4. В землянке, занесенной снегом

Пробежав на лыжах верст пять, Лбов остановился. Он вытер рукавицей взмокший лоб и сел на сваленное и заметенное снегом дерево. Было почти совсем темно, снег стал матовым, а деревья слились в одну крепкую, черную тень. Лбов посмотрел на сумку, хотел открыть ее, но сумка была заперта, он вынул нож, собираясь ее надрезать, но раздумал, потому что в темноте можно было выронить что‑либо или растерять ее содержимое потом по дороге.

"Здорово, ‑ подумал он и вынул из кармана револьвер, захваченный у убитого стражника. ‑ Смит, ‑ решил он, ‑ ну и то ладно, пригодится". Он повернул несколько раз барабан, положил револьвер обратно, встал на лыжи и поехал дальше. В темноте ветки хлестали по лицу, и голову часто обсыпало мелкой снежной пылью, падающей со встряхиваемых кустов.

Часа через полтора он добрался до такой гущи, что огонек землянки вынырнул вдруг ‑ только перед самыми глазами.

Стольников был дома, он выскочил на двор и крикнул удивленно:

‑ Сашка! Откуда тебя в этакое время? Я думал, ты в Мотовилихе заночуешь.

‑ Было дело, ‑ коротко ответил Лбов и, подходя к сеням, спросил: ‑ А у нас кто еще?

‑ Двое из наших, Степан Бекмяшев и потом еще один ‑ Федор.

‑ Что за Федор? ‑ с удивлением спросил Лбов и наморщил лоб. Он был осторожен и не любил, когда к нему приходили новые незнакомые люди.

‑ Свой человек, заходи скорей, узнаешь.

Лбов вошел, не здороваясь, сел на лавку и, показывая пальцем на нового человека, спросил прямо у Степана:

‑ Он кто?

‑ Из питерской боевой организации, ‑ не менее прямо ответил Степан, да ты не думай ничего, шальная голова, мы ручаемся.

‑ Я не думаю, ‑ проговорил Лбов и, повернувшись к Федору, сказал коротко: ‑ Ну, говори!

Питерский товарищ с любопытством посмотрел на Лбова.

‑ К тебе скоро приедут еще четыре человека.

‑ Зачем они мне? ‑ И Лбов мотнул головой.

‑ Как зачем, вместе лучше! У вас будет тогда настоящая боевая группа...

‑ Группа, ‑ повторил Лбов и задумался, точно само это слово внушало ему некоторое подозрение. ‑ Как ты сказал ‑ боевая группа? А кто в ней будет?

‑ Два анархиста, один эсер и один социал‑демократ.

‑ Я не про то спрашиваю, я спрашиваю: ребята надежные?

‑ Посмотришь ‑ увидишь. Как у тебя насчет оружия?

‑ Плохо, ‑ ответил вместо Лбова Стольников, ‑ револьверов много, по Мотовилихе обыски повальные, ребята все сюда направляют на сохранение, а винтовок ‑ всего одна.

‑ Привезут, ‑ сказал Федор, ‑ нужны только деньги. Ты достань денег.

Лбов с минуту подумал, потом поднял сумку, раскрыл нож и провел им по коже. Целая пачка писем вывалилась на стол. Распечатали. Денег было около тысячи рублей. Триста Лбов тут же отдал Федору. Триста оставил себе, а остальные передал Степану.

‑ Это вам пока на подпольную, ‑ добавил он, ‑ будет с вас, ведь вам все равно на разговоры.

‑ Как на разговоры? ‑ И Федор удивленно переглянулся со Стольниковым и Степаном.

‑ А так, на разговоры, ‑ повторил Лбов. ‑ Я понимаю ‑ оружие покупать, бомбы; ты скажи, чтобы больше бомб привозили, беда как люблю бомбы ‑ на это я понимаю, а что зря языками трепаться. Да скажи, чтобы к маузеру мне патронов привезли, ‑ добавил он, опять срываясь на прежнюю мысль, ‑ побольше патронов, мне очень нужны хорошие патроны. ‑ Потом он помолчал и, точно принимая окончательно какое‑то решение, добавил: ‑ И хорошие ребята тоже нужны. Только такие, которым бы на все наплевать.

‑ Как наплевать? ‑ не понял его Федор.

‑ А так, в смысле жизни.

Вскипятили чай, а за чаем много говорили. Лбов оживился, его темные глубокие глаза заблестели и, крепко сжимая руку петербургского товарища, он сказал:

‑ Так пусть приезжают, пусть обязательно приезжают, мы тогда такое, такое устроим, что они дрожать будут, собаки.

Потом сел на лавку и спросил:

‑ У тебя книжки с собой нет?

‑ Есть, ‑ и Федор подал ему. ‑ На, читай пока.

‑ Я не могу сам, ‑ резко ответил Лбов и с досадой сжал губы. ‑ Учиться не у кого было, ‑ добавил он зло.

Он не любил, когда ему приходилось вспоминать о своей безграмотности. Это было его больное место.

‑ Я прочитаю, давай слушай, ребята! ‑ и Степан взял книгу.

Огонек лампы тускло дрожал в задавленной лесом, в заметенной снегом землянке. И три бородатых человека молча слушали четвертого, и из маленькой затрепанной книжки выпадали горячие готовые слова, выбегали горячими ручейками расплавленных строчек и жгли наморщенные лбы пропащих голов.

‑ Читай, читай, ‑ изредка говорил Лбов, когда Степан останавливался, чтобы передохнуть, ‑ начинай опять с прежней строчки.

‑ "...теперешнее правительство само порождает людей, которые в силу необходимости должны переступить закон. И правительство, с неслыханной жестокостью, плетьми и нагайками пытается взнуздать этих людей и тем самым еще больше ожесточает их и заставляет их решиться: или погибнуть, или попытаться разбить существующий строй..."

‑ Это про нас, ‑ перебил Лбов, ‑ это написано как раз про нас, которые жили, работали и которым некуда теперь идти. Для которых все дороги, кроме как в тюрьму, заперты до тех пор, пока будут эти самые тюрьмы. Давеча вот ты читал что‑то насчет цены...

‑ Ценности, ‑ поправил Федор.

‑ Насчет ценности. Это лишнее. А вот про это, про что ты читал, писать надо. И потом, достань мне, милый друг, где‑нибудь книжку, в которой написано, как самому делать бомбы.

‑ Хорошо, я пришлю, ‑ сказал питерец и с удивлением посмотрел на Лбова: сколько в нем энергии, неорганизованной воли и ненависти.

И питерский товарищ подумал, что хорошо бы частицу этой глубокой, сырой ненависти вселить в умы рабочих столицы; тех, которые, сдавленные жандармскими аксельбантами после проигранного восстания, начинают опускать головы и падать духом.

Они долго еще говорили.

В эту снежную, темную ночь долго трепыхался огонек в маленьком окошке лесной землянки, и в эту ночь выросла из сугробов заброшенная землянка, выросла и бросила вызов городу, застывшему над берегом Камы.

Но город усмехнулся в ответ сотнями огней. Был он закован в каменные стены, был он богат белым серебром винтовочных пуль и красной медью казачьих шашек.

Усмехнулся и не принял вызова город.