Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Alexievich_Svetlana_Poslednie_svideteli_solo_dl...doc
Скачиваний:
1
Добавлен:
01.05.2025
Размер:
1 Мб
Скачать
☆

"Я долго ждал нашего папку... Всю мою жизнь..."

Арсений Гутин -- 1941 года рождения.

Сейчас -- электрик.

В День Победы мне исполнилось четыре года...

С утра я стал всем говорить, что мне уже пять лет. Не пятый год, а пять

лет. Хотел быть большим. Папа вернется с войны, а я уже большой.

Председатель в этот день созвал женщин: "Победа!" Поцеловал всех.

Каждую. Я был с мамой... Радовался. А мама плакала.

Собрались все дети... За деревней колеса резиновые от немецких машин

подожгли. Кричали: "Ура! Ур-ра! Победа!" Били в немецкие каски, которые

перед этим насобирали в лесу. Били, как в барабаны.

Жили мы в землянке... Я прибежал в землянку... Мама плачет. Я не

понимал, почему она плачет, а не радуется в такой день.

Начался дождь, я сломал прутик и мерил лужи возле нашей землянки.

-- Что ты делаешь? -- спрашивали меня.

-- Меряю -- глубокая ли ямка? А то папка будет идти к нам и провалится.

Соседи плачут, и мама плачет. Я же не понимал, что это такое "пропал

без вести".

Я долго ждал папку. Всю мою жизнь...

"У той черты... У того края..."

Валя Бринская -- 12 лет.

Сейчас -- инженер.

Куклы... Самые красивые... Они всегда мне напоминают о войне...

Пока папа был жив, пока мама была жива, мы о войне не рассказывали.

Теперь, когда их нет, я часто думаю, как хорошо, когда в доме есть старики.

Когда они живы -- мы еще дети... Даже после войны мы еще дети...

Папа наш был военный. Жили мы под Белостоком. Война началась для нас с

первого часа, с первых минут. Сквозь сон слышу какой-то гул, словно раскаты

грома, но какого-то непривычного, непрерывного. Просыпаюсь и бегу к окну --

над казармами в местечке Граево, куда мы с сестрой ходили в школу, горит

небо.

-- Папа, это гроза?

Папа сказал:

-- Отойди от окна, это -- война.

Мама собирает ему походный чемодан. По тревоге отца поднимали часто.

Как будто ничего необычного... Мне хотелось спать... Бухнула в кровать,

потому что ничего не поняла. Легли с сестрой поздно -- ходили в кино. В ту

довоенную пору "ходить в кино" было совсем не то, что сейчас. Фильмы

привозили только перед выходным днем, и их было немного: "Мы из Кронштадта",

"Чапаев", "Если завтра война", "Веселые ребята". Просмотр организовывали в

красноармейской столовой. Мы, ребятня, не пропускали ни одного показа и

знали все фильмы наизусть. Даже подсказывали артистам на экране или забегали

вперед, перебивая их. Электричества ни в селе, ни в части не было, кино

"крутили" с помощью движка. Затрещит движок -- бросаем все и бежим занимать

места у экрана, а другой раз и табуретки с собой тащим.

Шли фильмы долго: закончится часть, все терпеливо ждут, когда

киномеханик перемотает очередную бобину. Хорошо, когда лента новая, а если

старая, то она постоянно рвется, -- пока ее заклеют, пока подсохнет. А то и

загорится лента -- еще хуже. Совсем гиблое дело, когда движок заглохнет.

Часто бывало, что фильм не успевали до конца досмотреть. Раздавалась

команда:

-- Первая рота -- на выход! Вторая рота -- на построение!

А если поднимали по тревоге, то и киномеханик убегал. Когда перерывы

между частями слишком затягивались, терпение у зрителей лопалось и

начиналось волнение, свист, крики, сестра залезала на стол и объявляла:

"Открываем концерт". Сама она страшно любила, как тогда говорили,

декламировать. Текст не всегда знала твердо, но на стол залезала без страха.

Это у нее осталось с детсадовских времен, когда мы жили в военном

гарнизоне под Гомелем. После стихов мы с ней пели, на "бис" нас вызывали с

песней "Броня крепка и танки наши быстры". Стекла в столовой дрожали, когда

бойцы подхватывали припев:

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход...

Так вот, двадцать первого июня сорок первого года... За ночь до

войны... В десятый, наверное, раз мы смотрели фильм "Если завтра война".

После кино долго не расходились, и загнал нас домой отец: "Спать вы сегодня

будете? Завтра -- выходной".

...Окончательно я проснулась, когда раздался рядом взрыв и из окна на

кухне посыпались стекла. Мама закутывала в одеяльце полусонного братика

Толика. Сестра уже одета, папы дома нет.

-- Девочки, -- торопит мама, -- скорее. На границе -- провокация...

Мы бежим к лесу: мама задыхается, у нее на руках братик, нам она его не

отдает и все время повторяет:

-- Девочки, не отставайте... Девочки, пригнитесь...

Почему-то мне запомнилось, что очень сильно било в глаза солнце. Было

ясно-ясно. Пели птицы. И этот пронизывающий гул самолетов...

Я дрожала, а потом мне стало стыдно, что я дрожу. Я всегда хотела

подражать мужественным героям из книги Аркадия Гайдара "Тимур и его

команда", а тут вдруг дрожу. Взяла братика на руки, стала его качать и даже

напевать "И девчонка молодая..." Была такая "любовная" песня в фильме

"Вратарь". Ее часто пела мама, и она очень "хорошо ложилась" на мое

тогдашнее настроение и состояние. Я была... влюблена! Не знаю, как там по

науке, по книгам о психологии подростка, но ходила я постоянно влюбленной.

Было время, когда мне нравилось сразу несколько мальчиков. Но в данный

момент нравился один -- Витя из граевского гарнизона, он учился в шестом

классе. А этот шестой класс был с нашим пятым в одной комнате. Первый ряд

парт -- пятый класс, второй ряд -- шестой класс. Не представляю, как учителя

умудрялись проводить уроки. Мне было не до уроков. Как я себе шею не

свернула, пяля глаза на Витю!

Мне нравилось в нем все: и то, что он маленького роста (под стать мне),

и то, что у него голубые-голубые глаза (как у моего папы), и то, что он был

очень начитанный (не то что Алька Поддубняк, который больно "щелбаны" давал

и которому нравилась я). Особенно он любил Жюля Верна! Как и я. В

красноармейской библиотеке было его полное собрание, и я все прочитала еще в

третьем классе...

Не помню, сколько мы просидели в лесу... Не слышно стало взрывов.

Наступила тишина. Женщины облегченно вздохнули: "Отбили наши". Но тут...

Среди этой тишины... Вдруг послышался гул летящих самолетов... Мы выскочили

на дорогу. Самолеты летели в сторону границы: "Ур-ра!" Но что-то "не наше"

было в этих самолетах: крылья не наши и гудели не по-нашему. Это были

немецкие бомбардировщики, они летели крыло в крыло, медленно и тяжело.

Казалось, что от них на небе нет просвета. Мы начали считать, сбились. Уже

позднее, в хронике военных лет, я видела эти самолеты, но впечатление не

такое. Съемки делали на уровне самолетов. А когда на них смотришь снизу,

сквозь гущу деревьев, да еще глазами подростка, -- жуткое зрелище. Мне потом

часто снились эти самолеты. Но сон был с "продолжением" -- все это железное

небо медленно падало на меня и давило, давило, давило. Просыпалась я в

холодном поту, и снова начинал бить озноб. Ужас!

Кто-то сказал, что разбомбили мост. Мы испугались: а как же папа? Папа

не переплывет, он не умеет плавать.

Сейчас не могу сказать точно... Но помнится мне, что папа прибежал к

нам: "Вас эвакуируют на машине". Передал маме толстый альбом с фотографиями

и теплое ватное одеяло: "Укутай детей, продует". Взяли с собой только это.

Так спешили. Ни документов, ни паспорта, ни копейки денег. У нас с собой

была еще кастрюля котлет, которую мама приготовила на выходной день, и

ботиночки брата. А сестра (о чудо!) схватила в последнюю минуту какой-то

пакет, там оказалось мамино крепдешиновое платье и туфли. Каким-то образом.

Случайно. Может быть, они с папой хотели на выходные поехать в гости?

Вспомнить никто уже не мог. Мирная жизнь исчезла мгновенно, отступила на

далекий план.

Так мы эвакуировались...

До станции доехали быстро, а на станции сидели долго. Все дрожало и

гремело. Погас свет. Стали жечь бумагу, газеты. Нашелся фонарь. От его света

громадные тени сидящих людей -- по стенам, по потолку. Они то застывали, то

двигались. И вот тут мое воображение разыгралось: немцы в крепости, наши в

плену. Я решила попробовать -- выдержу пытки или нет. Засунула пальцы между

ящиков и придавила. Взвыла от боли. Мама испугалась:

-- Что с тобой, доченька?

-- Я боюсь, что не выдержку пыток на допросе.

-- Что ты, дурочка, какой допрос? Наши немцев не пропустят...

Она гладила меня по голове, целовала в макушку.

Эшелон шел все время под бомбами. Только начинают бомбить, мама ложится

на нас: "Если убьют, то вместе. Или меня одну..." Первый убитый, которого я

увидела, был маленький мальчик. Он лежал и смотрел вверх, а я его будила....

Будила... Я не могла понять, что он неживой. У меня был кусочек сахара, я

давала ему этот кусочек сахара, чтобы он только встал. А он не вставал...

Бомбят, а сестра шепчет мне: "Перестанут бомбить, и я буду слушаться

маму. Всегда буду ее слушаться". И действительно, после войны Тома была

очень послушной. Мама нам вспоминала, что до войны звала ее сорванцом. А наш

маленький Толик... Он до войны уже хорошо ходил, хорошо говорил. А тут он

перестал говорить, он все время хватался за голову.

Я видела, как поседела моя сестра. У нее длинные-длинные черные волосы,

они побелели. За несколько дней... За одну ночь...

Состав тронулся. А где Тамара? В вагоне ее нет. Смотрим, а Тамара бежит

за вагоном с букетом васильков. Там было большое поле, пшеница выше нашего

роста, а в ней васильки. Ее лицо... До сих пор то ее лицо у меня перед

глазами. Черные глазенки раскрыты широко, бежит и молчит. Даже "мама" не

кричит. Бежит и молчит.

Мама обезумела... Она рвется выскочить из поезда на ходу... Я держу

Толика, и обе кричим. И здесь появился солдат... Он оттолкнул маму от двери,

выпрыгнул, догнал Томку и с размаху швырнул ее в вагон. Утром мы увидели,

что она белая. Несколько дней ей ничего не говорили, прятали наше зеркало,

пока она случайно не заглянула в чужое и заплакала:

-- Мама, я уже бабушка?

Мама ее успокаивала:

-- Обстрижем, снова вырастут черные.

После этого случая мама сказала:

-- Все. Никуда из вагона. Убьют так убьют. Останемся живы, значит,

судьба!

Когда кричали: "Самолеты! Всем выходить из вагонов!" -- она запихивала

нас под матрацы, а тем, кто выгонял ее из вагона, говорила:

-- Дети убежали, а я идти не могу.

Надо сказать, что мама часто употребляла это загадочное слово "судьба".

Я все допытывалась у нее:

-- Что такое судьба? Это -- Бог?

-- Нет, не Бог. В Бога я не верю. Судьба -- это линия жизни, --

отвечала мама. -- Я всегда, дети, верила в вашу судьбу.

Под бомбежкой мне было страшно... Жутко страшно. Потом уже, в Сибири, я

себя ненавидела за трусость. Случайно, краешком глаза прочитала мамино

письмо... Она писала папе. Мы тоже сочиняли первые в своей жизни письма, и я

решила подсмотреть, что пишет мама. А мама как раз писала, что Тамара

молчит, когда бомбят, а Валя плачет и боится. И для меня этого было

достаточно. Когда весной сорок четвертого к нам приехал папа, я не могла на

него глаз поднять -- мне было стыдно. Ужас! Но о встрече с папой потом. До

нее еще далеко...

Вспоминаю ночной налет... Обычно ночью налетов не было, и поезд шел

быстро. А здесь налет. Сильный налет... Пули барабанят по крыше вагона. Рев

самолетов. Светящиеся полосы от летящих пуль... От осколков... Рядом со мной

убивает женщину. Это я потом понимаю, что она убита... Но она не падает.

Упасть некуда, потому что вагон набит людьми. Женщина стоит между нами и

хрипит, ее кровь заливает мне лицо, теплая, липкая. И вот уже моя майка и

трусики мокрые от крови. Когда мама закричала, дотронувшись до меня рукой:

-- Валя, тебя убили? -- я ничего не могла ответить.

После этого у меня наступил какой-то перелом. Я знаю, что после

этого... Да... Я перестала дрожать. Мне уже все равно было... Ни страшно, ни

больно, ни жалко. Было какое-то отупение, безразличие.

Помню, что до Урала мы сразу не доехали. На какое-то время остановились

в селе Баланда Саратовской области. Привезли нас туда вечером, мы уснули.

Утром, в шесть утра, пастух щелкнул кнутом, и все женщины вскочили, схватили

своих детей и с воплем выбежали на улицу: "Бомбежка..." Кричали, пока не

пришел председатель и не сказал, что это пастух гнал коров. Тогда все

опомнились...

Начинал гудеть элеватор, пугался и дрожал наш Толик. Он ни на секунду

никого от себя не отпускал, только когда заснет, можно было выйти без него

на улицу. Мама пошла с нами в военкомат, чтобы узнать об отце, попросить

помощи. Военком у нее спрашивает:

-- Покажите мне документы, что ваш муж командир Красной Армии.

Документов у нас не было, была только папина фотокарточка, папа на ней

в военной форме. Он взял ее и сомневается:

-- А может, это не ваш муж. Как вы докажете?

Толик увидел, что он держит карточку, не отдает:

-- Отдай папу...

Военком рассмеялся:

-- Ну, этому "документу" я не могу не верить.

Сестра ходила пегая, мама остригла ей волосы. Каждое утро все

проверяли: какие будут новые: черные или седые? Брат успокаивал: "Не пачь,

Тома... Не пачь, Тома..." Волосы все равно выросли белые. Мальчишки ее

дразнили. Задразнивали. Она никогда не снимала платка, даже на уроках.

Пришли из школы. Дома нет Толика.

-- Где Толик? -- побежали на работу к маме.

-- Толик в больнице.

...Несем с сестрой по улице голубой венок... Из подснежников... И

матросский костюм брата. С нами идет мама, она сказала, что Толик умер.

Возле морга мама стала и зайти туда не может. Не решается. Я зашла одна и

сразу узнала Толика -- он лежал голенький. У меня ни одной слезинки, я -

деревянная.

Папино письмо догнало нас в Сибири. Мама всю ночь плакала, как написать

папе, что сын умер. Утром мы все втроем отнесли на почту телеграмму:

"Девочки живы. Тома поседела". И папа догадался, что Толика нет. У меня была

подруга, отец ее погиб, и я всегда в конце своего письма приписывала, она

просила: "Папа, привет тебе от меня и от подруги Леры". Всем хотелось иметь

папу.

Вскоре от папы пришло письмо. Он писал. что долго был с особым заданием

в тылу и заболел. В госпитале ему сказали, что вылечить его может только

семья: он увидит родных и ему станет легче.

Папу ждали несколько недель. Мама достала из чемодана наше заветное...

крепдешиновое платье и туфли. У нас был уговор -- не продавать это платье и

туфли, как бы ни было трудно. Из суеверия. Боялись: если мы их продадим, то

папа не вернется.

Слышу через окно папин голос и не могу поверить: неужели это папа? Не

верилось, что я могу увидеть папу, мы привыкли его ждать. Для нас давно папа

был тем, кого надо ждать и только ждать. В школе в тот день сорвались

занятия -- все пришли посмотреть на нашего папу. Это был первый папа,

который приехал с войны. Еще два дня мы с сестрой не занимались, к нам без

конца подходили, расспрашивали, писали записочки: "Какой папа?.." А папа у

нас особенный -- кавалер ордена Ленина, Герой Советского Союза -- Антон

Петрович Бринский...

Папа, как когда-то наш Толик, не хотел быть один. Не мог. Ему было

плохо одному. Он всюду таскал меня за собой. Однажды я услышала... Он

рассказывал кому-то, как партизаны подошли к деревне и увидели много свежей,

вскопанной земли... Остановились... Стоят на ней...

А через поле бежит мальчик и кричит, что тут расстреляли их деревню и

закопали... Всех людей...

Папа оглянулся, видит -- я падаю. Больше он никогда при нас о войне не

рассказывал...

...Мы говорили о войне мало. Папа с мамой были убеждены, что такой

страшной войны больше никогда не будет. Они долго в это верили. У нас с

сестрой единственное, что осталось от войны, -- покупали куклы. Я не знаю,

почему. Оттого, наверное, что нам не хватило детства. Детской радости.

Особенно страдала сестра, она была младше. Училась я в институте, сестра

знала, лучший подарок для меня -- кукла. У сестры родилась дочь, я приехала

к ним:

-- Что тебе подарить?

-- Куклу...

-- Я спрашиваю, что тебе подарить, а не твоей девочке.

-- Я отвечаю -- подари мне куклу.

Росли наши дети -- мы дарили им куклы. Мы всем дарили куклы, всем нашим

знакомым.

Первой не стало нашей изумительной мамы, потом не стало нашего папы. Мы

ощутили, сразу почувствовали, что мы - последние. У той черты... У того

края... Мы - последние свидетели. Наше время кончается. Мы должны

говорить...

Мы думали, что наши слова будут последними...

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]