Тема 6. Досуг в Европе XIV-XVIII веков. Общие, тенденции и праздники сословий.

Кажется, Монтеню принадлежит суждение о том, что европейская культура пострадала от неумеренного рели­гиозного рвения и тягостной докучливой опеки церкви над умами людей больше, чем от всех варваров вместе взятых. Нет для человека зверя на свете страшнее, чем человек. Персидские цари, Александр Македонский, рим­ские цезари терпимо относились к религиям и богам по­коренных ими стран. Не такими были смиренные хрис­тиане. Из Ветхого Завета они извлекли и использовали "право богоизбранного народа захватывать земли и раз­рушать города соседей-иноверцев", из Нового Завета вос­приняли наказ Христа своим апостолам о жестокой каре для тех, кто не внемлет Слову Божию и гонит апостолов вон. Для соблазна идет нагорная проповедь, для оправда­ния огня и меча — наказ апостолам. Завоевав умы импе­раторов, цезарей, королей, христианство мечами легио­неров утверждало монополию на духовную жизнь. Запре­там и осуждению подвергались все языческие (считай, народные) обычаи, все письменные источники, за исклю­чением дозволенных. Например, Аристотель был дозво­лен, ибо теологи удачно адаптировали его к учению. Язы­ческие верования и традиционные обряды причудливым образом сочетались с христианским учением и только в таком виде смогли пережить средневековье. Да и церковь, сгоряча запретив всякие человеческие радости, веселье, со временем поняла, что выгодно сохранить даты, места и формы народных праздников, внедрив в них христиан­ское содержание.

Приведем два—три примера о торжестве церкви и про­тивостоянии идеологии церкви и Возрождения.

Апогей папской (церковной) власти пришелся на XI в., когда папа Григорий VII (Гильдебрант) пытался добиться от короля Генриха IV неподвластности церковных владе­ний и иерархов светским владыкам и приоритета церков­ной власти над мирской. Эпизод, известный в истории как хождение в Каноссу в 1077 г., при котором многодневные и безрезультатные унижения Генриха IV побудили послед­него действовать силой, невзирая на отлучение. Еще бо­лее ста лет (с временным примирением в 1122 г.) продол­жалось противостояние, при котором нередко возникали ситуации одновременного действия двух пап, предающих ДРУГ друга проклятию.

Примечание. О девальвации отлучений и церковных про­клятий свидетельствует следующий факт: отлученный Ар­нольд Брешианский, ученик Пьера Абеляра, почти 10 лет (1145—1154 гг.) управлял Римом и пытался реставриро­вать там порядки республиканского Рима. Беспрекослов­ный авторитет церкви был поколеблен, что породило ересь и более смелое инакомыслие. Поколеблен и только, ибо на пике Возрождения и в его центре — Флоренции — стал возможен эпизод Джироламо Савонаролы, домини­канского монаха и красноречивого проповедника, добив­шегося в 1491 г. изгнания компании жизнелюбца Медичи и семь лет задававшего тон аскетизма в городе. Успех его проповедей связан, пожалуй, с осуждением не только многомерности и естественной радости жизни человека, красоты, искусств, праздников, собирания языческих скульптур и письменных источников, характерных для образа жизни в эпоху Возрождения, но и пороков офи­циальной церкви (роскошь, корысть, лицемерие). После одной из его проповедей для сотен детей и подростков последние пошли по домам и именем Савонаролы при­зывали уничтожить дорогие одежды, украшения, карти­ны, книги, собирали их и несли в костер на площади.

"Крестные ходы заменили светские праздничные процес­сии, а вместо веселых песен карнавала слышались хвалеб­ные церковные гимны" (Мутер Р. История живописи. — СПб., 1900. - С.136).

Через год папские легаты схватили, судили и сожгли на костре неугодного монаха. Флорентийцы, утомленные докучливым аскетизмом, не встали на защиту вчерашне­го кумира. Это массовый пример колебания обществен­ного сознания между унылым, противным человеческой природе аскетизмом церкви и новыми идеями жизнелю­бия и красоты.

В творчестве художника Пьеро Козимо жизнерадост­ные, чувственные мотивы сменялись картинами средне­векового аскетизма. Те же противоречия заметны и в твор­честве художника эпохи Возрождения Сандро Боттичел­ли. У Козимо произошел психологический надрыв. Ему поручили оформить карнавальное шествие во Флоренции в 1511 г., и он устроил нечто потрясающее. Вот как описывает это его земляк и младший современник, историк живописи и архитектуры Дж. Вазари: "Центр этого шест­вия составляла черная похоронная колесница, запряжен­ная буйволами, расписанная человеческими костями и белыми крестами. На ней победоносно восседала фигура смерти с косой в руке. Затем тянулась бесконечная вере­ница гробов. Когда шествие останавливалось, раздавалось похоронное пение, крышки гробов приподнимались и оттуда выглядывали мертвецы, завернутые в саваны... Потом вдруг раздавались пронзительные трубные звуки, мертвецы наполовину вылезали из гробов, садились и пели жалобным голосом Dolor piano e penitenzia. За колесни­цей и гробами ехали мертвецы верхом на лошадях, для чего Пьеро нарочно выбрал самых тощих кляч. На чер­ных попонах были написаны белые кресты. Каждый всад­ник-мертвец имел четырех оруженосцев-мертвецов с чер­ными копьями и большими черными знаменами в руках, опять-таки украшенными крестами и мертвыми голова­ми" (Мутер Р. История живописи. — СПб., 1900. — С. 147).

Вот таким был карнавал. Савонарола с того света на­поминал о себе. Да ведь ту же борьбу аскетичного духа, чувственности и греховности тела мы наблюдаем у И. Бос­ха, П. Брейгеля, в творчестве которого соседствуют "Три­умф смерти" и "Битва Карнавала и Поста". Мировоззрен­ческий "рулет" эпохи причудливо смешался в народном сознании. Его не понять без внимательного чтения выда­ющегося аналитика народной жизни этой эпохи и фунда­ментального теоретика философии праздника М. М. Бах­тина. ("Франсуа Рабле и народная культура средневеко­вья и Ренессанса"). И все-таки, и все-таки... Не разделяя берлинской стеной досуг и праздники классов и сосло­вий эпохи, считаю возможным назвать четыре группы праздников и досуговых действ: церковные, дворянские, городские и сельские народные.

I. Итак, осознавая, что господствовать лишь с помо­щью окрика и проклятий становится все труднее, цер­ковь ринулась завоевывать такой важный плацдарм чело­веческой души, как праздники. Первые установки на этот счет были известны еще в VII в., но они касались внеш­них атрибутов: сооружать храмы на месте традиционных

языческих культов и заменять языческих идолов на хрис­тианские (распятия, иконы). С XII в. в дни торжествен­ных служб в литургии возникают элементы иллюстрации латинских текстов действием, с фразами на языке моля­щихся: архангел Гавриил вещает Марии о ее высоком предназначении (одежда, драпировки, полеты ангелов с помощью лебедки); поклонение волхвов в Вифлееме; из­биение младенцев Иродом; Воскресение Христа и т.д. Исполняли актеры или куклы. Со временем действие вы­носится на церковную площадь и по мере удаления от церкви все более дополняется светскими, неканоничес­кими текстами. "Игра об Адаме", например, излагающая сюжет об искушении Адама и изгнании его из рая, разы­грываемая на площади, включала дьяволят, которые об­щаются с аудиторией, весело искушая публику.

В рождественские дни в деревнях на юге Франции к церкви направлялось пестрое шествие под звуки флейт и барабанов: крестьяне с корзинами фруктов, пастухи в широких плащах с ягненком на украшенной лентами те­леге. После церемоний и танцев с ягненком в руках его вручали священнику, а в церкви выпускали птиц. Ягне­нок с вином — любимая пища Христа, а пастухи — наи­более доверчивые слушатели его проповедей.

На празднике тела Господня, утвержденном в 1264 г., откровенно использовались карнавальные элементы. Дей­ство открывалось шествием гротескных тел: чудовища, совмещавшие в себе животные и человеческие черты (Ми­нотавр, Кентавр, Анубис), с "вавилонской блудницей", видимо, для того, чтобы вызвать отвращение к язычест­ву; мавры и негры — как отклонение от нормы, великаны и карлики; далее следовала толпа танцующей чувствен­ные танцы молодежи. Венчали шествие церковники, не­сущие причастие и частицы святых мощей. В финале кос­тюмированные актеры разыгрывали на повозках или ил­люстрировали сцены на античные и христианские сюжеты. Карнавально-"капустные" элементы в церковные празд­ники средневековья и Возрождения внесли низшие и сред­ние церковные чины, школяры, студенты богословских факультетов и многочисленное племя бродячих монахов без прихода.

Праздник дураков, существовавший на протяжении сто­летий вопреки неоднократным запретам. Он мог быть посвящен любому литургическому богослужению, но осо­бенно популярным был на Новый год и Богоявление. Действие представляло собой пародийное переложение официального обряда с гротескным снижением церков­ных символов путем перевода их в материально-телес­ный план. Один остроумный и досужий монах "выцедил" из Священного писания многочисленные тексты о пир­шествах и застольях ("Вечеря Киприана") и дал отлич­ный материал для иллюстраций действием Книги (Биб­лии) с переодеваниями, масками, обжорством, питием и неприличными плясками прямо в церкви.

Примечание. За основу сюжета взята евангельская (от Матфея) притча о короле, который праздновал свадьбу сына. На пиру сходятся действующие лица Ветхого и Нового Завета в соответствующем образе и рассаживают­ся следующим образом: в середине Адам, рядом на фиго­вом листе — Ева, Каин — на плуге, Авель — на кувшине с молоком, Ной — на ковчеге, Иуда — на денежном сун­дуке. Согласно святому писанию, им подаются напитки и блюда. Христу, например, изюмное вино (здесь обыгры­вается созвучие названия вина и понятия страстей, кото­рые претерпел Христос). После еды Пилат приносит воду для умывания рук, Марфа прислуживает за столом, Да­вид играет музыку, Иуда раздает поцелуи, Ной пьян. На другой день хозяину пира приносят дары: Авраам — ба­рана, Моисей — скрижали, Христос — ягненка. Затем по сюжету выясняется, что во время пира случилась кража. Гостей третируют, а затем во искупление вины "убива­ют" и торжественно погребают Агарь. Свободно и со сме­хом здесь обыгрываются самые священные имена и сим­волы Священного писания. Или изображали важного цер­ковного иерарха во время литургии в драных холщовых одеждах, в кадильнице которого вместо ладана дымил ко­ровий навоз. Или обыгрывали латинское созвучие слов "дух" и "спирт" (spiritus - sirtus). Карнавальный прин­цип шутовского снижения высокого до смешного и низ­менного Петр Великий хорошо обыграл в 1717 г. на процедуре избрания и постановления в чин князь-папы Всепьянейшего собора.

Другой монах, вместо зубрежки теологических тракта­тов, записывает соти и шванки (по-нашему анекдоты) своего времени и, преподнося свой сборник господину, смиренно просит не судить его строго за не вполне бого­угодное дело: необходимо-де, чтобы глупость, которая является нашей второй природой и кажется свойствен­ной человеку от рождения, могла хотя бы раз в году сво­бодно излить себя. Все мы, люди, плохо сколоченные бочки, которые лопнут от вина мудрости, если это вино будет находиться в непрерывном брожении благоговения и страха Божьего. Нужно дать ему воздух, чтобы оно не испортилось. Поэтому мы и разрешаем себе в определен­ные дни шутовство, чтобы потом с большим усердием служить Господу. Мудрый был монах.

Разновидностью праздника дураков является праздник осла в память о бегстве Марии в Египет, где центральной фигурой действия мессы оказывается осел, и всякий "аминь" производится ослиным криком. Шутливые, юмо­ристические эпизоды и тексты извлекались к празднику Пасхи и Рождества.

Или вот запись Ф. Рабле о празднике, устроенном кар­диналом Дю Белле в Риме 14 марта 1549 г.: в начале празд­ника было разыграно ряжение с эффектами, фейерверка­ми, "убитыми", которые оказались соломенными чучела­ми, был здесь и карнавальный ад в виде изрыгающей пламя головы Люцифера. В конце праздника был устроен гран­диозный пир для народа. Речь идет, конечно, не о за­урядном кардинале, а о просвещеннейшем человеке своего времени. Вот ведь как: ради удержания людей они посту­пились принципами и конкурировали с мимами, жонгле­рами, гистрионами, трубадурами и другими любимцами народной толпы.

II. Аристократы той поры, в мирное время в большин­стве своем вполне досужие люди, устраивали праздники и зрелища во дворцах.

На севере Европы все было примитивно: порой много­дневный, с небольшими перерывами пир с бесконечной сменой блюд, примитивными забавами нанятых мимов, бродячих актеров, трубадуров. А вот дворцовые праздни­ки устраиваемые знатью на севере Италии и юге Фран­ции в XIV—XVI вв., заслуживают доброго слова, ибо из них "родились" и опера, и балет. Возрождаются салоны. Признаком хорошего тона для аристократа стало содер­жать при дворе музыкантов, поэтов, художников, архи­текторов, содержать или нанимать певцов, танцоров. За­явки шли в духе возрождения Антики. От отдельных но­меров и развлекательных программ дворцовые праздники все больше приближались к целостным программам, в которых получали музыкально-поэтическую и танцеваль­ную разработку мифы и сюжеты греко-римской культу­ры. Сценой чаще всего был парк при дворце. Художник (он же архитектор) устраивал декорации, обеспечивал светотехнику (иллюминация, световые эффекты, полеты и исчезновения с помощью блоков, люков, лебедок). Уст­ройством таких празднеств не гнушался Леонардо да Вин­чи при миланском дворе, а позднее — у французского наместника. Гений другой эпохи — Гете также занимался подобным ремеслом при Веймарском дворе. Дело это тре­бует творческого ума и хорошего вкуса. Это ведь не зре­лище для римского плебса или казанских трудящихся по случаю Дня независимости устраивать.

В досуге дворян интеллектуально-скромного пошиба наряду с упомянутыми многодневными пиршествами вид­ное место в XI—XIII вв. занимали рыцарские турниры. Описать рыцарский турнир в пору его расцвета и относи­тельного благородства лучше, чем это сделал В. Скотт ("Айвенго") о времени короля Ричарда I Львиное Серд­це, не берусь. Назову лишь основные структурные эле­менты турнира.

1. В пору редкого затишья между войнами могущест­венный феодал (король, герцог), решивший устроить тур­нир, рассылал гонцов по стране и к соседям, чтобы те от его имени пригласили лиц рыцарского достоинства при­нять участие в турнире.

2. В это время подготавливали поле. За городом взрых­ляли поле, а в городе, что было нечасто, площадь засы­пали песком и землей. Устраивали деревянный амфите­атр для зрителей, гостей, родственников участвующих.

3. Въезд и размещение. Это целый спектакль тщесла­вия, несколько напоминающий римские триумфальные въезды победителей: демонстрация заслуг рыцаря и его рода (порой с нанятыми актерами и трубадурами). На окне дома размещали знамя или штандарт рыцаря. Посылали щит и меч распорядителю (хозяину) турнира в знак оповещения о своем прибытии.

4. В назначенный день проходил парад участников пе­ред судейской коллегией (ее, как правило, возглавлял хозяин) и дамами, располагавшимися на балконах домов вокруг площади или на деревянном амфитеатре, покры­том коврами. Они могли отвергнуть участника, если его рыцарство было недостаточно убедительным или он ском­прометировал себя как рыцарь.

5. Вызов на поединок: бросание перчатки, поклон даме, ее благословение (в принципе, дама, сочтя какого-либо участника в недостаточной степени рыцарем, могла от­клонить его участие в поединке).

6. Снаряжение рыцаря: кольчуга из стальных колец, тяжелые сплошные латы, щит, пика, топор и меч. При таком снаряжении пеший рыцарь был не более подвиж­ным, чем робот. Поэтому каждого рыцаря сопровождал оруженосец, он помогал ему сесть на коня, а при паде­нии должен был поднять и увести его с поля. Оруженос­цы заменяли сломанные копья, уносили поверженных.

7. Условия: победой считалось выбить противника из седла или сбить шлем, сбросить на землю. Не каждому тяжеловооруженному рыцарю было по силам самостоя­тельно подняться, так что приставлять меч к шее было не обязательно. Победитель имел право на коня и доспехи побежденного, при нескольких победах — на приз хозяи­на турнира. Запрещалось наносить убийственные удары, хотя редкий турнир, как и нынешние военные учения, обходился без жертв.

8. Виды сражений: поединки, стенка на стенку. Пред­положительно были, схватки группы на группу, т.е. по несколько человек (не совсем стенка).

Пара фактов о размахе и нравах турниров. На один турнир во Франкфурт собралось 32 князя, 200 графов, более 5 тысяч рядовых рыцарей. Если принять во внимание их семьи, свиты, слуг в соответствии с титулами, то получается довольно крупная тусовка. На турнире хозя­ин-распорядитель соорудил дерево, на котором вместо листьев были золотые и серебряные монеты, которыми он награждал победителей. В Магдебурге в 1229 г. в каче­стве награды была назначена молодая девушка. Вот и су­дите о мере рыцарства этих турниров и о цене расшарки­ваний, поклонов перед дамами.

Рыцарские турниры служили потехой в пору богатства рыцарских родов. Когда стали получать звания и беззе­мельные и разоряться старые рыцарские династии, тур­нир воспринимали как способ поправить свое материаль­ное положение. Это отметил уже Вальтер Скотт. Как и в современном спорте: слава и честь победителя, честь рода, страны отступили на второй план перед гонорарами.

Таким был досуг аристократов.

III. Это время формирования раннебуржуазных отноше­ний, и город все более отчетливо желал заявить о себе и о своей идеологии жизни. Одним из распространенных спо­собов показать себя стали городские процессии—шествия. Они устраивались по поводу приезда в город знатных гос­тей и в связи с ярмарками. В них активно включалась цер­ковь. Этот жанр действия развивался в XV—XVI вв. на се­вере Европы. Утверждение протестантизма (кальвинизм, лютеранство) привело к снижению или отказу церкви от участия в них. К середине XVII в. данный жанр оконча­тельно изжил себя.

Об интенсивности, частоте действий можно судить по такому факту: в г. Брюгге (Нидерланды) с 1479 г. по 1491 г. состоялись 154 процессии, т.е. около 12 в год.

Население о предстоящем событии оповещали глаша­таи от городских властей. На время шествия запрещалась торговля вином и закрывались бесчисленные ларьки на рынке. За порядком следили назначенные городским со­ветом комиссары. Отлаженная схема не требовала долгой подготовки: каждый городской цех и гильдия имели заго­товки и что показать; духовенство и монашеские ордены выступали со своими реликвиями, знаменами; городские чины и именитые граждане занимали свое место; город­ские красавицы, великан и великанша знали свои обязанности и место. Иногда шествие дополняли декориро­ванные повозки с живыми картинами религиозного, глав­ным образом, содержания. С конца XV в. нередко шест­вие оживлялось иллюстративно-театрализованными ком­понентами. После завершения шествия устраивались спектакли на городских площадях и улицах. Но о них по­говорим отдельно. А сейчас две иллюстрации из книги А. Гвоздева и А. Пиотровского по истории европейского театра.

Брюссель. 1549 г. В честь наследника испанского пре­стола Филиппа (Нидерланды в ту пору подчинялись ис­панской короне) было устроено оригинальное шествие:

открыли его вооруженные отряды стрелков, пеших и кон­ных воинов (это, полагаю, было намеком будущему королю на то, что Нидерланды постоят за себя при случае);

далее следовали традиционные кортежи религиозных братств, купеческих гильдий;

инсценированные картины на повозках, подготовлен­ные ремесленными цехами: дьявол в виде неистовствую­щего зверя, следом за ним — предводитель небесного воинства архангел Михаил. Большая повозка с оркестром: человек в шкуре медведя играл на органе, клавиши кото­рого были соединены с кошачьими хвостами (бедные кош­ки при каждом ударе на клавишу издавали вопль);

группа людей, одетых в шкуры диких зверей, танцева­ла вокруг повозки, на которой обезьяны в клетках играли на лире. Они изображали спутников Одиссея, превращен­ных в зверей (согласно Гомеру, Цирцея превратила их в свиней);

пляшущие великан и великанша — обычные фигуры шествий;

верблюд с деревом на спине, на ветвях которого сиде­ли обнаженные младенцы, изображая родословную Бого­матери;

несколько колесниц с живыми картинами на библей­ские сюжеты о Богоматери (богоявление, благовещение, рождение и поклонение волхвов, побег в Египет, возне­сение и т.д.);

завершали шествие его традиционные участники: име­нитые бюргеры, юристы, бургомистр, члены городского совета, религиозные ордены — доминиканцы, францис­канцы, кармелиты (иезуиты Игнация Лойолы пока не добрались сюда), духовенство в пышных нарядах;

на площади перед ратушей для гостей была разыграна мистерия.

Лувэн. 1594 г. Ремесленные цехи города подготовили 29 повозок, объединенных общей темой — библейские женщины и Богоматерь:

открыли шествие уже известные нам фигуры дьявола и архангела Михаила, покровителя города;

сцена изгнания Адама и Евы из рая;

шествие (34 сюжета) с библейскими женскими персо­нажами (например, группа Сары: она верхом на осле, Авраам идет рядом пешком, а впереди — египтянка Агарь); все персонажи несут свитки с пояснительными текстами из Библии;

женщины прошли, движется повозка с родословной (древо) первого иудейского царя Давида;

несколько повозок с сюжетами Богоматери (введение в храм, благовещение и т.д.);

языческая вставка: семь юных дев едут на аллегори­ческих животных;

завершение картин о житии Богоматери.

Начался земной цикл шествия:

девять ангельских хоров (читай — дети);

ученики церковных школ, деканы и студенты богослов­ских факультетов;

монашеские ордены, духовенство с церковными пев­чими;

опять языческая вставка: гигант Геркулес, Мегера и т.д.;

отряды стрелков, городские чиновники;

опять дракон и Святой Георгий.

Обращаю внимание на рамочный характер начала и завершения шествия. И опять драматический кружок го­рода изобразил на площади моралите "Суд Соломона".

Вазари оставил ряд описаний итальянского шествия, в которых религиозные мотивы картин преобладают, но есть интересные технические и изобразительные находки.

Праздничными для горожан являлись и театрализованные въезды. В них есть перекличка с триумфами Рима. Они устраивались по поводу прибытия королевских особ, въезда после коронации, вступления наследника знатной особы в ленные права, прибытия важных посольств. По сути — это зрелища, устраиваемые с целью поразить на­род величием, великолепием, чуть задобрить угощениями и развлечениями. Мало что изменилось за тысячелетия. (Мы и сегодня наблюдаем подобные действия властей по случаю официальных дат. Впрочем, мало изменилась и психология простолюдинов.) Преуспели в этом жанре Ита­лия, Франция, Нидерланды.

Въезжающие ночевали накануне в нескольких километ­рах от города, наводили блеск и чистоту на всех компо­нентах кортежа, с утра одевали нарядные пышные одеж­ды, выстраивали кортеж по протоколу. К назначенному времени городская знать и представители сословий (не­малым числом и тоже не без роскоши) выезжали за город и ожидали там гостей. После ритуальных поклонов и ре­чей горожане присоединялись к кортежу.

Как водится, приведенные в порядок городские улицы и площади по пути следования гостей обставлялись пуб­ликой, должной выражать преданность, восторг и восхи­щение. Дома украшали цветами и драпировками, в кото­рых преобладали цвета гербов знатных особ — героев дня. На видных местах нанятые актеры в пантомимах и живых картинах изображали узнаваемые античные сюжеты ("Суд Париса", "Три грации").

После полудня местные любители разыгрывали на пло­щади представление, а вечером устраивались фейерверки и иллюминация.

Развитие светской образованности привело в XV—XVI вв. к возникновению в городах литературно-художественных объединений, кружков, салонов. Вот что пишет об этом А. Гвоздев: "Большую роль в устройстве мистерий играли кружки и союзы, объединившие группы граждан для вы­полнения разного рода культурных потребностей. Неко­торые из этих кружков, занимавшиеся литературой, поэ­зией и искусствами, специализируются на постановках театрализованных зрелищ и выступают с самостоятель­ной инициативой" (Гвоздев А., Пиотровский А. История европейского театра. —М.; Л., 1931. — С.468). Театрализованные группы в шествиях и в дни въездов, а также постановки на улицах иногда экипировались и оплачива­лись из городской казны, некоторые устраивали представ­ления за свой счет. Главные же их цели — просветитель­ские, выявление своих культурных устремлений.

В Нидерландах такие объединения известны под на­званием "риторические камеры". В XVI в. насчитывалось около 250 известных камер. Проходили и своеобразные смотры-конкурсы. Один из них состоялся в Антверпене 3—23 августа 1561 г.

Первый день: торжественные "въезды" коллективов вро­де парада-алле. Каждый коллектив составлял группу из колесниц и нескольких повозок, возглавляемую шутом-затейником. Таким образом 1393 участника были органи­зованы на 23 колесницах и 197 повозках. Соперничали участники и в искусстве декорирования домов, в которых они размещались, ибо за это назначались призы. Вече­ром жеребьевка определяла порядок, очередность выступ­лений.

Второй день', торжественное шествие в собор. И по этому случаю полагался приз (предположительно за отражение религиозной тематики в костюмированных персонажах и т.д.). Далее следовали состязание шутов в исполнении сцен и монологов, а также в выпивке; прием городскими влас­тями руководителей коллективов. С пятого дня начина­лись основные состязания, которые предполагали сочи­нение текста и исполнение моралите на заданную тему, где проверялись эрудиция и способность к импровиза­ции; за серьезными моральными пьесками следовали ве­селые игры-пьесы, комедийные сцены. Последние, надо полагать, были домашними заготовками. В финале при­нимающая камера (хозяева) давала прощальное выступ­ление и раздавала призы. Участники разъезжались по ок­рестным городам и селениям, где выступали на сельских праздниках.

Возникают ассоциации с КВН: визитная карточка (въезд и шествие), конкурсы капитанов (состязание шутов), за­дание на импровизацию и показ домашних заготовок. Города и городки в меру сил спонсировали "свои" камеры риторов. Поскольку темами самодеятельных пьес часто были мораль и политика с отчетливо публицистичес­кой направленностью (типа современного агиттеатра), отцы Отечества посчитали их деятельность исчерпавшей себя (Утрехтская уния обеспечила независимость от ис­панской короны и католичества, и больше некого крити­ковать) и на рубеже XVI—XVII вв. отказали риторичес­ким камерам в поддержке, а в 1606 г. запретили театра­лизованные представления кружков.

На юге Германии и в Австрии центрами культурной жизни городов и городков становились мейстерзингер­ские школы-объединения любителей музицирования и пения, возглавляемые учителями музыки. Надо полагать, они играли не только для себя, а их приглашали в дома и на общественные мероприятия.

Несколько пояснений о характере театрализованных представлений (моралите, сценировок) той поры.

Площадки.

а) представления на повозках. Сюжет делится на не­сколько эпизодов, каждый из которых разыгрывается на отдельной повозке со своим составом участников. Повозки следуют друг за другом по установленному маршруту с остановками на площадях и перекрестках улиц. Останов­ка. На верхней площадке актеры исполняют свой эпизод, закрытая нижняя площадка служит гримерной и костю­мерной. Отыграли. Подъезжает другая повозка. Дает свой эпизод. Так перед публикой проходит все представление. Сама форма и декорирование повозки соответствовали теме эпизода;

б) инсценировка в кругу амфитеатра, приближенная к цирковой, для чего сооружались временные деревянные амфитеатры. Дорого, но была сцена, взаимодействие со зрителем. При этом отверстие под сценой обозначало ад, иногда декорированный пастью дракона, чудовища, из которой выскакивают дьяволята и играют с публикой (дьяблерии);

в) инсценировка на городской площади, где стены до­мов были естественной декорацией и давали хорошие возможности для эффектов. Одна сторона площади была адом, противоположная — раем, а в середине развертывались основные земные события. Зрители располагались (стояли) с двух сторон.

Костюмы: условность и еще раз условность. Они в зна­чительной степени зависели от материального достатка участников и меры поддержки города. Иногда и раб мог быть в дорогих одеждах. Условна и историческая досто­верность. Главное — дать понятие о социальной или про­фессиональной принадлежности: Орфей мог предстать в одеянии современного трубадура, а римский легионер — в наряде ландскнехта.

Машинерия и эффекты. Конечно, дворцовые праздники были эффектнее и богаче. На площадных инсценировках использовались блоки и веревки, закамуфлированные рас­тениями или тканями, для эффектов полета, вознесений, а также световые и дымовые эффекты для декорирования ада, головы дьяволов (огненные глаза, дым и огонь из пасти и т.п.). На башне ада вертелось колесо с мучающи­мися грешниками (или адский котел исходил паром и воплями грешников). Шумовые эффекты вроде грома и молнии уже тогда были в практике инсценирования.

Театральный принцип: натурализм и иллюстративность. А. Гвоздев и А. Пиотровский со ссылками на свидетельст­ва той поры приводят и смешные, и трагические сюжеты, обусловленные натурализмом действия. Ведь участники не обладали школой театральной условности: например, ударить мечом противника или копьем "Христа" на крес­те, чтобы они при этом не пострадали.

Особый сюжет с дьяблериями, т.е. чертовщиной. Это розыгрыши и сценки, не связанные с основными сюже­тами, которые исполняли актеры в костюмах дьяволят, чертей. Они играли с публикой и по сути носили карна­вальный характер: шутили, задирали, острили по поводу известных сплетен, слухов, фактов реальной жизни, "за­девали" вполне конкретные имена и людей (более при­митивные варианты Жванецкого и Шендеровича). Имен­но дьяблерии были изюминкой разрешенного властями города театрализованного представления. Поэтому каме­ры риторов добивались разрешения на дьяблерии, а влас­ти старались ограничить или убрать сюжет с ними. Каме­ры риторов, которые хотели заработать средства для своей дальнейшей деятельности, настойчиво добивались от влас­тей разрешения на дьяблерии. Получив его, костюмиро­вали актеров в дьяволят и рассылали их по городу с опо­вещением о предстоящем представлении. Обещание дьяб­лерии обеспечивало сбор публики на представление. Люди в костюмах чертей чувствовали себя в карнавальной об­становке и нередко задирали, приставали к почтенным, не склонным к юмору гражданам. Порой "черти" злоупот­ребляли ролью, "шутя" обобрав и поколотив бюргера или крестьянина. Именно эти злоупотребления ролью побуж­дали власти отказывать в таком приложении к инсцени­ровкам. И все-таки публике нравились юмор, сатира, зу­боскальство и непристойности, позволяемые "чертям". Порой городские власти разрешали дьяблерии. В них на­род, как в зеркале, видел себя.

Наконец, о главном празднике эпохи — о Карнавале. Отметим, что церковники и аристократы не почитали этот праздник. Как хорошо сказал российский славист Всево­лод Миллер: "Карнавал — это праздник для слуг". Ко­нечно, не совсем для слуг, но для ремесленников и про­стого народа это был главный праздник. Во всех этих шествиях, въездах, представлениях народу была отведена роль зрителя, источника восхищения и аплодисментов. А Карнавал...? Это свой, народный праздник. Основные массы горожан готовились и всегда были готовы к нему. Аристократы и церковники стремились ограничить во времени и формах этот праздник.

Истоки карнавала — в вечерне-ночной неофициальной части древнегреческого праздника Великих Дионисий. Из дионисийских шутливых сценок родилась комедия. Гре­ческая культура доминировала на всем пространстве Рим­ской империи. Не обладая той концентрацией ума и сво­боды духа, что были в Афинах, римский мир воспроизво­дил греческую культуру праздника в отдельных ее ком­понентах. Питейные и эротические элементы праздника в Риме были такими, что власти запрещали вакхические (дионисийские) увеселения. Западноевропейский карна­вал XV—XVII вв. использовал, кроме того, и традиции римских сатурналий (всеобщее равенство), марсалий (скачки, конные состязания), в вечерней игре со свечами есть перекличка и карнавальное травестирование красн­ого индийского праздника Дивали. Карнавал как истин­но народный праздник не был обременен обязательными обрядами или ограничениями. Он вбирал в себя все за­нимательное и смешное из буден и праздников.

О философии и психологии карнавала кратко не ска­жешь, да и сказать об этом лучше, чем М. Бахтин в книге "Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса", не в моих силах. Посильная и краткая по­пуляризация идей М. Бахтина о празднике предпринята мной в книге "Культурологические аспекты праздника".

Организация карнавала. Дата главного карнавала года известна — за две недели в канун Великого поста. Бывали периоды, когда атмосфера карнавала с его вольностями господствовала с конца декабря до начала марта. Церковь и власти добивались ограничения вольностей по возмож­ности короткими и конкретными по времени периодами.

За очевидной стихией карнавала стоят традиции орга­низации. Ремесленные цехи, сообщества, литературно-художественные кружки и просто жители городского квар­тала готовились загодя и состязались за право главного организатора карнавального шествия. Готовили маски, костюмы, "сюрпризы", сочиняли и репетировали шутей-ные сцены с изрядной долей сатиры и непристойностей. Бродячие актерские группы и циркачи, как в дни ярма­рок, подтягивались к городам, рассчитывая если не на заработок, то на угощение.

Сюжет карнавала. За исключением шествия у карнава­ла нет сюжета. Он, как ртуть, малыми брызгами рассыпа­ется (растекается) по городу, ибо карнавал — не разовое действие, а образ жизни на определенный срок, жизни диковинной, вывернутой наизнанку, перевернутой вниз головой.

Карнавальное шествие. Оно занимало весь день и могло повторяться. Основа и эпицентр шествия — корабль дураков: лодка на повозке с мачтой и оснасткой; колесо или вертушка на мачте были местом обершута-остроумыча, а на веревочных лестницах снастей располагались другие шуты и ряженые, так что стрелы задиристых шу­ток и юмора летели во все стороны. Публика (тоже в масках), отложив на время свои заготовки в области дураче­ства, толпилась и следовала за кораблем дураков. Колес­ницы ада с дьяволами и прочими ряжеными следовали за кораблем и не бездействовали. Импровизированные сцен­ки об узнаваемых людях, сатирические присказки и шут­ки, объектами которых порой становились окружающие люди, — главный источник веселья.

Небезынтересным было и продолжение: ремесленные цехи состязались в выдумке и сюрпризах. Вот цех мясни­ков образовал танцующий круг, держась за ремни в фор­ме колбас; вот с обнаженными мечами и в рыцарском облике танцуют оружейники; разнообразные фигуры об­разуют бочары, держась за обручи, и т.п. Здесь же могут быть группы "рыцарей", "музыкантов", оружием и ин­струментами которых является кухонная утварь: кастрю­ли, тазики, ухваты, вертела, противни, ложки, ножи, ко­телки и т.п.

Нередко цехи устраивали и серьезные демонстрации своего мастерства и делали приятные сюрпризы публике. Для карнавала в Кенигсберге в 1583 г. мясники изготови­ли колбасу весом в 440 фунтов (около 200 кг), а несли ее 90 человек. Там же к карнавалу 1601 г. сделали колбасу на 900 фунтов (около 400 кг). Предполагаю, что после шествия происходило ее коллективное поедание. Та же участь постигала быка после его "шествия" в группе мяс­ников: убиение, костер, угощение горожан. Все это было зрелищем с приятным (не для быка) финалом.

Непременным атрибутом карнавального шествия были контрастные (а потому комические) фигуры толстого ко­ротышки и долговязого доходяги вроде Санчо Пансы и Дон Кихота. Бывало, город содержал для шествия и кар­навалов великана и великаншу, контрастные фигуры.

После шествия карнавал рассыпался по улочкам и за­коулкам. Всяк дурачился как мог. Атмосферу римского карнавала записал Гете в "Путешествии в Италию", из­ложение которой предлагаю ниже (См. Гете И.В. Собр. соч. В 13-ти т. Т.П. — М., 1935). В заметках Гете ценны не только наблюдения, но и рассуждения о философии и психологии карнавала. А в праздниках он знал толк, сам был их организатором.

Итак Рим 1788. г. Гете отмечает атмосферу вольности, общего равенства, вседозволенности (кроме драк и поножовщины). Сигналом к началу праздника было появление на улицах масок и ряженых. В эту минуту серьезный римлянин, в течение года остерегавшийся малейших проступков, откладывает в сторону свои дела, серьезность и рассудительность и включается в общие дурачества. В дни карнавала серьезность осуждается. Ес­тественно и весело воспринимается, если маска откинет плащ и изобразит Диониса с присущими ему атрибутами.

Гете наблюдает детали карнавала в переулках Рима: Шкипер и Пульчинелла громко выясняют отношения; группа пульчинелл выбирает своего короля, на разукра­шенной телеге его возят по улицам, преувеличенно про­являя к нему почтение и выполняя его распоряжения. Ему не позавидуешь. К концу карнавала шутейного короля не просто развенчают, но и, шутя, изрядно поколотят, если он злоупотребил властью; В переулке шумная ссора крес­тьян. Засверкали бутафорские ножи. "Женщины" броси­лись разнимать мужчин. Одна от страха начала "рожать". Тут же из-под юбки вынимают нечто бесформенное, и все участники сценки пьют вино.

Вечером на Корсо (одной из магистралей Рима) празд­ник огня: каждый участник должен нести зажженную свечу (тоссон), которую окружающие стремятся погасить. Че­ловека с погасшим огарком ожидают насмешки и шутли­вые тычки. Участники состязаются в изобретательности: как уберечь свечу от покушения соседей (помещая в тык­ве или на длинной палке).

К финалу карнавала подготовлено традиционное зре­лище: битва Карнавала и Поста. Сюжет написан П. Брей­гелем. Символ карнавала — тучный, веселого и доброго нрава детина, обвешанный сосисками и колбасами, во­оруженный окороком, восседает на пивной бочке, кото­рую двигают ассистенты (бочка на платформе с колеси­ками). Символ Поста — тощий, унылый, обвешанный овощами и рыбой мужчина, сидящий на стуле (на анало­гичной повозке и со своими помощниками), вооружен копьем с наконечником из сухой рыбы. В конечном счете победить должен Пост.

Названные детали не дают и малого представления о картине карнавала, ибо, повторяю, он вобрал в себя мас­су местных праздничных форм, обычаев, и каждый пере­улок становился ареной оригинальных, смешных сцен, действий, выдумок сообразно таланту жителей квартала, географии их происхождения.

Быть серьезным или высокомерным в дни карнавала не разумно. Этак шутейно, с прибаутками могли подпортить нарядные одежды, лишить милых сердцу безделушек, по­мять физиономию. Агелластов (несмеющихся) карнавал не любит. Итак, карнавал — праздник общегородской, но для третьего сословия, с чем мирились первые.

Современные картинки из "Клуба кинопутешествен­ников" о карнавале в Гаване, Южной Америке или Вене­ции мало соответствуют философии и сюжетам карнава­ла времен Ренессанса. Сегодняшний карнавал — зрели­ще для привлечения туристов и получения призов за эффектное декоративно-танцевальное представление. Бу­дучи способом перехода жизни в иное состояние, карна­вал сегодня невозможен в крупных и средних городах. Все это будет имитацией и игрой в карнавал. Карнавал по сути своей умер. Маски и ряженья как элементы кар­навала сегодня не могут возобновить его философию и психологию, ибо современный человек не способен по-детски наивно включиться в дурачества и метаморфозы карнавала. Да и власти не поймут, ибо им философия кар­навала чужда. Карнавал или юморина, проводимые се­годня на отдельно взятой улице, — бледные и анемичные попытки воспроизведения карнавала. И даже уважаемый И. М. Туманов с его карнавалом времен VI Всемирного фестиваля молодежи лукавит: карнавала не было, было маскарадное шествие с партийным поручением публике одеть маски.

Карнавал как отражение народного миропонимания на определенной ступени его развития ушел в прошлое. Умер. И не надо его возрождать, а тем более спекулировать этим понятием при устройстве развлекательных шоу.

Иное дело — знать и использовать в современном празд­нике приемы, сюжеты, фигуры карнавала для насыщения его смехом, приближения его к народной площади, да и маска-ряжение как знак анонимности помогает преодолеть скованность и вовлечь человека в праздничное действо.

IV. Сохранялись и простонародные, сельского проис­хождения праздники. Скромные по сюжету, нередко пред­ставленные в карнавале, они составляли важную часть досуга селян. Их описания содержатся в серии сборни­ков изданных Институтом этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая в 1973—1978 гг. под общим названием "Кален­дарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы" (под редакцией С. А. Токарева). Материалы сборников фиксируют народные праздничные обычаи по состоянию на XIX в. Многие из них являются бледными копиями народной культуры прошлого, но дают достаточно бога­тый материал для того, чтобы вообразить картины празд­ничных событий более ранних веков. Зимняя триада — Рождество, Новый год, Крещение — фундаментальный праздничный цикл, судя по всему, сохранилась в тради­ционном виде. В Болгарии, например, праздники сохра­нились в большей степени, чем в других странах Европы. Это естественно. Урбанизация катастрофически "вымы­вает" традиционные, неприхотливые сельские обычаи.

Основные компоненты зимней святочной триады те же, что в России, о чем будет подробно сказано ниже, поэто­му здесь отмечу лишь экзотические, европейские детали:

зажжение рождественского полена и установка рожде­ственского дерева (елка как символ этого праздничного цикла появилась позднее, в начале XVIII в. в Германии); украшение жилища зеленью (как у нас на Троицу);

избрание бобового короля или лорда беспорядков в канун богоявления (Крещения). По функциям эта фигура представляет собой сочетание жертвенного фармака и короля шутов в карнавале; их проделки и шутки были таковы, что Генрих VIII (XVI в.) запретил этот обычай в Англии;

костры жгли и у нас, а вот прыгали через костер у нас на зеленых святках летом. Во Франции же этот обычай отмечен и зимой. Кроме того, здесь устраивали шествие с зажженными факелами; состязание деревень в Британии и Ирландии по поводу более высокого, мощного костра;

обычай расставаться со старыми вещами: в Италии выбрасывали отслужившие срок предметы домашнего оби­хода, в Британии и Шотландии рыбаки сжигали старые лодки и бочки;

устройство пасторальных мистерий в церкви на юге Франции (о них сказано выше);

более мощно представлены здесь маскарадно-карнавальные элементы. Приведу некоторые их детали, назван­ные в указанном труде (см. с.56—62).

Например, в отдельных деревнях Астурии главными действующими лицами были молодые парни, одетые в причудливые наряды (наряжались "дамой", "кавалером", "слепым" с поводырем, "солдатом", "мусорщиком", "док­тором"). В Британии — феи, гномы, ведьмы, эльфы, чер­ти. Иногда наряды были более экзотичными: одетые в шкуры животных парни изображали медведя, волка, лису. Вся эта процессия с шумом, гамом, криком, размахивая палками с привязанным бычьим пузырем, двигалась по деревне, разыгрывая по временам шуточные сцены: пела песни, устраивала комедийные диалоги и собирала по­дарки от зрителей. В Каталонии тоже описан веселый святочный маскарад со звериными масками.

...Фигуры "старика" и "старухи" иногда делают из со­ломы, одевают в лохмотья; с песнями и смехом их таска­ют по всему поселку и в заключение торжественно сжи­гают. Это сжигание — символическое уничтожение ста­рого года со всеми его неприятностями. В северных провинциях Испании, где этот обычай сожжения старого года сохранился до наших дней, сжигают и другие чуче­ла, одетые в мужские и женские тряпичные платья. Пе­ред этим их тоже с шумом и смехом таскают по деревне: девушки обычно мужские чучела, а парни — женские, от­пуская соответствующие шутки, явные элементы эроти­ческого ритуала. В Швеции изготавливали огромное со­ломенное чучело козла (своеобразный козел отпуще­ния), проносили его по деревне и с восторгом сжигали. Вернемся в Испанию. Под Новый год девушки и парни всей деревни тянут жребий — бумажки с именами одно­сельчан обоего пола. Парни таким образом получают "не­вест", девушки — "женихов". Кое-где (например, в округе Оренсе) эта процедура проделывается перед кострами у церковной паперти. Образовавшиеся брачные пары считались до самого конца святок влюбленными, и так ведут себя… Иногда молодые люди подстраивали дело так, чтобы получить в "невесты" любимую девушку, и порой дело кончалось настоящим браком.

Обряд исполнялся на Новый год. Пастухи всей дерев­ни собирались на площадь, одетые в овчинные тулупы, подпоясанные цепочками из бубенчиков и колокольчиков, какие вешают на шею скоту; они на ходулях и кажутся великанами. Соединившись парами, они берутся за ручки плуга, который тянут, другие участники обряда наряжены женщинами. Этими плугами они бороздят снег — символи­ческое подражание пахоте — и распевают при этом особую песню... Самая интересная часть процедуры — шуточный "раздел осла". Напомнив о каком-то околевшем в прошлом году осле (или корове), оратор начинал "делить" его тушу между общинниками, с намеками на их проступки: бол­тунам достается язык осла, плясунам — ноги, легкомыс­ленной женщине — хвост и т.п. Все это говорилось сти­хами, а стихи заранее сочинялись женщиной, известной мастерицей этого дела. После "раздела осла" они съеда­ли собранное угощение и только тогда, уже к вечеру, со­вершали обряд с плугом.

У саульских басков до сих пор сохранился обычай уст­раивать на Новый год и в последующие дни чрезвычайно причудливое маскарадное зрелище. Действующими лица­ми являются только молодые и неженатые мужчины. Участники (их бывает от 30 до 80) носят разные наряды и маски, в том числе женские. Каждая маска имеет свое имя и выполняет определенную роль. Очень любопытно, что вся компания делится на два отряда: "красных" и "черных". Они выступают разобщенно: "красные" обра­зуют стройную колонну в процессии, а "черные" идут, как попало; между ними помещаются музыканты, отделяю­щие один отряд от другого.

Во главе "красной" колонны шагает "Тшерреро"; в его костюме выделяются кожаная портупея с 8—10-ю медны­ми колокольчиками и посох, обклеенный красными и золотистыми полосками бумаги, с большим пучком конских волос на верхнем конце. За ним идут "ягнята", которых изображают два мальчика в белых одеждах, а с ними "пас­тух". Одна маска изображает медведя, еще одна — кота с деревянными ножницами, которыми он грозит окружаю­щим, затем идут маркитантка (а прежде — цыганка), по­тешающая публику весьма вольными движениями и шут­ками, "всадник" на грубо сделанном макете лошади; три-четыре "кузнеца" — их задача собирать подарки и др. "Черные" имеют свои маски со своими именами.

Самая характерная часть ритуала — шуточные сраже­ния: не между "красными" и "черными", а между всей процессией и остальной частью населения деревни, ко­торая старается помешать шествию, загораживая дорогу разными препятствиями. Происходят шуточные стычки, сопровождаемые ритуальными танцами. "Побежденные" защитники "баррикад" присоединяются к "победителям", и все вместе идут брать штурмом следующую "баррика­ду". Игрище продолжается целый день, с раннего утра до вечера.

В греческих празднованиях рождественско-новогоднего цикла нашел отражение многовековой опыт карнава­ла. Всеобщее веселье и игры без различия чинов и сосло­вий, взаимные подарки и хождения со сбором оных для пиршества, маски, разыгрывание шуточных сценок и фар­сов общественного и бытового характера, скоморошьи потехи, популярные во времена Византийской империи.

Зеленые святки у народов Центральной и Восточной Европы проходили почти одинаково (о них смотри ха­рактеристику праздников в России). Купальскими костра­ми в ночь на 24 июня озарялись берега Дуная, Днестра, Вислы, Днепра и других менее известных рек и озер.

Много общих черт в праздновании Нового года обна­руживается при сопоставлении европейских обычаев и мусульманских. Разница связана прежде всего с време­нем празднования. Мусульманский Новый год (Науруз) отмечался в дни весеннего равноденствия, в пору весны. Впрочем, Мерцишор молдаван — праздник начала весны также сохранил многие приметы Нового года, вобрав в себя наиболее яркие компоненты праздников всего года: украшение цветами (от летних праздников), хождение с

поздравлениями и с добрыми пожеланиями — действие преимущественно новогоднее, рождественское, а рядом весенний, земледельческий обряд плугшорул; группы с колокольчиками и свистками — их шутки и куплеты са­тирического и юморного характера вполне карнавальные; общий жок в центре села, где девушки-подростки вво­дятся в общий круг и как бы посвящаются во взрослое состояние; бал, на котором выбирают князя и княгиню (королеву бала). Вот описание Науруза, данное этногра­фом М.Б. Руденко (Руденко М.Б. Новогодние обрядовые празднества у курдов//Фольклор и этнография. Обряды и обрядовый фольклор. — Л., 1974. — С.118—124).

1. Канун Науруза. Отмечается праздник в честь покро­вителя скота и растительности сродни нашему Егорию. Совершается обряд типа колядования: дети и молодежь ходят по домам с мешочками, славят хозяев, желают бла­гополучия и т.п., есть здесь и темы благословения огня и солнца. Дети с помощью взрослых готовят бумажные иг­рушки, хлопушки. Хозяин тщательно чистит, обновляет жилище. Отцы семейств готовят подарки. Молодые соби­рают цветы и украшают ими дом.

2. Вечер в канун Науруза. Люди поднимаются на крыши домов (они плоские, глиняные) или на близлежащие хол­мы, возвышенности, где зажигают ночью костры, желая усилить мощь ослабевшего за зиму солнца. Здесь же весе­ло с треском сжигают бумажные поделки и хлопушки.

3. В день Науруза все одевают лучшие, желательно но­вые одежды. Старшие одаривают младших. Ходят друг к другу в гости. Дни Науруза — дни равенства сословий, полов, возрастов, подобно римским Сатурналиям.

Допускались некоторые вольности. Из поэтическо­го описания:

Нарядно разодетые

Все привольно веселились, отдаваясь стремлениям

сердца,

И это не вызывало подозрений и нареканий,

Ибо все это дозволялось законом и обычаем.

В день Науруза оба побратима Мам и Тадждин

нарядились в девичье платье...

4. Выборы ложного Эмира. Настоящий Эмир объяв­лялся смещенным, а распоряжения избранного безогово­рочно исполнялись. Правда, полномочия его состояли в раздаче наград, наложении штрафов, разборе шуточных жалоб и тяжб. В помощь Эмиру выбирали шута, задача которого — забавлять толпу выходками и проказами, сти­мулировать смеховые действия. Один Эмир не имел пра­ва смеяться. Если он не выдерживал, его осмеивали, раз­венчивали и прогоняли. Игра в Эмира продолжалась до тех пор, пока Эмир не рассмеется или не иссякнет инте­рес и запас юмора. Тогда Эмир объявляет указ всем ра­зойтись и сам переодевается в обычный наряд. Игре в Эмира сопутствуют и другие карнавальные ряжения.

5. Основное событие Науруза: молодежные хороводы, игры, возможность общения парней и девушек, которое в обычные дни было редким и мимолетным.

Чем больше в празднике народного, тем больше в нем родства с праздниками других народов, ибо философия и психология народной жизни примерно одна. Другой ис­точник сходства —влияние греко-римской культуры, ко­торая на Востоке распространилась до юга Средней Азии включительно и до границ Индии.

Из простонародных праздников эпохи XIV—XVI вв. хочу обратить внимание на два.

1. Праздник стрелков в Швейцарии. Он привлекает внимание чистотой помыслов, организацией и популяр­ностью. К концу XV в. швейцарцы практически добились независимости. Легендарный стрелок Вильгельм Телль имеет швейцарские истоки. Швейцарские стрелки, отстояв независимость, были желанными наемниками европей­ских королей. Швейцарии было чем гордиться, и празд­ник стрелков превратился в один из компонентов нацио­нальной гордости. Праздник стал популярен и в Герма­нии и в некоторых землях проводился ежегодно. Итак, о празднике:

за городом приводили в порядок стрельбище (в городе побогаче имелось особое здание), готовили мишени (около двухсот мишеней разной меры сложности, во многих эк­земплярах);

к традиционной дате праздника из других городов и стран сходились и съезжались стрелки (и одиночки, и общества стрелков); на месте расположения они выве­шивали свои знаки и знамена (как на рыцарских турни­рах); участвовать мог каждый;

вокруг места стрельбищ торговцы устраивали палатки, циркачи и бродячие актеры развертывали свою "сцену"; тут же зверинец, качели и т.п.;

торжественное шествие стрелков со своими знаками и развернутыми знаменами к месту стрельб, следом идут зрители. По прибытии на место гости устанавливают ря­дом со знаменем Швейцарии знамена своих стран или городов. Обилие знамен — предмет гордости устроителей праздника;

состязанием руководят выборные старейшины (судьи); начинают с простейших мишеней. Можно предположить, что мастера, как в современном спорте, пропускают их, ожидая более достойные своего мастерства мишени (планки для прыгунов, вес штанги для современных спортсменов);

по окончании стрельб награждают грамотами с указа­нием их качества и чествуют всех участников. В описа­нии праздника нет упоминания о материальной форме поощрения победителей. Самоутверждение призера и ува­жение окружающих были достаточной наградой (как и в состязаниях хоров на Великих Дионисиях). Грамоту по­бедителя и пораженную мишень нередко можно было видеть на домах призеров (вроде современной мемори­альной доски).

В Англии столь же популярными были игры в мяч, со­стязания гребцов, конные скачки. Лошадь имел каждый крестьянин, лодки делали или покупали вскладчину груп­пы друзей, а погонять мяч мог каждый житель деревни. Это был, конечно, не современный футбольный мяч. Он был большего размера, тряпичный и обшит кожей. Игра в мяч шла между деревнями на значительном простран­стве. Победителями были те, кто загонит мяч в соседнюю Деревню. Популярный, но дорогой современный гольф немного напоминает стародавние английские игры в мяч.

Традиции досуга Великобритании почти столь же ус­тойчивы, как и традиции парламентаризма. Самый популярный в современном западном мире праздник Рожде­ства Христова с его Санта-Клаусами и подарками берет начало в буйном языческом праздновании этого события в Англии. Настолько языческом, что власти, например, в 1644 г. даже запретили праздновать Рождество.

В Испании основным событием социализированного досуга была коррида. На кровавое зрелище собирались мужчины, женщины, дети. Она мало изменилась со вре­менем. В те годы это была молодеческая забава, состяза­ние в удали. На арену для поединка с быком не гнуша­лись выходить и гранды, не рассчитывая на призы и го­норар. Сегодняшние матадоры, пикадоры, тореадоры — простолюдины, для которых выступление на арене стало работой, профессией.