Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Выготский т 1.rtf
Скачиваний:
5
Добавлен:
01.05.2025
Размер:
5 Мб
Скачать
☆

3 Мы имеем правило о сумме цифр... Для 7 особый закон» (к. Маркс,

Ф. Энгельс. Соч., т. 20, с. 573). «Нуль уничтожает всякое другое чи-

сло, на которое его умножают; если его сделать делителем или дели-

мым по отношению к любому другому числу, то это число превраща-

ется в первом случае в бесконечно большое, а во втором случае —

в бесконечно малое...» (там же, с. 576). Обо всех понятиях математики

можно было бы сказать то, что Энгельс говорит о нуле со слов Ге-

геля: «Ничто от некоторого нечто есть некое определенное ничто»

(там же, с. 577), т. е. в конечном счете реальное ничто. Но, может

быть, эти качества, свойства, определенности понятий как таковых

и никакого отношения к действительности не имеют?

Ф. Энгельс ясно говорит как об ошибке о мнении, будто в мате-

матике имеют дело с чистыми свободными творениями и созданиями

человеческого духа, для которых нет ничего соответственного в

объективном мире. Справедливо как раз обратное. Мы встречаем

для всех этих мнимых величин прообразы в природе. Молекула об-

ладает по отношению к соответствующей массе совершенно теми же

313

самыми свойствами, какими обладает математический дифференциал

по отношению к своей переменной. «Природа оперирует этими диф-

ференциалами, молекулами точно таким же образом и по точно та-

ким же законам, как математика оперирует своими абстрактными

дифференциалами» (там же, с. 583). В математике мы забываем все

эти аналогии, и поэтому ее абстракции превращаются в нечто таин-

ственное. Мы всегда можем найти «действительные отношения, из

области которых заимствовано... математическое отношение... и

даже наталкиваемся на имеющиеся в природе аналоги того мате-

матического приема, посредством которого это отношение проявля-

ется в действии» (там же, с. 586). Прообразы математического

бесконечного и других понятий лежат в действительном мире.

«Математическое бесконечное заимствовано из действительности,

хотя и бессознательным образом, и поэтому оно может быть

объяснено только из действительности, а не из самого себя, не из

математической абстракции» (там же).

Если это верно по отношению к математической абстракции,

т. е. к максимально возможной, то насколько это очевиднее в при-

ложении к абстракциям реальных естественных наук; их уже, ко-

нечно, надо объяснять только из действительности, из которой они

заимствованы, а не из самих себя, не из абстракции.

2. Второй тезис, который необходимо установить, чтобы дать

принципиальный анализ проблемы общей науки, обратный первому.

Если первый утверждал, что в самой высокой научной абстракции

есть элемент действительности, то второй как обратная теорема гла-

сит: во всяком непосредственном, самом эмпирическом, самом сы-

ром, единичном естественнонаучном факте уже заложена первич-

ная абстракция. Факт реальный и факт научный тем и отличаются

друг от друга, что научный факт есть опознанный в известной сис-

теме знания реальный факт, т. е. абстракция некоторых черт из

неисчерпаемой суммы признаков естественного факта. Материалом

науки является не сырой, но логически обработанный, выделенный

по известному признаку природный материал. Физическое тело,

движение, вещество — это все абстракции. Самое название факта

словом есть наложение понятия на факт, выделение в факте его од-

ной стороны, есть акт осмысления факта при помощи присоедине-

ния его к прежде опознанной в опыте категории явлений. Всякое

слово есть уже теория, как давно заметили лингвисты и как прек-

расно показал А. А. Потебня.

Все описываемое как факт — уже теория, вспоминает гётевское

слово Мюнстерберг, обосновывая необходимость методологии (1922).

Сказав, встретив то, что мы называем коровой: «Это — корова», —

мы к акту восприятия присоединяем акт мышления, подведения дан-

ного восприятия под общее понятие; ребенок, называя впервые вещи,

совершает подлинные открытия. Я не вижу, что это есть корова, да

этого и нельзя видеть. Я вижу нечто большое, черное, движущееся,

314

мычащее и т. д., а понимаю, что это есть корова, и этот акт есть

акт классификации, отнесения единичного явления к классу сход-

ных явлений, систематизация опыта и т. д. Так, в самом языке за-

ложены основы и возможности научного познания факта. Слово и

есть зародыш науки, и в этом смысле можно сказать, что в начале

науки было слово.

Кто видел, кто воспринимал такие эмпирические факты, как

скрытая теплота парообразования? Ни в одном реальном процессе

ее воспринять непосредственно нельзя, но мы можем с необходи-

мостью умозаключить об этом факте, но умозаключать — значит

оперировать понятиями.

Хороший пример наличия во всяком научном факте абстракций

и участия мышления находим у Энгельса. У муравьев иные глаза,

чем у нас; они видят химические лучи, невидимые для нас. Вот факт.

Как он установлен? Как можем мы знать, что «муравьи видят вещи,

которые для нас невидимы»? Конечно, мы основываем это на восприя-

тиях нашего глаза, но к нему присоединяются не только другие

чувства, но и деятельность нашего мышления. Таким образом, уста-

новление научного факта есть уже дело мышления, т. е. понятий.

«Разумеется, мы никогда не узнаем того, в каком виде воспринима-

ются муравьями химические лучи. Кого это огорчает, тому уж ни-

чем нельзя помочь» (К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., т. 20, с. 555)

Вот лучший пример несовпадения реального и научного фактов.

Здесь это несовпадение представлено в особенно ярком виде, но су-

ществует в той или иной мере во всяком факте. Мы никогда не ви-

дели химических лучей и не воспринимали ощущений муравьев,

т. е. как реальный факт непосредственного опыта видение хими-

ческих лучей муравьями не существует для нас, но для коллектив-

ного опыта человечества это существует как факт научный. Но что

тогда сказать о факте вращения Земли вокруг Солнца? Ведь здесь

факт реальный, чтобы стать фактом научным, должен был в мышле-

нии человека превратиться в собственную противоположность, хотя

вращение Земли вокруг Солнца установлено путем наблюдений вра-

щения Солнца вокруг Земли.

Теперь мы вооружены для разрешения проблемы всем нужным

и можем идти прямо к цели. Если в основе всякого научного понятия

лежит факт, и обратно: в основе каждого научного факта лежит

понятие, то отсюда неизбежно следует, что различие между общими

* Заметим кстати, что на этом психологическом примере можно видеть, как не

совпадают в психологии факт научный и факт непосредственного опыта. Оказы-

вается, можно изучать, как видяг муравьи, и даже как они видят невидимые

для нас вещи, и не знать, какими эти вещи являются муравьям, т. е. возможно

устанавливать психологические факты, отнюдь не исходя из внутреннего опыта,

иначе говоря, не субъективно. Энгельс даже, видимо, считает это последнее для

научного факта не важным: кто этим огорчается, говорит он, тому ничем нельзя

помочь.

315

и эмпирическими науками в смысле объекта исследования чисто

количественное, а не принципиальное, это различие степени, а не

различие природы явления. Общие науки имеют дело не с реаль-

ными предметами, а с абстракциями; они изучают не растения и

животных, а жизнь; их объект — научные понятия. Но и жизнь

есть часть действительности, и эти понятия имеют прообразы в дей-

ствительности. Частные науки имеют предметом реальные факты

действительности, они изучают не жизнь вообще, а реальные классы

и группы растений и животных. Но и растение, и животное, и даже

береза и тигр, и даже эта береза и этот тигр — суть уже понятия,

но и научные факты, самые первичные, суть уже понятия. Факт и

понятие только в разной степени, в разной пропорции образуют

объект и тех, и других дисциплин. Следовательно, общая физика

не перестает быть физической дисциплиной и не становится частью

логики оттого, что она имеет дело с самыми отвлеченными физи-

ческими понятиями; даже в них познается в конечном счете какой-

то разрез действительности.

Но, может быть, природа объектов общей и частной дисциплины

действительно одна и та же, может быть, они разнятся только про-

порцией отношения понятия и факта, а принципиально различие,

позволяющее относить одну к логике, а другую к физике, лежит в

направленности, цели, в точке зрения обоих исследований, так

сказать, в разной роли, которую одни и те же элементы играют в

обоих случаях? Нельзя ли сказать так: и понятие, и факт участ-

вуют в образовании объекта той и другой науки, но в одном слу-

чае — в случае эмпирической науки — мы пользуемся понятиями,

чтобы познать факты, а во втором — в общей науке — мы поль-

зуемся фактами, чтобы познать самые понятия? В первом случае

понятие не есть предмет, цель, задача познания, они суть орудия

познания, средства, вспомогательные приемы, но целью, предметом

познания являются факты; в результате познания увеличивается

число фактов, известных нам, а не число понятий; понятия же, на-

против, как всякое орудие труда, изнашиваются от употребления,

стираются, нуждаются в пересмотре, часто — в замене. Во втором

случае, наоборот, мы изучаем самые понятия как таковые, их соот-

ветствие с фактами есть только средство, способ, прием, проверка

их годности. В результате этого мы не узнаем новых фактов, но при-

обретаем или новые понятия, или новые знания о понятиях. Можно

ведь дважды рассматривать каплю воды под микроскопом, и это

будут два совершенно различных процесса, хотя и капля, и микро-

скоп будут те же оба раза: в первый раз мы при помощи микроскопа

изучаем состав капли воды; во второй раз мы при помощи разгля-

дывания капли воды проверяем годность самого микроскопа — раз-

ве не так?

Но вся трудность проблемы в том именно и заключается, что это

не так. Верно, что в частной науке мы пользуемся понятиями как

316

орудиями познания фактов, но пользование орудиями есть вместе

с тем их проверка, изучение и овладение ими, отбрасывание негод-

ных, исправление, создание новых. Уже в самой первой стадии науч-

ной обработки эмпирического материала пользование понятием

есть критика понятия фактами, сопоставление понятий, видоизме-

нение их. Возьмем в качестве примера два приведенных выше науч-

ных факта, безусловно не принадлежащих к общей науке: враще-

ние Земли вокруг Солнца и видение муравьев. Сколько критической

работы над нашими восприятиями и, значит, связанными с ними по-

нятиями, сколько прямого исследования понятий — видимости —

невидимости, кажущегося движения — сколько создания новых

понятий, сколько новых связей между понятиями, сколько видо-

изменения самих понятий видения, света, движения и пр. потребо-

валось для установления этих фактов! Наконец, самый выбор нуж-

ных для познания данных фактов понятий разве не требует, помимо

анализа фактов, еще и анализа понятий? Ведь если бы понятия, как

орудия, были заранее предназначены для определенных фактов

опыта, то вся наука была бы излишня: тогда тысяча-другая чинов-

ников-регистраторов или статистиков-счетчиков разнесли бы всю

Вселенную по карточкам, графам, рубрикам Научное познание от

регистрации факта отличается актом выбора нужного понятия, т. е.

анализом факта и анализом понятия.

Любое слово есть теория; название предмега есть приложение

к нему понятия. Правда, мы при помощи слова хотим осмыслить

предметы. Но ведь каждое называние, каждое применение слова,

этого эмбриона науки, есть критика слова, стирание его образа,

расширение значения. Лингвисты показали достаточно ясно, как

изменяются слова от употребления; иначе ведь язык никогда не

обновлялся бы, слова бы не умирали, не рождались, не старели.

Наконец, всякое открытие в науке, всякий шаг вперед в эмпири-

ческой науке есть всегда вместе с тем и акт критики понятия.

И. П. Павлов открыл факт условных рефлексов; но разве он не соз-

дал вместе с тем новое понятие; разве прежде называли рефлексом

выдрессированное, выученное движение? Да иначе и быть не мо-

жет: если бы наука только открывала факты, не расширяя тем гра-

ниц понятий, то она не открывала бы ничего нового; она бы топта-

лась на месте, находя все новые и новые экземпляры тех же понятий.

Всякая новая крупица факта есть уже расширение понятия. Вся-

кое вновь открытое отношение между двумя фактами сейчас же тре-

бует критики двух соответственных понятий и установления между

ними нового отношения. Условный рефлекс есть открытие нового

факта при помощи старого понятия. Мы узнали, что психическое

слюноотделение возникает непосредственно из рефлекса, вернее,

что оно есть тот же самый рефлекс, но действующий в иных усло-

виях. Но вместе с тем это есть открытие нового понятия при помощи

старого факта: при помощи всем известного факта «слюнки текут

317

при виде пищи» мы получили совершенно новое понятие рефлекса,

наше представление о нем диаметрально изменилось; прежде реф-

лекс был синонимом допсихического, бессознательного, неизмен-

ного факта, ныне к рефлексам сводят всю психику, рефлекс оказал-

ся самым гибким механизмом и т. д. Как это было бы возможно,

если бы Павлов изучал только факт слюноотделения, а не понятие

рефлекса? В сущности, это одно и то же, но выраженное двояким об-

разом, ибо во всяком научном открытии познание факта и есть в той

же мере познание понятия. Научное исследование фактов тем и от-

личается от регистрации, что оно есть накопление понятий, оборот

понятий и фактов с прибылью понятий.

Наконец, ведь в частных науках создаются все те понятия, кото-

рые изучает общая наука. Ведь не из логики берут свое начало

естественные науки, не она снабжает их заранее готовыми понятия-

ми. Так неужели же можно допустить, что работа по созданию по-

нятий, все более и более абстрактных, происходит совершенно бес-

сознательно? Как могут без критики понятий существовать теории,

законы, враждующие гипотезы? Как вообще можно создать теорию

или выдвинуть гипотезу, т. е. нечто выходящее за пределы фактов,

без работы над понятиями?

Но тогда, может быть, исследование понятий в частных науках

происходит попутно, между прочим, по мере изучения фактов, а

общая наука изучает только понятия? И это было бы неверно. Мы

видели, что абстрактные понятия, которыми оперирует общая на-

ука, содержат в себе реальное ядро. Спрашивается: что же делает

с этим ядром наука — отвлекается от него, забывает о нем, укры-

вается в неприступную твердыню абстракции, как чистая матема-

тика, и ни в процессе исследования, ни в его результате не обраща-

ется к этому ядру, как будто оно не существует вовсе? Стоит только

рассмотреть способ исследования в общей науке и его конечный ре-

зультат, чтобы увидеть, что это не так. Разве исследование понятий

ведется путем чистой дедукции, путем нахождения логических от-

ношений между понятиями, а не путем новой индукции, нового ана-

лиза, установления новых отношений, — одним словом, путем ра-

боты над реальными содержаниями этих понятий? Ведь мы не раз-

виваем нашу мысль из частных предпосылок, как в математике,

но мы индуцируем — обобщаем огромные группы фактов, сопостав-

ляем их, анализируем, создаем новые абстракции. Так поступает

общая биология, общая физика. И иначе не может поступать

ни одна общая наука, раз логическая формула «Л есть б» заменена

в ней определением, т. е. реальными А и В: массой, движением, те-

лом, организмом. И в результате исследования общей науки мы по-

лучаем не новые формы взаимоотношений понятий как в логике,

а новые факты: мы узнаем об эволюции, о наследственности, об инер-

ции. Как же узнаем мы, каким путем доходим до понятия эволюции?

Мы сопоставляем такие факты, как данные сравнительной анатомии

318

и физиологии, ботаники и зоологии, эмбриологии и фото- и зоотех-

ники и т. д., т. е. поступаем так же, как поступают в частной науке

с единичными фактами, и на основе нового изучения разработан-

ных отдельными науками фактов устанавливаем новые факты, т. е.

все время в процессе исследования и в его результате оперируем

фактами.

Таким образом, различие в цели, направлении, обработке поня-

тий и фактов общей и частной науки опять оказывается только коли-

чественным, различием в степени одного и того же явления, а не в

природе одной и другой науки, не абсолютным, не принципиальным.

Перейдем, наконец, к положительному определению общей на-

уки. Может показаться, что если различие между общей и частной

наукой в предмете, способе и цели исследования только относитель-

ное, а не абсолютное, количественное, а не принципиальное, то мы

теряем всякую почву для теоретического разграничения наук, может

показаться, что никакой общей науки в отличие от частных и нет.

Но это, конечно, не так. Количество здесь переходит в качество и

дает начало качественно отличной науке, однако не вырывает ее

из данной семьи наук и не переносит ее в логику. Если в основе

всякого научного понятия лежит факт, то это еще не значит, что во

всяком научном понятии факт представлен одинаковым образом.

В математическом понятии бесконечного действительность пред-

ставлена совершенно иным способом, чем в понятии условного реф-

лекса. В понятиях высшего порядка, с которыми имеет дело общая

наука, действительность представлена иным способом, чем в по-

нятиях эмпирической науки. И этот способ, характер, форма пред-

ставления действительности в разных науках определяют всякий

раз структуру каждой дисциплины.

Но и это различие в способе представления действительности,

т. е. в структуре понятий, тоже не следует понимать как абсолют-

ное. Есть много переходных ступеней между эмпирической наукой и

общей: ни одна наука, которая заслуживает этого имени, говорит

Бинсвангер, не может «оставаться при простом накоплении поня-

тий, она стремится скорее систематически преобразовать всякое

понятие в правило, правила — в законы, законы в теории» (1922,

с. 4). На всем протяжении научного знания внутри самой науки все

время, не прекращаясь ни на минуту, идет разработка понятий, ме-

тодов, теорий, т. е. совершается переход от одного полюса к друго-

му — от факта к понятию — и этим стирается логическая пропасть,

непроходимая черта между общей и частной наукой, но создается

фактическая самостоятельность и необходимость общей науки. Как

сама частная дисциплина внутри себя производит всю эту работу

воронки фактов через правила в законы и законов через теории в

гипотезы, так общая наука выполняет ту же работу, тем же спосо-

бом, с теми же целями для ряда отдельных частных наук.

Это совершенно сходно с рассуждением Спинозы о методе. Уче-

319

ние о методах есть, конечно, производство средств производства,

если взять сравнение из области промышленности. Но в промышлен-

ности производство средств производства не есть какое-то особое,

изначальное производство, а есть часть общего процесса производ-

ства и само зависит от тех же способов и орудий производства, что

и все прочее производство.

«Прежде всего необходимо отметить, — рассуждает Спиноза, —

что здесь не будет иметь места исследование до бесконечности; дру-

гими словами, для того чтобы был найден наилучший метод для ис-

следования истин, не надобно другого метода, чтобы им исследо-

вать метод исследования истины, и, чтобы исследовать второй метод,

не надобно некоторого третьего метода и т. д. до бесконечности;

так как таким путем никогда не удалось бы прийти к познанию ис-

тины, да и вообще ни к какому понятию. С методом познания дело

обстоит так же, как с естественными орудиями труда, где было бы

возможно подобное же рассуждение: действительно, чтобы выковать

железо, надобен молот; чтобы иметь молот, необходимо, чтобы он

был сделан; для этого нужно опять иметь молот и другие орудия;

чтобы иметь эти орудия, опять-таки понадобились бы еще другие

орудия, и т. д. до бесконечности; на этом основании кто-нибудь

мог бы бесплодно пытаться доказывать, что люди не имели никакой

возможности выковать железо. Однако так же, как люди вначале,

с помощью врожденных им орудий, сумели создать нечто весьма лег-

кое, хотя с большим трудом и мало совершенным образом, а выпол-

нив это, выполнили следующее более трудное, уже с меньшей затра-

той труда и с большим совершенством, и так, переходя постепен-

но от самых примитивных творений к орудиям труда, и от орудий

к следующим творениям и следующим орудиям, достигли того,

чтобы выполнять весьма многое и в высшей степени трудное с не-

значительной затратой работы, точно так же и интеллект путем при-

рожденной ему силы создает себе интеллектуальные орудия, с по-

мощью которых приобретает новые силы для новых интеллектуаль-

ных творений, а путем этих последних — новые орудия или воз-

можность к дальнейшим изысканиям, и таким образом постепенно

идет вперед, пока не достигнет наивысшей точки мудрости») 1914, с

81—84).

В сущности, и то течение в методологии, представителем кото-

рого является Бинсвангер, не может не признать, что производ-

ство орудий и творений не два отдельных процесса в науке, а две

стороны одного и того же процесса, которые идут рука об руку.

Вслед за Г. Риккертом он определяет всякую науку как обработку

материала, и потому относительно каждой науки для него возни-

кают две проблемы — материала и его обработки; однако нельзя

строго разграничить то и другое, потому что в понятии предмета

эмпирической науки содержится добрая доля обработки. И он раз-

личает между сырым материалом, действительным предметом и

320

научным предметом; последний создается наукой путем понятий

из реального предмета (Бинсвангер, 1922, с. 7—8). Если выдвинуть

третий круг проблем — об отношении между материалом и обра-

боткой, т. е. между предметом и методом науки, то и здесь спор мо-

жет идти только о том, что. определено чем: предмет методом или

наоборот. Одни, как К. Штумпф, полагают, что всякие различия в

методах коренятся в различии между предметами. Другие, как Рик-

керт, держатся того мнения, что разные предметы, как физические,

так и психические, требуют одного и того же метода (там же, с. 21—

22). Но, как видим, и тут нет почвы для разграничения между общей

и частной наукой.

Все это указывает только на то, что невозможно дать понятию

общей науки абсолютное определение, ее можно определить только

относительно частной науки. С этой последней ее не разделяет ни

предмет, ни метод, ни цель, ни результат исследования. Но она про-

делывает для ряда частных наук, изучающих смежные сферы дей-

ствительности с одной точки зрения, ту же самую работу и тем же

самым способом и с той же самой целью, что каждая из частных наук

проделывает внутри себя над своим материалом. Мы видели, что

никакая наука не ограничивается простым накоплением материала,

но что она подвергает его многообразной и многостепенной перера-

ботке, что она группирует, обобщает материал, создает теории, ги-

потезы, помогающие шире осмыслить действительность, что она

освещена отдельными, разрозненными фактами. Общая наука про-

должает дело частных наук. Когда материал их доведен до высшей

степени обобщения, возможного в данной науке, тогда дальнейшее

обобщение оказывается возможным только за пределы данной науки

и в сопоставлении с материалом ряда соседних наук. Это и делает

общая наука. Ее единственное отличие от частных наук только в

том, что она ведет работу по отношению к ряду наук; если бы она

вела ту же работу в отношении одной науки, она никогда не выде-

лилась бы в самостоятельную дисциплину, а осталась бы частью

внутри той же науки. Общую науку поэтому можно определить как

науку, получающую материал из ряда частных наук и производя-

щую дальнейшую обработку и обобщение материала, невозможные

внутри каждой отдельной дисциплины.

Общая наука поэтому так относится к частной, как теория этой

частной науки — к ряду ее частных законов, т. е. по степени обоб-

щения изучаемых явлений. Общая наука возникает из необходи-

мости продолжать дело частных наук там, где частная наука кон-

чается. Общая наука относится к теориям, законам, гипотезам, ме-

тодам частных наук так, как частная наука относится к фактам дей-

ствительности, которые она изучает. Биология получает материал

разных наук и обрабатывает его так, как каждая частная наука об-

рабатывает свой материал. Вся разница в том, что биология начи-

нается там, где кончается эмбриология, зоология, анатомия и т. п.,

321

что она сводит в единство материал разных наук, как наука сводит

в единство разный материал внутри себя.

Эта точка зрения вполне объясняет и логическую структуру об-

щей науки, и фактическую, историческую роль общей науки. Если

же принять противоположное мнение о том, что общая наука есть

часть логики, то станет совершенно необъяснимо, во-первых, по-

чему общую науку выделяют высокоразвитые науки, успевшие соз-

дать и разработать до тонкости свои методы, основные понятия, тео-

рии. Казалось бы, что новые, молодые, начинающие дисциплины

должны больше нуждаться в заимствовании понятий и методов из

другой науки. Во-вторых, почему только группа соседних дисцип-

лин выделяет общую, а не каждая наука в отдельности — только

ботаника, зоология, антропология выделяют биологию? Разве нель-

зя составить логику зоологии отдельно, логику ботаники отдельно,

как есть логика алгебры? И действительно такие отдельные дисцип-

лины могут существовать и существуют, но оттого они не становятся

общими науками, как методология ботаники не становится биоло-

гией.

Л. Бинсвангер исходит, как и все направление, из идеалисти-

ческой концепции научного знания, т. е. из идеалистических пред-

посылок гносеологического характера, и из формально-логической

конструкции системы наук. Для Бинсвангера понятия и реальные

объекты разделены непроходимой пропастью, знание имеет свои за-

коны, свою природу, свое априори, которые оно (знание) привносит

в познанную действительность. Поэтому для Бинсвангера возможно

изучать эти априори, законы, знания оторванно, изолированно от

познаваемого в них, для него возможна критика научного разума

в биологии, психологии, физике, как для Канта была возможна

критика чистого разума. Бинсвангер готов допустить, что метод

познания определяет действительность, как у Канта разум дикто-

вал законы природе. Отношения между науками для него опреде-

ляются не историческим развитием наук и даже не требованиями

научного опыта, т. е. в конечном счете требованиями самой позна-

ваемой в науке действительности, а формально-логической струк-

турой понятий.

На иной философской почве такая концепция немыслима, т. е.

если отказаться от этих гносеологических и формально-логических

предпосылок, так сейчас же падает и эта концепция общей науки.

Стоит только встать на реалистически-объективную, т. е. материа-

листическую точку зрения в гносеологии и на диалектическую точку

зрения в логике, в теории научного знания, как подобная теория

окажется невозможной. Вместе с новой точкой зрения сейчас же

приходится признать, что действительность определяет наш опыт,

предмет науки, ее метод и что совершенно невозможно изучать по-

нятия какой-либо науки безотносительно к представленным в них

реальностям.

322

Ф. Энгельс множество раз указывал на то, что для диалекти-

ческой логики методология науки есть отражение методологии дей-

ствительности. «Классификация наук, — говорит он, — из которых

каждая анализирует отдельную форму движения или ряд связан-

ных между собой и переходящих друг в друга форм движения, яв-

ляется вместе с тем классификацией, расположением, согласно внут-

ренне присущей им последовательности, самих этих форм движения,

и в этом именно и заключается ее значение» (К. Маркс, Ф. Энгельс.

Соч., т. 20, с. 564—565). Можно ли сказать яснее? Классифицируя

науки, мы устанавливаем иерархию самой действительности. «Так

называемая объективная диалектика царит во всей природе, а так

называемая субъективная диалектика, диалектическое мышление,

есть только отражение господствующего во всей природе движения

путем противоположностей...» (там же, с. 526). Здесь уже ясно вы-

двигается требование учета объективной диалектики природы при

исследовании субъективной диалектики, т. е. диалектического мыш-

ления в той или иной науке. Конечно, это отнюдь не значит, что мы

закрываем глаза на субъективные условия этого мышления. Тот же

Энгельс, который установил согласие между бытием и мышлением

в математике, говорит, что «все числовые законы зависят от поло-

женной в основу системы и определяются ею. В двоичной и троич-

ной системе 2×2 не = 4, а = 100 или 11» (там же, с. 574). Расширив

это, можно сказать, что субъективные допущения, делаемые знанием,

всегда скажутся на способе выражения законов природы и на соот-

ношении между отдельными понятиями, и их надо учитывать, но

все время как отражения объективной диалектики.

Таким образом, гносеологической критике и формальной логике

как основам общей психологии должна быть противопоставлена

диалектика, которая «рассматривается как наука о наиболее общих

законах всякого движения. Это означает, что ее законы должны иметь

силу как для движения в природе и человеческой истории, так и

для движения мышления» (там же, с. 582). Это значит, что диалекти-

ка психологии — так мы теперь кратко можем обозначить общую пси-

хологию против определения Бинсвангера «критика психологии» —

есть наука о наиболее общих формах движения (в форме поведения

и познания этого движения), т. е. диалектика психологии есть

вместе с тем и диалектика человека как предмета психологии, как

диалектика естествознания есть вместе с тем диалектика природы.

Даже чисто логическую классификацию суждений у Гегеля Эн-

гельс рассматривает как обоснованную не только мышлением, но

законами природы. В этом и видит он отличительную черту диалек-

тической логики. «...То, что у Гегеля является развитием мысли-

тельной формы суждения как такового, выступает здесь перед нами

как развитие наших, покоящихся на эмпирической основе, теорети-

ческих знаний о природе движения вообще. А ведь это показывает,

что законы мышления и законы природы необходимо согласуются

323

между собой, если только они надлежащим образом познаны» (там

же, с. 539—540). В этих словах — ключ к общей психологии как

части диалектики: это согласие мышления и бытия в науке есть одно-

временно и предмет, и высший критерий, и даже метод, т. е. общий

принцип общей психологии.

6

Общая психология относится к частным дисциплинам так же,

как алгебра к арифметике. Арифметика оперирует с определен-

ными, конкретными количествами; алгебра изучает всевозможные

общие формы отношений между качествами; следовательно, каждая

арифметическая операция может быть рассматриваема как частный

случай алгебраической формулы. Отсюда, очевидно, следует, что

для каждой частной дисциплины и для каждого закона в ней далеко

не безразлично, частным случаем какой общей формулы они явля-

ются. Принципиально определяющая и как бы верховная роль общей

науки проистекает не из того, что она стоит над науками, не свер-

ху — из логики, т. е. из последних основ научного знания, а сни-

зу — из самих же наук, которые делегируют свою санкцию истины

в общую науку. Общая наука возникает, следовательно, из особого

положения, которое она занимает по отношению к частным: она

суммирует их суверенитеты, является их носительницей. Если пред-

ставить себе систему знания, охватываемого всеми психологически-

ми дисциплинами, графически в виде круга, то общая наука будет

соответствовать центру окружности.

Теперь предположим, что мы имеем несколько разных центров,

как в случае спора отдельных дисциплин, претендующих на то, что-

бы быть центром, или в случае притязания различных идей на зна-

чение центрального объяснительного принципа. Совершенно ясно,

что им будут соответствовать и различные окружности; при этом

каждый новый центр является вместе с тем периферической точкой

прежней окружности, следовательно, мы получим несколько ок-

ружностей, взаимно пересекающихся. Вот это новое расположение

всякой окружности будет графически представлять в нашем при-

мере особую область знания, охватываемую психологией в зависи-

мости от центра, т. е. от общей дисциплины.

Кто станет на точку зрения общей дисциплины, т. е. пойдет к

фактам частных дисциплин не как равный к равным, а как к науч-

ному материалу, как сами эти дисциплины подходят к фактам дей-

ствительности, тот сейчас же сменит точку зрения критики на точ-

ку зрения исследования. Критика лежит в той же плоскости, что

и критикуемое; она протекает всецело внутри данной дисциплины;

ее цель — исключительно критическая, а не позитивная; она хо-

чет узнать только, верна или неверна и в какой мере та или иная

теория; она оценивает и судит, но не исследует. А критикует В,

324

но оба они занимают одну и ту же позицию по отношению к фактам.

Дело меняется, когда А начинает относиться к В так, как В сам

относится к фактам, т. е. не критиковать, а исследовать Б. Иссле-

дование уже принадлежит общей науке; его задачи не критические,

а положительные; оно хочет не оценить то или иное учение, но узнать

нечто новое о самих фактах, представленных в учении. Если наука

пользуется критикой как средством, то и течение [исследования. —

Ред.], и результат его процесса все же принципиально отличаются

от критического обсуждения. Критика, в конце концов, формули-

рует мнение о мнении, хотя бы и очень веско и солидно обоснован-

ное мнение; общее исследование устанавливает, в конце концов,

объективные законы и факты.

Только тот, кто поднимает свой анализ из плоскости критического

обсуждения той или иной системы взглядов на высоту принципиаль-

ного исследования средствами общей науки, только тот разберется

в объективном смысле происходящего в психологии кризиса; для

него откроется закономерность происходящего столкновения идей

и мнений, обусловленная самим развитием науки и природой изу-

чаемой действительности на данной ступени ее познания. Вместо

хаоса разнородных мнений, пестрой разноголосицы субъективных

высказываний для него раскроется стройный чертеж основных мне-

ний развития науки, система объективных тенденций, о необходи-

мостью заложенных в исторических задачах, выдвинутых ходом

развития науки, и действующих за спиной отдельных исследовате-

лей и теоретиков с силой стальной пружины. Вместо критического

обсуждения и оценки того или иного автора, вместо уличения его в

непоследовательности и противоречиях он займется положитель-

ным исследованием того, чего требуют объективные тенденции нау-

ки; и вместо мнения о мнении он получит в результате чертежа ске-

лет общей науки как системы определяющих законов, принципов и

фактов.

Только такой исследователь овладеет настоящим и верным смыс-

лом происходящей катастрофы и составит себе ясное представле-

ние о роли, месте и значении каждой отдельной теории или школы.

Вместо неизбежного во всякой критике импрессионизма и субъектив-

ности он будет руководствоваться научной достоверностью и истин-

ностью. Для него исчезнут (и это будет первый результат новой точ-

ки зрения) индивидуальные различия — он поймет роль личности

в истории; поймет, что объяснять претензии рефлексологии на

универсализм так же нельзя личными ошибками, мнениями, особен-

ностями, незнанием ее создателей, как французскую революцию —

испорченностью королей, двора. Он увидит, что и сколько зависит

в развитии науки от доброй и злой воли ее деятелей, что можно из

этой воли объяснить и что, напротив, в самой этой воле должно

быть объяснено из объективных тенденций, действующих за спиной

этих деятелей. Конечно, особенности личного творчества и всего

325

склада научного опыта определили ту форму универсализма, кото-

рую идея рефлексологии получила у Бехтерева; но и у Павлова,

личный склад и научный опыт которого совершенно отличны, реф-

лексология— «последняя наука», «всемогущее естествознание», ко-

торое принесет «истинное, полное и прочное человеческое счастье»

(1950, с. 17). И в разной форме тот же путь проделывают и би-

хевиоризм и гештальттеория. Очевидно, вместо мозаики добрых

и злых воль исследователей надо изучать единство процессов

перерождения научной ткани в психологии, которое и обуслов-

ливает волю всех исследователей.

7

Что именно означает зависимость каждой психологической опе-

рации от общей формулы, можно показать на примере любой проб-

лемы, перерастающей за рамки частной дисциплины, выдвинувшей

ее.

Когда Т. Липпс говорит о подсознательном, что это не столько

психологический вопрос, сколько вопрос самой психологии, он

имеет в виду, что подсознательное есть проблема общей психологии

(1914). Он хотел этим сказать, конечно, не что иное, как то, что этот

вопрос будет решен не в результате тех или иных частных исследо-

ваний, а в результате принципиального исследования средствами

общей науки, т. е. путем сопоставления обширнейших данных са-

мых разнородных областей науки; путем соотнесения данной проб-

лемы с некоторыми основными предпосылками научного знания, с

одной стороны, и с некоторыми самыми обобщенными результатами

всех наук — с другой; путем нахождения места этого понятия в сис-

теме основных понятий психологии; путем фундаментально диалек-

тического анализа природы этого понятия и отвечающей ему, аб-

страгированной в нем черты бытия. Это исследование предшествует

логически всякому конкретному исследованию частных вопросов

подсознательной жизни и определяет постановку самого вопроса

в таких исследованиях.

Как прекрасно сказал Мюнстерберг, защищая необходимость та-

кого исследования для другого круга проблем: «В конце концов

лучше получить приблизительно точный предварительный ответ на

правильно поставленный вопрос, чем отвечать на ложно поставлен-

ный вопрос с точностью до последнего десятичного знака» (1922,

с. 6). Правильная постановка вопроса есть не меньшее дело науч-

ного творчества и исследования, чем правильный ответ, — и гораздо

более ответственное дело. Огромное большинство современных пси-

хологических исследований с величайшей заботливостью и точ-

ностью выписывает последний десятичный знак в ответе на вопрос,

который в корне ложно поставлен.

Примем ли мы вместе с Мюнстербергом, что подсознательное

есть просто физиологическое, а не психологическое; или согласимся

326

с другими говорить как о подсознательных о явлениях, временно

отсутствующих в сознании, как о всей массе потенциально созна-

тельных воспоминаний, знаний, навыков; назовем ли мы подсозна-

тельными явления, не достигающие порога сознания или минималь-

но сознательные, периферические в поле сознания, автоматические

и несознаваемые; найдем ли в основе подсознательного вытеснение

стремления сексуального порядка вместе с Фрейдом или наше вто-

рое я, особую личность; наконец, назовем ли эти явления бес-, под-,

или сверхсознательными или примем все три названия, как Штерн, —

от всего этого существенно переменится и характер, и круг, и сос-

тав, и природа, и свойства того материала, который мы будем изу-

чать. Вопрос отчасти предопределяет ответ.

Вот этого чувства системы, ощущения стиля, понимания связи

и обусловленности каждого частного положения центральной идеей

всей системы, в которую оно входит, лишены все те, эклектические

по существу, попытки объединения разнородных и разноприрод-

ных по научному происхождению и составу частей двух или больше

систем. Таковы, например, синтез бихевиоризма и фрейдизма в аме-

риканской литературе; фрейдизм без Фрейда в системах А. Адлера

и К. Юнга; рефлексологический фрейдизм Бехтерева и А. Б. Зал-

кинда; наконец, попытки соединения фрейдизма и марксизма

(А. Р. Лурия, 1925; Б. Д. Фридман, 1925). Столько примеров только

из области проблемы подсознательного! Во всех этих попытках бе-

рется хвост от одной системы и приставляется к голове другой, в

промежуток вдвигается туловище от третьей. Не то, чтобы они были

неверны, эти чудовищные комбинации, они верны до последнего

десятичного знака, но вопрос, на который они хотят ответить,

поставлен ложно. Можно количество жителей Парагвая умножить

на число верст от Земли до Солнца и полученное произведение разде-

лить на среднюю продолжительность жизни слона и безупречно

провести всю операцию, без ошибки в одной цифре, и все же полу-

ченное число может ввести в заблуждение того, кто захочет узнать,

каков национальный доход этой страны. То, что делают эклектики,

значит давать на вопрос, поставленный марксистской философией,

ответ, подсказанный фрейдистской метапсихологией.

Чтобы показать методологическую незаконность подобных попы-

ток, остановимся на трех типах сведения воедино чужого вопроса с

чужим ответом, не думая вовсе исчерпать этими тремя типами все

многообразие таких попыток.

Первый способ ассимиляции какой-нибудь школой научных

продуктов другой области состоит в прямом перенесении законов,

фактов, теорий, идей и т. п., в захвате более или менее обширной

области, занятой другими исследователями, в аннексии чужой тер-

ритории. Такой политикой прямого захвата живет обычно всякая

новая научная система, распространяющая влияние на соседние

дисциплины и претендующая на руководящую роль общей науки.

327

Своего материала оказывается слишком мало, и такая система

вбирает в себя, подчиняет себе с небольшой критической перера-

боткой чужеродные тела, заполняя чем-либо пустоту широко

развитых границ. Обычно получается конгломерат научных теорий,

фактов и т. п., с ужасающей произвольностью втиснутый в рамкм

объединяющей идеи.

Такова система рефлексологии В. М. Бехтерева. Для него го-

дится все: даже теория А. И. Введенского о непознаваемости чу-

жого я, т. е. крайнее выражение солипсизма и идеализма в психоло-

гии, лишь бы эта теория ближайшим образом подтверждала его

частное положение о необходимости объективного метода. То, что

в общем смысле всей системы она пробивает зияющую брешь, подры-

вая основы реалистического подхода к личности, до этого автору

нет дела (заметим, кстати, что Введенский также подкрепляет себя

и свою теорию ссылкой на работы... Павлова, не понимая, что, об-

ращаясь за помощью к системе объективной психологии, он протя-

гивает руку своему могильщику). Но для методолога глубоко зна-

менательно, что антиподы, как Введенский — Павлов и Бехтерев —

Введенский, не только отрицают друг друга, но необходимо предпо-

лагают существование один другого и видят в совпадении своих вы-

водов свидетельство «надежности этих выводов». Для этого третьего

[т. е. для методолога. — Ред.] ясно, что это есть не совпадание в вы-

водах, полученных вполне независимо друг от друга представите-

лями разных специальностей, например философом Введенским и

физиологом Павловым, а совпадение в исходных, отправных точ-

ках зрения, в философских предпосылках дуалистического идеа-

лизма. Это «совпадение» предопределено с самого начала: Бехтерев

предполагает Введенского, если прав один, прав и другой.

Принцип относительности А. Эйнштейна12 и принципы ньютоновой

механики, несовместимые сами по себе, отлично уживаются в эклек-

тической системе. В «Коллективной рефлексологии» Бехтерева соб-

ран положительно каталог мировых законов. При этом для мето-

дологии системы характерен тот разгон или разбег мысли, та ос-

новная инерция идеи, которая прямым сообщением, минуя все про-

межуточные инстанции, приводит нас от закона пропорционального

соотношения скорости движения с движущей силой, установленного

в механике, к факту вовлечения Североамериканских Соединенных

Штатов в великую европейскую войну и обратно — от опыта не-

коего д-ра Шварцмана о пределах частоты электрокожных раздра-

жений, допускающих образование сочетательного рефлекса, к «все-

общему закону относительности, проявляющемуся везде и всюду

и получившему окончательное завершение в отношении небесных

светил и планет в блестящих исследованиях Эйнштейна» (В. М. Бех-

терев, 1923, с. 344).

Нечего и говорить, что аннексия психологических областей

производится так же безапелляционно и мужественно. Исследова-

328

ния вюрцбургской школы высших мыслительных процессов, как и

результаты исследований других представителей субъективной пси-

хологии, «могут быть согласованы со схемой мозговых или сочета-

тельных рефлексов» (там же, с. 387). Нужды нет, что одной

этой фразой зачеркиваются все принципиальные предпосылки соб-

ственной системы: ведь если все можно согласовать со схемой реф-

лекса и все «стоит в полном соответствии» с рефлексологией — даже

то, что открыто субъективной психологией, то зачем ополчаться на

нее? Открытия, сделанные в Вюрцбурге, сделаны по методу, который,

по Бехтереву, не ведет к истине; однако они стоят в полном соответст-

вии с объективной истиной. Как же так?

Так же беззаботно аннексируется и территория психоанализа.

Для этого достаточно заявить, что «в учении о комплексах К. Юнга

мы находим полное соответствие с данными рефлексологии»; но ведь

строкой выше указано, что это учение основано на субъективном

анализе, отвергаемом Бехтеревым. Ничего: мы в мире предустанов-

ленной гармонии, чудесного соответствия, удивительного совпаде-

ния учений, основанных на ложных анализах, и данных точных

наук, точнее — мы в мире «терминологических революций», по

слову П. П. Блонского (1925 а, с. 226).

Вся наша эклектическая эпоха полна таких же совпадений.

А. Б. Залкиндом, например, те же области психоанализа и учения

о комплексах аннексируются во имя доминанты. Оказывается, что

психоаналитическая школа только «в наших выражениях и другим

методом» развивала те же понятия о доминанте — совершенно неза-

висимо от рефлексологической школы. «Комплексная направлен-

ность» психоаналитиков, «стратегическая установка» адлеристов —

это те же доминанты, но не в общефизиологических, а в клинических,

общетерапевтических формулировках. Аннексия — механическое

перенесение кусков чужой системы в свою — в этом случае, как и

всегда, кажется почти чудесной и свидетельствует об истине. По-

добное, «почти чудесное» теоретическое и деловое совпадение двух

учений, работающих над резко отличным материалом и совершенно

разными методами, является убедительным подтверждением пра-

вильности того основного пути, по которому идет современная реф-

лексология *. Мы помним, что Введенский в своем совпадении с

* Любопытно, что Бехтерев видит субъективное соответствие доминанте совер-

шенно в другой области; при описании школы Юнга и Фрейда и комплексных

установок он находит, конечно, тоже полное совпадение с данными рефлексо-

логии, но не с доминантой. А доминанте соответствуют явления, описанные вюрц-

бургской школой, т. е. он, несомненно, «участвует в процессах логики» и корре-

лирует с понятием детерминирующей тенденции (1923, с. 386), Диапазон несов-

падения отдельных совпадений (доминанта то равна комплексу, то — детермини-

рующей тенденции, то вниманию — у А. А. Ухтомского) лучше всего свидетельст-

вует о пустоте, никчемности, бесплодности и полной произвольности таких сов-

падений.

329

Павловым видел тоже свидетельство истины своих положений.

И еще: совпадение это свидетельствует, как неоднократно показы-

вал Бехтерев, о том, что совершенно разными методами можно

прийти к совпадающей истине. В сущности, совпадение это свиде-

тельствует только о методологической беспринципности и эклектиз-

ме системы, внутри которой такое совпадение устанавливается.

Кто берет чужой платок, берет и чужой запах, гласит восточная

пословица; кто берет у психоаналитиков — учение о комплексах

Юнга, катарсис Фрейда, стратегическую установку Адлера, — тот

берет и добрую долю запаха этих систем, т. е. философского духа

авторов.

Если первый способ перенесения чужих идей из одной школы в

другую напоминает аннексию чужой территории, то второй способ

сравнивания чужеродных идей похож на союзный договор двух

стран, при котором обе не теряют самостоятельности, но уславли-

ваются действовать сообща, исходя из общности интересов. Этот

способ применяется обычно для сведения воедино марксизма и

фрейдизма. Автор пользуется при этом методом, который, по ана-

логии с геометрией, можно было бы назвать методом логического

наложения понятий. Система марксизма определяется как монисти-

ческая, материалистическая, диалектическая и т. д. Затем устанав-

ливается монизм, материализм и т. д. системы Фрейда; понятия при

наложении совпадают, и системы объявляются сращенными. Очень

грубые, резкие, бьющие в глаза противоречия устраняются весьма

элементарным путем: они просто исключаются из системы, объяс-

няются преувеличением и т. п. Так, десексуализируется фрейдизм,

потому что пансексуализм явно не вяжется с философией Маркса.

Что ж, говорят нам, примем фрейдизм без учения о сексуальности.

Но ведь именно это учение составляет нерв, душу, центр всей сис-

темы. Можно ли принять систему без ее центра? Ведь фрейдизм без

учения о сексуальной природе бессознательного — все равно что

христианство без Христа или буддизм с Аллахом.

Было бы, конечно, историческим чудом, если бы на Западе, на

совершенно других философских корнях, в совершенно иной куль-

турной обстановке, возникла и сложилась готовая система марк-

систской психологии. Это означало бы, что философия вовсе не опре-

деляет развитие науки. Видите же: исходили от Шопенгауэра 13,

а создали марксистскую психологию. Но ведь это означало бы пол-

ную бесплодность самой попытки сращивания фрейдизма и марк-

сизма, как успех бехтеревского совпадения означал бы банкротство

объективного метода: если данные субъективного анализа совпадают

вполне с данными объективного, то чем, спрашивается, субъектив-

ный анализ хуже? Если Фрейд, сам того не зная, думая о других

философских системах и сознательно примыкая к ним, создал все

же марксистское учение о психике, то во имя чего, спрашивается,

нарушать это плодотворнейшее заблуждение: ведь менять, по мне-

330

нию этих авторов, ничего у Фрейда не надо, для чего же сращивать

психоанализ с марксизмом? При этом возникает и такой любопыт-

ный вопрос: как это система, насквозь совпадающая с марксизмом,

логически развиваясь, поставила во главу угла идею сексуальности,

явно непримиримую с марксизмом? Неужели метод ни в малой сте-

пени не ответствен за полученные при его помощи выводы и каким

образом истинный метод, создавший истинную систему, основан-

ную на истинных предпосылках, привел его авторов к ложной тео-

рии, к ложной центральной идее? Надо обладать большой дозой

методологической беззаботности, чтобы не видеть этих проблем, воз-

никающих неизбежно при всякой механической попытке перемес-

тить центр какой-либо научной системы — в данном случае с уче-

ния Шопенгауэра о воле как основе мира в учение Маркса о диалек-

тическом развитии материи.

Но худшее ждет нас еще впереди. При таких попытках прихо-

дится просто закрывать глаза на противоречащие факты, опускать

без внимания огромнейшие области, капитальные принципы и вно-

сить чудовищные искажения в обе сводимые воедино системы. При

этом проделываются в обеих системах такие преобразования, кото-

рыми оперирует алгебра, чтобы доказать тождество двух выраже-

ний. Но преобразование вида сводимых систем, оперирующее с ве-

личинами, абсолютно несхожими с алгебраическими, на деле сво-

дится всегда к искажению сущности этих систем.

Например, в статье А. Р. Лурия психоанализ раскрывается как

«система монистической психологии», методология которой «совпа-

дает с методологией» марксизма (1925, с. 55). Для того чтобы дока-

зать это, проделывается ряд наивнейших преобразований обеих си-

стем, в результате которых они «совпадают». Рассмотрим кратко

эти преобразования. Раньше всего марксизм вдвигается в общую

методологию эпохи, наряду с Дарвином, Кантом, Павловым, Эйнш-

тейном, которые все вместе создают общий методологический фунда-

мент эпохи. Роль и значение каждого из этих авторов, конечно,

глубоко и принципиально различны, абсолютно отлична от них роль

диалектического материализма по самой своей природе; не видеть

этого — значит вообще механически выводить методологию из суммы

«крупных научных достижений». Привести к одному знаменателю все

эти имена и марксизм — и уже нетрудно соединить с марксизмом

любое «крупное научное достижение», потому что такова ведь именно

предпосылка: именно в ней, а не в выводе содержится искомое «сов-

падение». «Основная методология эпохи» состоит из суммы откры-

тий Павлова, Эйнштейна и т. д.; марксизм есть одно из таких откры-

тий, входящее в «группу обязательных для всех смежных наук

принципов» — на этом, т. е. на первой странице, можно было бы

все рассуждение и кончить: стоило только рядом с Эйнштейном наз-

вать и Фрейда — ведь и он «крупное научное достижение», зна-

чит — участник «общего методологического фундамента эпохи».

331

Но сколько нужно некритического доверия к научным именам, что-

бы из суммы громких фамилий выводить методологию эпохи!

Единой основной методологии эпохи нет, а на деле есть система

борющихся, глубоко враждебных методологических принципов,

исключающих друг друга, и у каждой теории — Павлова, Эйнштей-

на — есть своя методологическая ценность, и выносить за скобки

общую методологию эпохи и растворять в ней марксизм — значит

преобразовывать не только вид, но и сущность марксизма.

Но таким же преобразованиям неизбежно подвергается и фрей-

дизм. Сам Фрейд был бы очень удивлен, узнав, что психоанализ —

система монистической психологии и что он «методологически про-

должает... исторический материализм» (Б. Д. Фридман, 1925,

с. 159). Ни один психоаналитический журнал, конечно, не напеча-

тал бы статей Лурия и Фридмана. Это глубоко важно. Ведь полу-

чается очень странное положение: Фрейд и его школа нигде не за-

являют себя ни монистами, ни материалистами, ни диалектиками,

ни продолжателями исторического материализма. А им заявляют:

вы — и то, и другое, и третье; вы сами не знаете, кто вы. Конечно, та-

кое положение можно себе представить, в нем нет ничего невозмож-

ного, но оно требует четкого выяснения методологических основ

этого учения, как они представляются его авторам и ими развиты, а

затем доказательного опровержения этих основ и указания на то,

каким же чудом, из каких основ развил психоанализ систему чуж-

дой его авторам методологии. Вместо этого без единого анализа ос-

новных понятий Фрейда, без критического взвешивания и просве-

чивания его предпосылок и исходных точек, без критического осве-

щения генезиса его идей, даже без простой справки о том, как он

сам представляет философские основы своей системы, — путем прос-

того формально-логического наложения признаков утверждается

тождество двух систем.

Но, может быть, эта формально-логическая характеристика двух

систем верна? Мы видели уже, как извлекается из марксизма его

доля в общей методологии эпохи, в которой все примерно и наивно

приведено к одному знаменателю: раз и Эйнштейн, и Павлов, и

Маркс — наука, значит, в них есть общий фундамент. Но еще

большие искажения претерпевает при этом фрейдизм. Я не говорю

уже о лишении его механическим способом центральной идеи, как

то делает А. Б. Залкинд (1924); в его статье она обходится молча-

нием — тоже примечательно. Но вот монизм психоанализа — Фрейд

стал бы с этим спорить. Где он, в каких словах, в связи с чем пере-

шел на почву философского монизма, о котором идет речь в статье?

Разве всякое сведение некоторой группы фактов к эмпирическому

единству есть монизм? Напротив того, Фрейд везде стоит на почве

признания психического — бессознательного как особой силы, не

сводимой ни к чему другому. Далее, почему этот монизм материа-

листичен в философском смысле? Ведь медицинский материализм,

332

признающий влияние отдельных органов и т. п. на психические об-

разования, еще очень далек от философского. Понятие его в филосо-

фии марксизма имеет определенный, прежде всего гносеологический

смысл; а именно гносеологически Фрейд стоит на почве идеалисти-

ческой философии. Ведь это факт, не только не опровергнутый, но

и не рассмотренный авторами «совпадения», что учение Фрейда о

первичной роли слепых влечений, бессознательного, отражающегося

в искаженном виде в сознании, восходит непосредственно к идеали-

стической метафизике воли и представления Шопенгауэра. В край-

них своих выводах сам Фрейд отмечает, что он в гавани Шопенгауэ-

ра; но и в основных предпосылках, как и в определяющих линиях

системы, он связан с философией великого пессимиста, как может

показать простейший анализ.

И в «деловых» своих работах психоанализ обнаруживает глубоко

статические, а не динамические, консервативные, антидиалекти-

ческие и антиисторические тенденции. Он сводит высшие психи-

ческие процессы — личные и коллективные — к примитивным,

первобытным, в сущности доисторическим, дочеловеческим корням

непосредственно, не оставляя места для истории. Творчество

Ф. М. Достоевского раскрывается тем же ключом, что и тотем и табу

первобытных племен; христианская церковь, коммунизм, первобыт-

ная орда — все в психоанализе выводится из одного источника.

Что такие тенденции заложены в психоанализе, свидетельствуют

все работы этой школы, трактующие проблемы культуры, социоло-

гии, истории. Мы видим, что здесь он не продолжает, а отрицает

методологию марксизма. Но и об этом ни слова.

Наконец, третье. Вся психологическая система основных поня-

тий Фрейда восходит к Т. Липпсу. Понятия бессознательного, пси-

хической энергии, связанной с определенными представлениями,

стремлений как основы психики, борьбы стремлений и вытеснения,

аффективной природы сознания и т. д. Иначе говоря, психологи-

ческие корни Фрейда уходят в спиритуалистические пласты психо-

логии Липпса. Как же можно, говоря о методологии Фрейда, не

посчитаться нимало с этим?

Итак, откуда растет Фрейд и куда растет его система, мы видим:

от Шопенгауэра и Липпса к Кольнаи и психологии масс 14. Но нуж-

на чудовищная натяжка, чтобы, прилагая систему психоанализа,

умолчать о метапсихологии, о социальной психологии * , о теории

сексуальности Фрейда. В результате человек, не знающий Фрейда,

получил бы самое превратное представление о нем из такого изло-

жения системы. Сам Фрейд протестовал бы прежде всего против

* Любопытно, что не только критики Фрейда создают за него новую социальную

психологию, но и рефлексологи (А. Б. Залкинд) отклоняют попытки рефлексо-

логии «проникнуть в область социальных явлений, объяснить их собою», как

и отдельные общефилософские ее притязания, как и метод исследования «кое-

где» (А. Б. Залкинд, 1924),

333

названия системы. По его мнению, одно из величайших достоинств

психоанализа и его автора — то, что он сознательно избегает си-

стемы (1925). Сам Фрейд отклоняет «монизм» психоанализа: он не

настаивает на признании исключительности и даже первого места

за открытыми им факторами; он не стремится вовсе «дать исчерпы-

вающую теорию душевной жизни человека», но требует только, что-

бы применяли его положения для дополнения и корректуры нашего

знания, приобретенного любым иным путем (там же). В дру-

гом месте он говорит, что психоанализ характеризует его технику,

а не предмет, в третьем — о временности психологической теории и

замене ее органической.

Все это может легко ввести в заблуждение: может показаться,

что психоанализ действительно не имеет системы и его данные мож-

но вносить для корректуры и дополнения в любую систему знания,

приобретенного любым путем. Но это глубоко неверно. Психоана-

лиз не имеет априорной, сознательной теории-системы; как и Пав-

лов, Фрейд слишком многое открыл, чтобы создать отвлеченную си-

стему. Но как герой Мольера, сам того не подозревая, всю жизнь

говорил прозой, так и Фрейд, исследователь, создавал систему:

вводя новое слово, согласуя один термин с другим, описывая новый

факт, делая новый вывод, — он везде попутно, шаг за шагом созда-

вал систему. Это означает только, что структура его системы глубоко

своеобразная, темная и сложная, в которой очень трудно разо-

браться. Гораздо легче ориентироваться в сознательных, отчетли-

вых, освобожденных от противоречий, осознающих своих учите-

лей, приведенных к единству и логической стройности методологи-

ческих системах; гораздо труднее правильно оценить и вскрыть ис-

тинную природу бессознательных методологий, складывающихся

стихийно, противоречиво, под различнейшими влияниями, а имен-

но к таким принадлежит психоанализ. Поэтому психоанализ тре-

бует сугубо тщательного и критического методологического анали-

за, а не наивного наложения признаков двух различных систем.

«Человеку, не искушенному в научно-методологических вопро-

сах, — говорит В. Н. Ивановский, — метод всех наук представляется

одним и тем же» (1923, с. 249). Больше всего страдала от такого не-

понимания дела психология. Ее всегда приписывали то к биологии,

то к социологии, но редко кто подходил к оценке психологических

законов, теорий и т. п. с критерием психологической же методоло-

гии, т. е. с интересом к психологической научной мысли как таковой,

к ее теории, ее методологии, ее источникам, формам и обоснова-

ниям. И поэтому в нашей критике чужих систем, в оценке их ис-

тинности мы лишены самого главного: ведь правильная оценка

знания в отношении его доказанности и несомненности может выте-

кать лишь из понимания его методологической обоснованности

(В. Н. Ивановский, 1923). И поэтому правило сомневаться во всем,

ничего не принимать на веру, спрашивать у всякого положения о

334

его основаниях и источниках знания есть первое правило и мето-

дология науки. Оно страхует нас от еще большей ошибки — не

только считать метод всех наук одинаковым, но и состав каждой

науки представлять себе как однородный.

«Каждая отдельная наука представляется неопытной мысли, так

сказать, в одном плане: раз наука есть достоверное, несомненное

знание, то все в ней должно быть достоверно; все ее содержание

должно добываться и доказываться одним и тем же методом, дающим

достоверное знание. Между тем на самом деле это вовсе не так: во

всякой науке есть с несомненностью констатированные отдельные

факты (и группы сходных фактов), неопровержимо установленные

общие положения и законы, но есть и предположения, гипотезы,

иногда имеющие временный, провизорный характер, иногда же от-

мечающие последние пределы нашего знания (в данную эпоху, по

крайней мере); есть то более, то менее несомненные выводы из незы-

блемо установленных положений; есть построения, то расширяю-

щие пределы нашего знания, то имеющие значение сознательно

вводимых «фикций»; есть аналогии, приблизительные обобщения

и т. д., и т. д. Наука разносоставна, и понимание этого факта имеет

самое существенное значение для научной культуры человека.

Каждое отдельное научное положение имеет свою собственную,

ему только присущую и зависящую от способа и степени его мето-

дологической обоснованности степень достоверности, и наука —

в методологическом освещении — представляет собой не одну сплош-

ную однородную поверхность, а мозаику положений различных

степеней достоверности» (там же, с. 250).

Вот 1) смешение метода всех наук (Эйнштейн, Павлов, О. Конт,

Маркс), 2) сведение всего разнородного состава научной системы

в одну плоскость, «в одну сплошную однородную поверхность»

и составляют основные ошибки второго способа сращивания систем.

Сведение личности к деньгам, чистоплотности, упрямству и еще

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]