3. Становление новой литературы в первые послеоктябрьские годы. Поэзия Пролеткульта.

Пролеткульт появляется на авансцене литературного процесса в переломный момент, знаменуя собой конец модернизма и начало эпохи советской литературы. В революционную эпоху Пролеткульт сыграл роль некоего культурного буфера в процессе перехода от "буржуазной” культуры к "советской”.

Пролеткульт демонстрирует специфику дискурсивных практик переходной эпохи — эпохи между модернистской литературой и литературой соцреализма. Вырастая из утопической философии Богданова и большевистской практики и риторики, поэзия Пролеткульта 1917—1921 годов оказывается реализацией художественной системы постсимволизма. Она регулируется не только господствующими идеологическими установками эпохи, но и характерными для авангарда общими эстетическими чертами. Их родство обнаруживается прежде всего в отождествлении совокупности знаков с социофизическим бытием, по-разному реализующихся в различных подсистемах постсимволизма (для системы Пролеткульта в художественном знаке доминирующим становится референт, с которым полностью совпадает смысл). Поэзия Пролеткульта занимает периферийное положение в системе постсимволизма, но именно здесь начинается процесс, формирующий ядро новой системы — соцреализма, то есть вторжение идеологии в поэтику.

Пролеткульт возникает как литература, прагматическая функция в которой играет важную, почти определяющую роль. Агитационность именно здесь впервые получает права на существование в «большой» литературе (ср. позднее окна РОСТа Маяковского). Но она, как и тесно связанная с ней идеологизация, свойственна и литературе авангарда: например, Ренато Поджоли отмечает «политичность» и социальный характер культурных и художественных манифестаций авангарда (Poggioli 1968: 4, 6) . Социальная активность футуристов позволяет Р. Магвайру объединить их в одном ряду с Пролеткультом и «Октябрем»: «Некоторые новые писатели — деятели Пролеткульта, Октябристы, частично футуристы — во многом проделали то же самое, определяя задачу искусства как служение обществу и его стратегию как агитацию и пропаганду» (Maguire 1989: 77).

Перемещение в Пролеткульте акцента внутри художественного знака со смысла на содержание намечает дальнейший сдвиг в сторону соцреализма. Тем не менее базисная трансформация, лежащая в семиотической основе Пролеткульта и постсимволизма едина — это отождествление мира смыслов и социофизической действительности, хотя эти поэтические системы и реализуют различные ее возможности. «Исторический авангард опустошил трансцендентное в самых разных его ипостасях. Внешнее было иррелевантно для исторического авангарда. Знак содержит в себе свой референт, знак автореферентен (как это утверждалось в теории «самовитого слова» Хлебникова). Точно так же, но в обратном порядке: референт уже есть знак, уже эстетический феномен, как это предполагалось в конструктивистском дизайне или в лефовской «литературе факта» (Смирнов 1996: 24). Можно продолжить этот ряд: нет ничего, кроме референта, и Пролеткульт — пророк его.

Таким образом, эманацией авангарда является не только стоящий между ЛЕФом и Пролеткультом А. Гастев, как считает Ханс Гюнтер , но и сам Пролеткульт, располагающийся на культурной периферии (и такое же маргинальное положение занимающий в системе авангарда). Именно здесь, внутри авангарда, начинается прагматизация текстов, которая, как пишет Гюнтер, «деформирует и в конечном счете поглощает авангардную эстетику» (Гюнтер 2000б: 101).

С прагматической направленностью пролеткультовской поэзии была связана некоторая примитивность создающейся ими семантики, схожей с архаической и мифологической. Потенциал трансформационных возможностей поэтической системы Пролеткульта был, безусловно, очень невелик. Возможно, это связано с тем, что в ней фактически отсутствовала опора на отброшенную литературную систему и соответственно, связанные с этим собственно «поэтические» способы моделирования художественного смысла. Отбрасыванием «преемственности» они сразу сузили свои возможности, так как «реминисценции, воссоздающие образ отброшенной литературной системы, создают тот необходимый фон, в проекции на который текст может сделать ощутимым утверждаемый им новый художественный смысл» (Смирнов 1977: 27).

Оперирование со знаком, не имеющим других смыслов, кроме «естественного», привело пролеткультовцев к риторике устоявшихся формул, дальше которой они не могли пойти. Кроме того, в семиотической ситуации, когда на систему художественных смыслов переносятся признаки социофизической среды и искомыми делаются одни денотаты, «губительным» оказывается слияние поэтики и идеологии. Совершенно конкретно определяя для себя идеологию (безусловно идеологию классовую), пролеткультовцы изначально ограничили потенциал художественной системы. В той же семиотической ситуации футуризм и акмеизм оказались гораздо более вариативными, поскольку там денотаты не были заданы. Феноменальность Пролеткульта в том, что это — идеологизированный, т. е. художественно ограниченный авангард.

Пролетарская поэзия одновременно с постсимволизмом вводит в поэтический арсенал новые темы и новые понятия, до того воспринимавшиеся как «чуждые» поэзии. Смежность круга тем, например, футуризма и пролеткультовской поэзии очевидна. Ср., например, из манифеста Маринетти (актуального и в отношении русского футуризма): «Мы воспоем огромные толпы, движимые работой, удовольствием и бунтом; многоцветные и полифонические прибои революций в современных столицах; ночную вибрацию арсеналов и верфей, под их сильными электрическими лунами; прожорливые вокзалы, проглатывающие дымящихся змей; заводы, привешенные к облакам на канатах своего дыма; мосты, гимназическим прыжком бросившиеся на дьявольскую ножовую фабрику солнечных рек; авантюристские пакетботы, нюхающие горизонт; локомотивы с широкой грудью, которые топчутся на рельсах, как огромные стальные лошади, взнузданные длинными трубами; скользящий лет аэропланов, винт которых вьется, как хлопанье флагов, и аплодисменты толпы энтузиастов» (Цит. по: Мир Велимира Хлебникова 2000: 23).

В основе выдвижения новых тем (как и новых форм) лежит стремление постсимволизма к «выработке нового языка при отказе от старого» (Иванов 2000: 120), или, как считает И. П. Смирнов, исторический авангард «впервые осознал себя в роли критика искусства как такового, предприняв беспрецедентную попытку обновить не какую-то отдельную художественную систему, но систему эстетического мышления вообще» (Смирнов 2000: 118).

Это положение выливается в постулирование необходимости глобального пересоздания мира (и культуры) по новым правилам. В борьбе за право установления собственных новых норм для нового общества футуристы и Пролеткульт оказываются соперниками: «Эти две группы претендовали на роль единственных представителей пролетариата в культуре» (Jangfeldt 1972: 72).

Стратегия Пролеткульта в данной ситуации заключалась в стремлении вывести футуризм за грань легитимированного новой властью поля (обозначить его как «буржуазную литературу», «непонятную массам») и тем самым присвоить себе единственно легитимный статус «пролетарских писателей.

Вместе с тем с Пролеткульта начинается история русской советской литературы в том виде, в каком она господствовала в Советском Союзе на протяжении более полувека, и прежде всего с Пролеткульта начинается подчинение литературы идеологическому универсуму. Если принадлежность к постсимволизму обнаруживается прежде всего в семиотическом плане, то формирование признаков следующей системы, соцреализма, проявляется прежде всего на институциональном и идеологическом уровнях.

В революционное время с изменениями в социальном пространстве оказывается связана и перестановка в литературном поле. Иерархия литературы подвергается такому же переустройству, как и социальная иерархия. Поэзия будущих пролеткультовцев до 1917 года относится к единой парадигме рабочей поэзии, берущей начало еще в XIX веке. Но принципиальное же отличие двух этих систем — в их статусе в литературном поле. Если рабочая дореволюционная поэзия существовала на периферии культуры и не рассматривалась как собственно литературное явление, то поэзия Пролеткульта оказывается в ряду других литературных фактов — в связи с выполняемыми ею функциями в революционной культуре и может быть соотнесена с литературным рядом этой эпохи. Пролетарские поэты, до революции воспринимавшиеся в одной парадигме с поэтами крестьянскими, «самоучками» и т. д., теперь выходят на авансцену культуры — прежде всего за счет своих и постулируемых, и официально поддерживаемых социальных и идеологических установок, которые в новом социокультурном контексте оказываются мерилом эстетических систем, фактов и идей. Пролеткульт своеобразно дублировал большевистскую партию не только в организационном, но и в идейном и риторическом плане.

Возникновение всероссийского центра культурно-просветительных организаций изменило саму сущность «пролетарской культуры» и природу литературы этой институции. Пролеткульт оказался первой в России литературной организацией, по образцу которой, с одной стороны, потом строились ВАПП и Союз Писателей, а с другой стороны, которая сама строилась по образцу Коммунистической Партии.

Семантика же пролеткультовской поэзии неразрывно связана и может быть обусловлена (или сама обусловливает) строящейся в это время новую советскую картину мира. Во многом поэты Пролеткульта в плане семантики наследуют партийной риторике дореволюционных марксистских изданий (партийная риторика начинает проникать в литературную критику и эссеистику во время революции и оказывает огромное влияние на формирование соцреалитического дискурса), во многом они сами являются создателями как этой риторики (публиковаться они начали за несколько лет до революции, и печатались как в «Правде», так и в других рабочих социал-демократических изданиях), так и новой послереволюционной символики (как было показано выше, после революции именно на их плечи ложится работа по агитации и пропаганде как в рабочих клубах, так и на фронте, выпуски листовок, плакатов, эмблем, росписи агитвагонов, отправлявшихся на фронт и т. д.). Возможно, структура пролеткультовской картины мира (и способы ее моделирования) как раз и может быть выведена и объяснена ее прагматическими функциями, ее нацеленностью на воздействие, на управление массами, на их просвещение. Как пишет Ханс Гюнтер, «в 1920-е годы текст в соответствии с общим техническо-утопическим идеалом был сконструирован как машина для производства желаемого эффекта на читателя» (Гюнтер 2000а: 46).

Слово, поэзия, литература становятся в Пролеткульте важнейшим орудием воздействия не только на сознание людей, но и — фактически — на ход событий; оказываются оружием в классовой борьбе. В дальнейшем это устойчивое представление входит в концепцию социалистического реализма.

Но идейная и даже эстетическая разноголосица, царившая в Пролеткульте, свидетельствует прежде всего о стихийности самого Пролеткульта как организации и культурной среды, создаваемой подчас не только на противоположных идейных основаниях, но и демонстрирующей — как в лозунгах, так и в поэтической практике — процесс рождения идеологии «из масс», процесс самоосмысления масс в новом социальном и культурном пространстве. В феномене Пролеткульта нашло отражение своеобразие социокультурной динамики первых послеоктябрьских лет. Это было действительно массовое движение, причем под «массами» нужно понимать не исключительно рабочих, но самые различные социальные слои революционной России.

«Стихийность» и нестабильность Пролеткульта проявляется не только в идеологически-классовом, но и в организационном и литературном отношении — несмотря на программно обозначенную его лидерами «сознательность», «централизованность» и «единство». Основываясь на выделяемой Катариной Кларк дихотомии «стихийность»/«сознательность», в которой для советской культуры положительным знаком наделяется безусловно вторая часть, можно утверждать, что именно присущая Пролеткульту «стихийность» и была причиной того, что пролеткультовский проект был отвергнут властью как неудавшийся, а скорее — как склонный к выходу из-под контроля: «вырвавшиеся на свободу» творящие массы очень трудно удерживать в необходимых государству рамках (в том числе и идеологических).

Необходима была государственная централизация культуры (что покажет дальнейшая история развития более «успешных» проектов), организация же Пролеткульта шла «снизу», с «мест», и попытки Центрального Комитета Пролеткульта каким-либо образом управлять действиями провинциальных отделений выглядят неубедительно. ЦК изначально создавался для объединения неупорядоченной культурно-просветительной работы. Но в отсутствие сформулированной и легитимированной властью «новой эстетики» стихийная и массовая практика Пролеткульта не поддавалась контролю, и функция регулирования в этой области в конце концов была присвоена государственной властью.