- •"Он оглянуться боялся..."
- •"Моя первая и последняя сигарета..."
- •"Бабушка молилась... Она просила, чтобы моя душа вернулась..."
- •"Они лежали на углях розовые..."
- •"А я все равно хочу маму..."
- •"Такие красивые немецкие игрушки..."
- •"Одна горсть соли... Все, что осталось от нашего дома..."
- •"И поцеловала в учебнике все портреты..."
- •"Я их руками собирала... Они белые-белые..."
- •"Жить хочу! Жить хочу!.."
- •"Через петельку для пуговицы..."
- •"Только мамин крик слышала..."
- •"Мы играли, а солдаты плакали..."
- •"На кладбище покойники лежали наверху... Как будто еще раз убитые..."
- •"И понял -- это отец... У меня дрожали коленки..."
- •"Закрой глаза, сынок... Не смотри..."
- •"Братик плачет, потому что его не было, когда был папа..."
- •"Первой пришла эта девочка..."
- •"Просим: можно облизать?.."
- •"Домик, не гори! Домик, не гори!.."
- •"Она пришла в белом халате, как мама..."
- •"Тетенька, возьмите меня на колени..."
- •"...И стала качать, как куклу"
- •"Мне уже букварь купили..."
- •"...И не женихи, и не солдаты"
- •"Хотя бы один сыночек остался..."
- •"Слезы рукавом вытирает..."
- •"Он висел на веревочке, как ребенок..."
- •"Теперь будете мои дети..."
- •"Мы целовали им руки..."
- •"Я смотрела на них глазами маленькой девочки..."
- •"Мама наша не улыбалась..."
- •"Не могла привыкнуть к своему имени..."
- •"Гимнастерка у него была мокрая..."
- •"Как будто она ему дочь спасла..."
- •"А почему я такой маленький?.."
- •"Их тянуло на человеческий запах..."
- •"Зачем они стреляли в лицо? Моя мама была такая красивая..."
- •"Ты просишь, чтобы я тебя пристрелил..."
- •"А на мне даже косыночки нет..."
- •"Играть на улице не с кем..."
- •"Она открыла окно... И отдала листочки ветру..."
- •"Ройте здесь..."
- •"Дедушку похоронили под окном...
- •"...Еще лопатками похлопали, чтобы было красиво"
- •"Куплю себе платье с бантиком..."
- •"Как умер, если сегодня не стреляли?.."
- •"Потому что мы -- девочки, а он -- мальчик..."
- •"Ты мне не брат, если играешь с немецкими мальчишками..."
- •"Мы даже забыли это слово..."
- •"Вам надо ехать на фронт, а вы влюбились в мою маму..."
- •"В последние минуты они выкрикивали свои имена..."
- •"Все вчетвером впряглись мы в эти саночки..."
- •"Эти два мальчика стали легонькие, как воробьи..."
- •"Стеснялся, что ботинки у меня девчоночьи..."
- •"Я кричала и кричала... Не могла остановиться..."
- •"Все взялись за руки..."
- •"Мы даже не знали, как хоронят... А тут откуда-то вспомнили..."
- •"Собрал в корзинку..."
- •"Котят они вынесли из хаты..."
- •"Запомни: Мариуполь, парковая, 6..."
- •"Я слышала, как у него остановилось сердце..."
- •"Убежал на фронт за сестрой, старшим сержантом Верой Редькиной..."
- •"В ту сторону, откуда восходит солнце..."
- •"Белая рубашка в темноте далеко светится...
- •"На чистый пол, который я только вымыла..."
- •"А смотрел ли на это Бог? и что он думал..."
- •"А белый свет -- ненаглядный..."
- •"Приносили длинные узкие конфеты... Похожие на карандаши..."
- •"Сундучок был как раз ему по росту..."
- •"Боялась увидеть этот сон..."
- •"Я хотела быть одна у мамы... И чтобы мама меня баловала..."
- •"А они не тонули, как мячики..."
- •"Запомнил синее-синее небо... И наши самолеты в этом небе..."
- •"Как спелые тыквы..."
- •"Мы ели... Парк"
- •"Кто будет плакать, того будем стрелять..."
- •"Мамочка и папочка - золотые слова..."
- •"Принесли ее по кусочку..."
- •"У нас как раз вывелись цыплята... Я боялся, что их убьют..."
- •"Король крестовый.. Король бубновый..."
- •"Большая семейная фотография..."
- •"Так я вам хоть бульбочки в карман насыплю"
- •"Он дал мне кубанку с красной ленточкой..."
- •"И стреляю вверх..."
- •"В первый класс мама носила меня на руках..."
- •"Собака миленькая, прости... Собака миленькая, прости..."
- •"А она убегала: "Это не моя дочь! Не моя-а-а!.."
- •"Разве мы - дети? Мы были мужчинами и женщинами..."
- •"Не отдавай чужому дяде папин костюм..."
- •"Ночью я плакала: где моя веселая мама?.."
- •"Он не дает мне улететь..."
- •"Всем хотелось поцеловать слово "победа"..."
- •"В рубашке из отцовской гимнастерки..."
- •"Украсила я ее красными гвоздиками..."
- •"Я долго ждал нашего папку... Всю мою жизнь..."
- •"У той черты... У того края..."
"Я долго ждал нашего папку... Всю мою жизнь..."
Арсений Гутин -- 1941 года рождения.
Сейчас -- электрик.
В День Победы мне исполнилось четыре года...
С утра я стал всем говорить, что мне уже пять лет. Не пятый год, а пять
лет. Хотел быть большим. Папа вернется с войны, а я уже большой.
Председатель в этот день созвал женщин: "Победа!" Поцеловал всех.
Каждую. Я был с мамой... Радовался. А мама плакала.
Собрались все дети... За деревней колеса резиновые от немецких машин
подожгли. Кричали: "Ура! Ур-ра! Победа!" Били в немецкие каски, которые
перед этим насобирали в лесу. Били, как в барабаны.
Жили мы в землянке... Я прибежал в землянку... Мама плачет. Я не
понимал, почему она плачет, а не радуется в такой день.
Начался дождь, я сломал прутик и мерил лужи возле нашей землянки.
-- Что ты делаешь? -- спрашивали меня.
-- Меряю -- глубокая ли ямка? А то папка будет идти к нам и провалится.
Соседи плачут, и мама плачет. Я же не понимал, что это такое "пропал
без вести".
Я долго ждал папку. Всю мою жизнь...
"У той черты... У того края..."
Валя Бринская -- 12 лет.
Сейчас -- инженер.
Куклы... Самые красивые... Они всегда мне напоминают о войне...
Пока папа был жив, пока мама была жива, мы о войне не рассказывали.
Теперь, когда их нет, я часто думаю, как хорошо, когда в доме есть старики.
Когда они живы -- мы еще дети... Даже после войны мы еще дети...
Папа наш был военный. Жили мы под Белостоком. Война началась для нас с
первого часа, с первых минут. Сквозь сон слышу какой-то гул, словно раскаты
грома, но какого-то непривычного, непрерывного. Просыпаюсь и бегу к окну --
над казармами в местечке Граево, куда мы с сестрой ходили в школу, горит
небо.
-- Папа, это гроза?
Папа сказал:
-- Отойди от окна, это -- война.
Мама собирает ему походный чемодан. По тревоге отца поднимали часто.
Как будто ничего необычного... Мне хотелось спать... Бухнула в кровать,
потому что ничего не поняла. Легли с сестрой поздно -- ходили в кино. В ту
довоенную пору "ходить в кино" было совсем не то, что сейчас. Фильмы
привозили только перед выходным днем, и их было немного: "Мы из Кронштадта",
"Чапаев", "Если завтра война", "Веселые ребята". Просмотр организовывали в
красноармейской столовой. Мы, ребятня, не пропускали ни одного показа и
знали все фильмы наизусть. Даже подсказывали артистам на экране или забегали
вперед, перебивая их. Электричества ни в селе, ни в части не было, кино
"крутили" с помощью движка. Затрещит движок -- бросаем все и бежим занимать
места у экрана, а другой раз и табуретки с собой тащим.
Шли фильмы долго: закончится часть, все терпеливо ждут, когда
киномеханик перемотает очередную бобину. Хорошо, когда лента новая, а если
старая, то она постоянно рвется, -- пока ее заклеют, пока подсохнет. А то и
загорится лента -- еще хуже. Совсем гиблое дело, когда движок заглохнет.
Часто бывало, что фильм не успевали до конца досмотреть. Раздавалась
команда:
-- Первая рота -- на выход! Вторая рота -- на построение!
А если поднимали по тревоге, то и киномеханик убегал. Когда перерывы
между частями слишком затягивались, терпение у зрителей лопалось и
начиналось волнение, свист, крики, сестра залезала на стол и объявляла:
"Открываем концерт". Сама она страшно любила, как тогда говорили,
декламировать. Текст не всегда знала твердо, но на стол залезала без страха.
Это у нее осталось с детсадовских времен, когда мы жили в военном
гарнизоне под Гомелем. После стихов мы с ней пели, на "бис" нас вызывали с
песней "Броня крепка и танки наши быстры". Стекла в столовой дрожали, когда
бойцы подхватывали припев:
Гремя огнем, сверкая блеском стали,
Пойдут машины в яростный поход...
Так вот, двадцать первого июня сорок первого года... За ночь до
войны... В десятый, наверное, раз мы смотрели фильм "Если завтра война".
После кино долго не расходились, и загнал нас домой отец: "Спать вы сегодня
будете? Завтра -- выходной".
...Окончательно я проснулась, когда раздался рядом взрыв и из окна на
кухне посыпались стекла. Мама закутывала в одеяльце полусонного братика
Толика. Сестра уже одета, папы дома нет.
-- Девочки, -- торопит мама, -- скорее. На границе -- провокация...
Мы бежим к лесу: мама задыхается, у нее на руках братик, нам она его не
отдает и все время повторяет:
-- Девочки, не отставайте... Девочки, пригнитесь...
Почему-то мне запомнилось, что очень сильно било в глаза солнце. Было
ясно-ясно. Пели птицы. И этот пронизывающий гул самолетов...
Я дрожала, а потом мне стало стыдно, что я дрожу. Я всегда хотела
подражать мужественным героям из книги Аркадия Гайдара "Тимур и его
команда", а тут вдруг дрожу. Взяла братика на руки, стала его качать и даже
напевать "И девчонка молодая..." Была такая "любовная" песня в фильме
"Вратарь". Ее часто пела мама, и она очень "хорошо ложилась" на мое
тогдашнее настроение и состояние. Я была... влюблена! Не знаю, как там по
науке, по книгам о психологии подростка, но ходила я постоянно влюбленной.
Было время, когда мне нравилось сразу несколько мальчиков. Но в данный
момент нравился один -- Витя из граевского гарнизона, он учился в шестом
классе. А этот шестой класс был с нашим пятым в одной комнате. Первый ряд
парт -- пятый класс, второй ряд -- шестой класс. Не представляю, как учителя
умудрялись проводить уроки. Мне было не до уроков. Как я себе шею не
свернула, пяля глаза на Витю!
Мне нравилось в нем все: и то, что он маленького роста (под стать мне),
и то, что у него голубые-голубые глаза (как у моего папы), и то, что он был
очень начитанный (не то что Алька Поддубняк, который больно "щелбаны" давал
и которому нравилась я). Особенно он любил Жюля Верна! Как и я. В
красноармейской библиотеке было его полное собрание, и я все прочитала еще в
третьем классе...
Не помню, сколько мы просидели в лесу... Не слышно стало взрывов.
Наступила тишина. Женщины облегченно вздохнули: "Отбили наши". Но тут...
Среди этой тишины... Вдруг послышался гул летящих самолетов... Мы выскочили
на дорогу. Самолеты летели в сторону границы: "Ур-ра!" Но что-то "не наше"
было в этих самолетах: крылья не наши и гудели не по-нашему. Это были
немецкие бомбардировщики, они летели крыло в крыло, медленно и тяжело.
Казалось, что от них на небе нет просвета. Мы начали считать, сбились. Уже
позднее, в хронике военных лет, я видела эти самолеты, но впечатление не
такое. Съемки делали на уровне самолетов. А когда на них смотришь снизу,
сквозь гущу деревьев, да еще глазами подростка, -- жуткое зрелище. Мне потом
часто снились эти самолеты. Но сон был с "продолжением" -- все это железное
небо медленно падало на меня и давило, давило, давило. Просыпалась я в
холодном поту, и снова начинал бить озноб. Ужас!
Кто-то сказал, что разбомбили мост. Мы испугались: а как же папа? Папа
не переплывет, он не умеет плавать.
Сейчас не могу сказать точно... Но помнится мне, что папа прибежал к
нам: "Вас эвакуируют на машине". Передал маме толстый альбом с фотографиями
и теплое ватное одеяло: "Укутай детей, продует". Взяли с собой только это.
Так спешили. Ни документов, ни паспорта, ни копейки денег. У нас с собой
была еще кастрюля котлет, которую мама приготовила на выходной день, и
ботиночки брата. А сестра (о чудо!) схватила в последнюю минуту какой-то
пакет, там оказалось мамино крепдешиновое платье и туфли. Каким-то образом.
Случайно. Может быть, они с папой хотели на выходные поехать в гости?
Вспомнить никто уже не мог. Мирная жизнь исчезла мгновенно, отступила на
далекий план.
Так мы эвакуировались...
До станции доехали быстро, а на станции сидели долго. Все дрожало и
гремело. Погас свет. Стали жечь бумагу, газеты. Нашелся фонарь. От его света
громадные тени сидящих людей -- по стенам, по потолку. Они то застывали, то
двигались. И вот тут мое воображение разыгралось: немцы в крепости, наши в
плену. Я решила попробовать -- выдержу пытки или нет. Засунула пальцы между
ящиков и придавила. Взвыла от боли. Мама испугалась:
-- Что с тобой, доченька?
-- Я боюсь, что не выдержку пыток на допросе.
-- Что ты, дурочка, какой допрос? Наши немцев не пропустят...
Она гладила меня по голове, целовала в макушку.
Эшелон шел все время под бомбами. Только начинают бомбить, мама ложится
на нас: "Если убьют, то вместе. Или меня одну..." Первый убитый, которого я
увидела, был маленький мальчик. Он лежал и смотрел вверх, а я его будила....
Будила... Я не могла понять, что он неживой. У меня был кусочек сахара, я
давала ему этот кусочек сахара, чтобы он только встал. А он не вставал...
Бомбят, а сестра шепчет мне: "Перестанут бомбить, и я буду слушаться
маму. Всегда буду ее слушаться". И действительно, после войны Тома была
очень послушной. Мама нам вспоминала, что до войны звала ее сорванцом. А наш
маленький Толик... Он до войны уже хорошо ходил, хорошо говорил. А тут он
перестал говорить, он все время хватался за голову.
Я видела, как поседела моя сестра. У нее длинные-длинные черные волосы,
они побелели. За несколько дней... За одну ночь...
Состав тронулся. А где Тамара? В вагоне ее нет. Смотрим, а Тамара бежит
за вагоном с букетом васильков. Там было большое поле, пшеница выше нашего
роста, а в ней васильки. Ее лицо... До сих пор то ее лицо у меня перед
глазами. Черные глазенки раскрыты широко, бежит и молчит. Даже "мама" не
кричит. Бежит и молчит.
Мама обезумела... Она рвется выскочить из поезда на ходу... Я держу
Толика, и обе кричим. И здесь появился солдат... Он оттолкнул маму от двери,
выпрыгнул, догнал Томку и с размаху швырнул ее в вагон. Утром мы увидели,
что она белая. Несколько дней ей ничего не говорили, прятали наше зеркало,
пока она случайно не заглянула в чужое и заплакала:
-- Мама, я уже бабушка?
Мама ее успокаивала:
-- Обстрижем, снова вырастут черные.
После этого случая мама сказала:
-- Все. Никуда из вагона. Убьют так убьют. Останемся живы, значит,
судьба!
Когда кричали: "Самолеты! Всем выходить из вагонов!" -- она запихивала
нас под матрацы, а тем, кто выгонял ее из вагона, говорила:
-- Дети убежали, а я идти не могу.
Надо сказать, что мама часто употребляла это загадочное слово "судьба".
Я все допытывалась у нее:
-- Что такое судьба? Это -- Бог?
-- Нет, не Бог. В Бога я не верю. Судьба -- это линия жизни, --
отвечала мама. -- Я всегда, дети, верила в вашу судьбу.
Под бомбежкой мне было страшно... Жутко страшно. Потом уже, в Сибири, я
себя ненавидела за трусость. Случайно, краешком глаза прочитала мамино
письмо... Она писала папе. Мы тоже сочиняли первые в своей жизни письма, и я
решила подсмотреть, что пишет мама. А мама как раз писала, что Тамара
молчит, когда бомбят, а Валя плачет и боится. И для меня этого было
достаточно. Когда весной сорок четвертого к нам приехал папа, я не могла на
него глаз поднять -- мне было стыдно. Ужас! Но о встрече с папой потом. До
нее еще далеко...
Вспоминаю ночной налет... Обычно ночью налетов не было, и поезд шел
быстро. А здесь налет. Сильный налет... Пули барабанят по крыше вагона. Рев
самолетов. Светящиеся полосы от летящих пуль... От осколков... Рядом со мной
убивает женщину. Это я потом понимаю, что она убита... Но она не падает.
Упасть некуда, потому что вагон набит людьми. Женщина стоит между нами и
хрипит, ее кровь заливает мне лицо, теплая, липкая. И вот уже моя майка и
трусики мокрые от крови. Когда мама закричала, дотронувшись до меня рукой:
-- Валя, тебя убили? -- я ничего не могла ответить.
После этого у меня наступил какой-то перелом. Я знаю, что после
этого... Да... Я перестала дрожать. Мне уже все равно было... Ни страшно, ни
больно, ни жалко. Было какое-то отупение, безразличие.
Помню, что до Урала мы сразу не доехали. На какое-то время остановились
в селе Баланда Саратовской области. Привезли нас туда вечером, мы уснули.
Утром, в шесть утра, пастух щелкнул кнутом, и все женщины вскочили, схватили
своих детей и с воплем выбежали на улицу: "Бомбежка..." Кричали, пока не
пришел председатель и не сказал, что это пастух гнал коров. Тогда все
опомнились...
Начинал гудеть элеватор, пугался и дрожал наш Толик. Он ни на секунду
никого от себя не отпускал, только когда заснет, можно было выйти без него
на улицу. Мама пошла с нами в военкомат, чтобы узнать об отце, попросить
помощи. Военком у нее спрашивает:
-- Покажите мне документы, что ваш муж командир Красной Армии.
Документов у нас не было, была только папина фотокарточка, папа на ней
в военной форме. Он взял ее и сомневается:
-- А может, это не ваш муж. Как вы докажете?
Толик увидел, что он держит карточку, не отдает:
-- Отдай папу...
Военком рассмеялся:
-- Ну, этому "документу" я не могу не верить.
Сестра ходила пегая, мама остригла ей волосы. Каждое утро все
проверяли: какие будут новые: черные или седые? Брат успокаивал: "Не пачь,
Тома... Не пачь, Тома..." Волосы все равно выросли белые. Мальчишки ее
дразнили. Задразнивали. Она никогда не снимала платка, даже на уроках.
Пришли из школы. Дома нет Толика.
-- Где Толик? -- побежали на работу к маме.
-- Толик в больнице.
...Несем с сестрой по улице голубой венок... Из подснежников... И
матросский костюм брата. С нами идет мама, она сказала, что Толик умер.
Возле морга мама стала и зайти туда не может. Не решается. Я зашла одна и
сразу узнала Толика -- он лежал голенький. У меня ни одной слезинки, я -
деревянная.
Папино письмо догнало нас в Сибири. Мама всю ночь плакала, как написать
папе, что сын умер. Утром мы все втроем отнесли на почту телеграмму:
"Девочки живы. Тома поседела". И папа догадался, что Толика нет. У меня была
подруга, отец ее погиб, и я всегда в конце своего письма приписывала, она
просила: "Папа, привет тебе от меня и от подруги Леры". Всем хотелось иметь
папу.
Вскоре от папы пришло письмо. Он писал. что долго был с особым заданием
в тылу и заболел. В госпитале ему сказали, что вылечить его может только
семья: он увидит родных и ему станет легче.
Папу ждали несколько недель. Мама достала из чемодана наше заветное...
крепдешиновое платье и туфли. У нас был уговор -- не продавать это платье и
туфли, как бы ни было трудно. Из суеверия. Боялись: если мы их продадим, то
папа не вернется.
Слышу через окно папин голос и не могу поверить: неужели это папа? Не
верилось, что я могу увидеть папу, мы привыкли его ждать. Для нас давно папа
был тем, кого надо ждать и только ждать. В школе в тот день сорвались
занятия -- все пришли посмотреть на нашего папу. Это был первый папа,
который приехал с войны. Еще два дня мы с сестрой не занимались, к нам без
конца подходили, расспрашивали, писали записочки: "Какой папа?.." А папа у
нас особенный -- кавалер ордена Ленина, Герой Советского Союза -- Антон
Петрович Бринский...
Папа, как когда-то наш Толик, не хотел быть один. Не мог. Ему было
плохо одному. Он всюду таскал меня за собой. Однажды я услышала... Он
рассказывал кому-то, как партизаны подошли к деревне и увидели много свежей,
вскопанной земли... Остановились... Стоят на ней...
А через поле бежит мальчик и кричит, что тут расстреляли их деревню и
закопали... Всех людей...
Папа оглянулся, видит -- я падаю. Больше он никогда при нас о войне не
рассказывал...
...Мы говорили о войне мало. Папа с мамой были убеждены, что такой
страшной войны больше никогда не будет. Они долго в это верили. У нас с
сестрой единственное, что осталось от войны, -- покупали куклы. Я не знаю,
почему. Оттого, наверное, что нам не хватило детства. Детской радости.
Особенно страдала сестра, она была младше. Училась я в институте, сестра
знала, лучший подарок для меня -- кукла. У сестры родилась дочь, я приехала
к ним:
-- Что тебе подарить?
-- Куклу...
-- Я спрашиваю, что тебе подарить, а не твоей девочке.
-- Я отвечаю -- подари мне куклу.
Росли наши дети -- мы дарили им куклы. Мы всем дарили куклы, всем нашим
знакомым.
Первой не стало нашей изумительной мамы, потом не стало нашего папы. Мы
ощутили, сразу почувствовали, что мы - последние. У той черты... У того
края... Мы - последние свидетели. Наше время кончается. Мы должны
говорить...
Мы думали, что наши слова будут последними...
