательного для человеческого труда уд-

воения опыта. Труд повторяет в движениях рук и в изменениях ма-

териала то, что прежде проделано в представлении работника как

бы с моделями этих же движений и этого же материала. Вот такого

удвоенного опыта, позволяющего человеку развить формы актив-

ного приспособления, у животного нет. Назовем условно этот но-

вый вид поведения удвоенным опытом.

Теперь новая часть формулы поведения человека примет такой

вид: исторический опыт, социальный опыт, удвоенный опыт.

Остается вопрос: какими знаками связать эти новые члены фор-

мулы между собой и с прежней ее частью? Знак умножения наслед-

ственного опыта на личный для нас ясен: он означает механизм

условного рефлекса.

Отысканию недостающих знаков и посвящены следующие раз-

делы этой статьи.

3

В предыдущем разделе намечены биологический и социальный

моменты проблемы. Теперь рассмотрим столь же кратко ее физиоло-

гическую сторону.

Даже самые элементарные опыты с изолированными рефлексами

наталкиваются на проблему координации рефлексов или перехода

их в поведение. Выше упомянуто было мимоходом о том, что любой

опыт Павлова уже предполагает так предварительно организован-

ное поведение собаки, чтобы замкнулась в столкновении рефлексов

единственная нужная связь. Павлову же пришлось (1950) форми-

ровать некоторые более сложные рефлексы собаки. Не раз он ука-

зывает на возникавшие в процессе опытов столкновения двух разных

рефлексов. При этом результаты не всегда бывают одинаковы: в од-

ном случае рассказывается об усилении пищевого рефлекса одновре-

менным сторожевым, в другом — о победе пищевого над стороже-

вым. Два рефлекса представляют буквально как бы две чаши весов,

говорит Павлов по этому поводу. Он не закрывает глаза на необычай-

ную сложность протекания рефлекса. «Если взять во внимание, —

говорит он, — что данный рефлекс на внешнее раздражение не

только ограничивается и регулируется другим внешним одновре-

менным рефлекторным актом, но и массою внутренних рефлексов,

а также действием всевозможных внутренних раздражителей: хи-

мических, термических и т. д. — как на разные отделы центральной

нервной системы, так и непосредственно на самые рабочие ткане-

вые элементы, то таким представлением была бы захвачена вся ре-

альная сложность рефлекторных ответных явлений» (там же, с 190).

86

Основной принцип координации рефлексов, как он выяснен в

исследованиях Ч. Шеррингтона, заключается в борьбе различных

групп рецепторов за общее двигательное поле. Дело в том, что

приносящих нейронов в нервной системе намного больше, чем от-

водящих, поэтому каждый двигательный нейрон находится в реф-

лекторной связи не только с одним рецептором, но со многими, ве-

роятно, со всеми. В организме всегда возникает борьба за общее

двигательное поле, за обладание одним рабочим органом между раз-

личными рецепторами. Исход этой борьбы зависит от очень сложных

и многообразных причин. Таким образом, выясняется, что всякая

осуществленная реакция, всякий победивший рефлекс возникает

после борьбы, после конфликта в «пункте коллизии» (Ч. Шерринг-

тон, 1912).

Поведение есть система победивших реакций.

При нормальных условиях, говорит Шеррингтон, если оставить

в стороне вопросы сознания, все поведение животного слагается из

последовательных переходов конечного поля то к одной группе реф-

лексов, то к другой. Другими словами, все поведение есть ни на

минуту не утихающая борьба. Есть все основания предположить,

что одна из важнейших функций головного мозга именно в том и за-

ключается, чтобы устанавливать координацию между рефлексами,

исходящими из отдаленных точек, благодаря чему нервная система

интегрируется до целостного индивида.

Координирующий механизм общего двигательного поля служит,

по мнению Шеррингтона, основой коренного психического процесса

внимания. Благодаря этому принципу в каждый момент создается

единство действия, а это, в свою очередь, служит основой понятия

личности; таким образом, создание единства личности составляет

задачу нервной системы, утверждает Шеррингтон. Рефлекс пред-

ставляет собой интегральную реакцию организма. Каждую мышцу

при этом, каждый рабочий орган приходится рассматривать как

«чек на предъявителя, которым может овладеть любая группа рецеп-

торов» (там же, с. 23).

Общее представление о нервной системе прекрасно выясняется

из сравнения: «Система рецепторов относится к системе выносящих

путей, как широкое верхнее отверстие воронки к ее выходному от-

верстию. Но каждый рецептор стоит в связи не с одним, а со мно-

гими, может быть, со всеми выносящими волокнами; конечно, связь

эта бывает различной прочности. Поэтому, продолжая наше срав-

нение с воронкой, нужно сказать, что всякая нервная система пред-

ставляет собой воронку, одно отверстие которой впятеро шире дру-

гого; внутри этой воронки расположены рецепторы, которые тоже

представляют собой воронки, широкое отверстие которых повернуто

к выходному концу общей воронки и покрывает его целиком» (там

же, с. 56).

И. П. Павлов (1950) сравнивает большие полушария головного

87

мозга с телефонной станцией, где замыкаются новые, временные

связи между элементами среды и отдельными реакциями. Гораздо

больше, чем телефонную станцию, наша нервная система напоминает

узкие двери в каком-либо большом здании, к которым в панике

устремилась многотысячная толпа; в двери могут пройти только

несколько человек; прошедшие благополучно — немногие из тысячи

погибших, оттесненных. Это ближе передает тот катастрофический

характер борьбы, динамического и диалектического процесса меж-

ду миром и человеком и внутри человека, который называется пове-

дением.

Из этого естественно следуют два положения, нужные для пра-

вильной постановки вопроса о сознании как механизме поведения.