"Я кричала и кричала... Не могла остановиться..."

Люда Андреева -- 5 лет.

Сейчас -- контролер.

От войны у меня осталось впечатление, как от костра... Он горел и

горел. Бесконечно...

Соберемся маленькие дети, и знаете, о чем мы говорим? Что до войны мы

любили булочки и сладкий чай и что этого больше никогда не будет.

Мы уже знали, когда надо плакать, потому что видели, когда плачут наши

мамы и бабушки. Они плакали часто, каждый день они плакали...

Я знала, что мама у меня молодая и красивая, у других детей были мамы

постарше, но в пять лет я поняла, что для нас это плохо, что мама молодая и

красивая. Это опасно. В пять лет я это сообразила... Я даже поняла, что то,

что я маленькая - это хорошо. Как такое ребенок способен понять? Мне же

никто ничего не объяснял...

Через столько лет... Боюсь ... Трогать в своей памяти это место...

Возле нашего дома остановилась немецкая машина, она не специально

остановилась, она испортилась. Солдаты зашли в дом, меня и бабушку прогнали

в другую комнату, а маму заставили им помогать. Грели воду, готовили ужин.

Они так громко разговаривали, что мне казалось - они не разговаривают друг с

другом и не смеются, а кричат на мою маму.

Стало темно, уже вечер. Уже ночь. Вдруг мама вбегает в комнату, хватает

меня на руки и бежит на улицу. Сада у нас не было, и двор пустой, бегаем и

не знаем, куда спрятаться. Залезли под машину. Они вышли во двор и ищут,

светят фонариками. Мама лежит на мне, и я слышу, как у нее стучат зубы, она

холодная сделалась. Вся холодная.

Утром, когда немцы уехали и мы вошли в дом... Бабушка наша лежала на

кровати... привязанная к ней веревками... Голая! Бабушка... Моя бабушка! От

ужаса... От страха я закричала. Мама вытолкнула меня на улицу... Я кричала и

кричала... Не могла остановиться...

Долго боялась машин. Только звук услышу, начинаю дрожать. Меня бьет

озноб. Уже война кончилась, уже мы в школу пошли... Вижу: трамвай идет, и

ничего не могу с собой сделать, у меня стучат зубы. Я дрожу. В классе нас

было трое, кто пережил оккупацию. Один мальчик боялся гула самолета. Весной

тепло, откроет учительница окна... Гул самолета... Или машина подъедет...

Глаза у меня и у этого мальчика делаются огромные, зрачки расширяются, мы в

панике. А дети, которые вернулись из эвакуации, над нами смеются.

Первый салют... Люди выбежали на улицу, а мы с мамой спрятались в яме.

Сидели там, пока не пришли соседи: "Вылезайте -- это не война, а праздник

Победы".

Как захотелось детских игрушек! Детства захотелось... Положим кусочек

кирпича и представляем, что это кукла. Или кто-то самый маленький изображал,

что он кукла. Если я сегодня увижу в песке цветные стеклышки, мне хочется их

поднять. Они мне и сейчас красивые.

Подросла я... И кто-то сказал: "Какая ты красивая. Как твоя мама". Я не

обрадовалась, я испугалась. Никогда не любила, когда мне говорили эти

слова...

"Все взялись за руки..."

Андрей Толстик -- 7 лет.

Сейчас -- кандидат экономических наук.

Был я маленький мальчик...

Маму помню... Она пекла самый вкусный хлеб в деревне, у нее были самые

красивые грядки на огороде. Самые большие георгины цвели у нас в палисаднике

и во дворе. Всем нам она вышила красивые сорочки -- отцу, двум старшим

братьям и мне. Вышивался воротничок. Красным, синим, зеленым крестиком...

Не помню, кто первый сказал мне, что маму расстреляли. Кто-то из

соседских женщин. Я прибежал домой. Говорят: "Ее расстреляли не в хате, а за

деревней". Отца нет -- отец в партизанах, братьев старших нет -- они в

партизанах, двоюродного брата нет -- он в партизанах. Пошел к соседу, деду

Карпу:

-- Маму убили. Надо привезти.

Запрягли корову (лошади у нас не было) и поехали. Возле леса дед Карп

меня оставил:

-- Ты тут постой. Мне, старому, не страшно, если убьют. А ты - пацан.

Жду. Мысли в голове разные, что я скажу отцу? Как я ему скажу, что маму

убили? Ну, и детское -- если я увижу маму мертвую, то она уже никогда не

будет живая. А если не увижу ее мертвую, то приду домой, и мама дома.

У мамы была прострелена автоматной очередью вся грудь. Полоса такая на

кофточке... И черная дырочка в виске... Мне хотелось, чтобы ей скорее

завязали белый платок, чтобы не видеть эту черную дырочку. Такое чувство,

что ей еще больно.

На воз не сел, шел рядом...

В деревне каждый день кого-нибудь хоронили... Запомнил, как хоронили

четырех партизан. Троих мужчин и девушку. Партизан хоронили часто, но первый

раз я видел, как хоронили женщину. Вырыли ей отдельную могилку... Она одна

лежала на траве под старой грушей... Старые женщины сидели рядом и долго

гладили ей руки...

-- Почему ее положили отдельно? -- спрашивал я.

-- Молодая... -- отвечали бабы.

Когда остался один, без родных, без родственников, я испугался. Как

быть? Привели меня в деревню Залесье к тетке Марфе. Детей своих у нее не

было, муж воевал на фронте. Сидим в погребе, прячемся. Она прижмет мою

голову к своей: "Сынок..."

Заболела тифом тетка Марфа. За нею заболел я. Меня забрала к себе бабка

Зенька. У нее два сына воевали на фронте. Ночью проснусь, она дремлет возле

меня на кровати: "Сынок..." Все из деревни убегут от немцев в лес, а бабка

Зенька -- возле меня. Ни разу не оставила: "Вместе, сынок, будем погибать".

После тифа долго не мог ходить. Ровная дорога -- иду, а чуть горка --

ноги подкашиваются. Уже ждали наших солдат. Женщины пошли в лес, набрать

земляники. Не было другого гостинца.

Солдаты шли уставшие. Бабка Зенька насыпала им в каски красную

землянику. Они все угощали меня. А я сидел на земле и не мог встать.

Возвратился из партизан отец. Он знал, что я больной, и принес мне

кусочек хлеба и кусочек сала, с палец толщиной. Сало и хлеб пахли махоркой.

Все пахло отцом.

Слово "Победа!" услышали, когда собирали на лугу щавель. Все дети

взялись за руки и так бежали к деревне...