- •Байронические поэмы пушкина
- •3 В. М. Жирмунский 33
- •V, 507). К этому времени были написаны уже и «Братья-разбой-
- •1822—V, 502) то «повестью», то «романтическим стихотворе-
- •1822, Черновик — V, 503): «Черкес, пленивший моего Русского,
- •1475), И после возвращения из опочивальни Сеида: «в ее руке
- •17, С. 10)». П. О. Морозов (с. 33), очевидно, не проверив ссылки,
- •4 Сент. 1822 — там же; н. И. Гнедичу, 27 сент. 1822 (V, 508)).
- •VII. Казнь Уго. Судьба Паризины. VIII. Заключение: судьба
- •3) Гирей, полюбивший Марию, сидит в задумчивости, окружен-
- •1) Лирические описания внешней обстановки, преимущественно
- •5 В. М. Жирмунский 65
- •1823 — V, 512) оп обсуждает развязку «Кавказского пленника»
- •192). То же в характеристике Альпа: герой покоряет окружаю-
- •382) И т. П. 2. Чаще герой описывается в определенной драмати-
- •XVIII в. Вкусу к таинственному, необычайному и мелодрамати-
- •742), «Суровый Сеид» (s. 1105, 1300), «суровый Азо» (р. 223),
- •10 D. М. ЖпрмуппснП 145
- •In scorn had gazed on that the feebler Elements hath raised —
- •518; Или Зюлейки: Ab. 158—181). 2. Драматическая «картина»,
- •1009, 1578; S. 556), или длинные косы, иногда украшенные дра-
- •326). Походка и стан героини «грациозны» (g. 515), своими
- •II смотрит на него «темными и блуждающими глазами», в руке
- •1364—1375); В биографии Альпа несколько слов посвящено по-
- •31). Самостоятельные описания обстановки, вне композиционной
- •1048 И сл.; Эблис и Мопкир — g. 748—750 и др.), названия соци-
- •Дельных элементов перечисления общим эмоциональным отноше-
- •502; Ср. О Муре Гнедичу, с. 505). Муру противопоставляются
- •12 В. М. Жирмунский 177
1475), И после возвращения из опочивальни Сеида: «в ее руке
уже не было кинжала...» («No poniard in that hand...» — 1574).
Можно еще раз указать в этой связи на упоминание черкешенки
о «немилом» женихе («Но умолю отца и брата, Не то — найду
кинжал и яд...»). Если бы жених выступил в поэме как действу-
ющее лицо (ср. шутливый намек в письме к Гнедичу), этот ру-
диментарный мотив мог бы развернуться, как он развернут
у Байрона, где Гюльнара убивает постылого мужа ради любимого
пленника.
В других поэмах Байрона неоднократно повторяется мотив
сближения чужестранца и туземной девушки, которое начинается
с жалостливого посещения больного и беспомощного героя и по-
том превращается в любовь; в отдельных подробностях эти сцены
совпадают с традиционной сценой ночного посещения; при этом,
однако, отсутствуют некоторые важные мотивы «Корсара» и «Кав-
казского пленника» (например, герой — пленник, он любит «дру-
гую» и отвергает признания своей избавительницы, которая тем
не менее отпускает его на свободу). В «Мазепе» будущий гетман
подобран в поле, полумертвый, гостеприимными казаками. «Я про-
снулся. — Где я? — Вижу ли я над собою человеческое лицо?
Лежу ли я под кровом человеческого жилища?..» и т. д. У его из-
головья сидит девушка, «стройная, высокая, с длинными волосами»
(a slender girl, long-hair'd and tall); у нее «черные глаза, дикие и
свободные» (black eyes so wild and free), и она смотрит на него
«с жалостью» (she threw a prying, pitying glance on me) и «с неж-
ностью» (with gentle glance), «улыбается», говорит знаками и то-
потом, велит ему молчать и охраняет его покой. При первом про-
буждении повторяется обычный вопрос — это действительность
или сонная греза? «Смертная ли смотрит на меня сияющими гла-
зами, с нежностью во взоре?» (And is it a mortal, yon bright eye
that watches me with gentle glance?..). «Я снова закрываю глаза,
не зная, не продолжается ли мой прежний бред» («Mazeppa»,
XIX). Во II песни «Дон-Жуана» Гаидэ находит героя, выброшен-
ного на берег после кораблекрушения; он просыпается в то
время, как она склонилась у его изголовья (she bent o'er him —
CXLVIII), и, конечно, сомневается, проснулся ли он на самом
деле или продолжает грезить (doubting if he be not yet a dreamer—
CLII); она приносит ему пищу (CLIII и CLVIII); она го-
4 В. М. Жирмунсклв 49
ворит с пиы на ueiiuuHTHOM языке, iio взоры се красноречивее
слов (her eyes were eloquent, her words would pose), и самый звук
ее голоса ласкает слух его (so soft, so sweet, so delicately clear,
that finer, simpler music ne'er was heard — CL—CLI); глазами и
знаками она учит его своему языку (by dint of fingers and of
eyes and words repeated after her took a lesson in her tongue —
CLXI—CLXIII). Весь рассказ окрашен легкой иронией, как и
вообще повествование «Дон-Жуана», и в этом отношении отли-
чается от лирической поэмы Пушкина. С «Кавказским пленни-
ком» имеется, однако, некоторое сходство в мотивах, более опре-
деленное, чем в «Мазепе» (ср.: Неэеленов. Пушкин, 81; Л. По-
ливанов. Сочинения Пушкина, II, 60):
Луною чуть озарена,
С улыбкой жалости отрадной
Колена преклонив, она
К его устам к у мыс прохладной
Подносит тихою рукой.
Но он забыл сосуд целебный;
Он ловит жадною душой,
Приятной речи звук волшебный
И взоры девы молодой.
Он чуждых слов не понимает;
Но взор умильный, жар ланит,
Но голос нежный говорит:
ЖивиІ и пленник ожпвает...
И дальше:
. . . Черкешенка тропой тенистой.
Приносит пленнику вино,
Кумыс н ульев сот душистой,
И белоснежное пшено;
С ним тайный ужин разделяет;
На нем покоит нежный взор;
С неясной речию сливает
Очей и знаков разговор...
И памяти нетерпеливой
Передает язык чужой...
Таким образом, в сценах ночного свидания черкешенки и плен-
ника Пушкин находится в пределах прочно сформировавшейся
байронической традиции; при этом с «Корсаром» он сближается
в элементах сюжетного построения и в некоторых ТИПИЧНЫХ под-
робностях «сцены ночного посещения», с «Доп-Жуаном» — в изо-
бражении длительных отношений между героем и его спаситель-
ницей, прекрасной туземкой. И в том, и в другом случае сближе-
ние не ограничивается общей сюжетной схемой, но затрагивает
целый ряд более специальных мотивов, сохранивших в традицион-
ных для Байрона ситуациях свою обычную композиционную
функцию.
По сравнению с этой сложной системой совпадений должны
быть отвергнуты другие, более внсшппе и частичные сопоставле-
ния, в различное ьремя предложенные критикой. «Шатобрианов-
ская теория» проф. В. В. Сиповского («Пушкин, Байрон, Ша-
50
тобриан», 1899 и ь книге «Пушкин. Жизнь и творчество»,
с. 477—518) получила широкое распространение благодаря попу-
лярным изданиям П. О. Морозова («Просвещение», т. III, с. 611)
я С. А. Венгерова (т. II, с. 33, статья П. О. Морозова о «Кав-
казском пленнике»), а также известному учебнику русской лите-
ратуры самого проф. В. В. Сиповского («История русской словес-
ности», ч. III, вып. 1. СПб., 1907, с. 20—23). В настоящее время
после уничтожающей критики A. JI. Бема («К вопросу о влия-
нии Шатобриана на Пушкина». — П. совр., 1911, вып. 15, с. 146—
163) гипотеза проф. В. В. Сиповского сама собой отпадает. Как
показал A. JI. Бсм, сближение «Кавказского пленника» с произ-
ведениями Шатобриана основано на произвольном соединении
двух сюжетов этого автора — повести «Атала», где дикарка осво-
бождает пленника, дикаря Шактаса, и встречает с его стороны го-
рячую ответную любовь, которой сама боится отдаться, желая
остаться верной связывающему ее обету девственности, и романа
«Натчезы», напечатанного уже после появления «Кавказского
пленника» (18251), в котором герой Ренэ признается (в письме!)
жене своей, дикарке Селюте, в том, что душа его разрушена и
утратила способность любить, причем в конце романа Селюта
действительно бросается в воды Ниагары, но через год после
насильственной смерти своего мужа Ренэ. Таким образом, в по-
строение «шатобриановского сюжета», сравниваемого проф.
В. В. Сиповским с поэмой Пушкина, необходимо внести следу-
ющие пояснения (с. 516): «Далее интрига развивается совер-
шенно параллельно с той, которая положена в основу повести
„Atala"...» (?) «Герой» (дикарь Шактас) — «в плену, он закован
и не может спастись бегством... В него влюбляется дикарка»
(Атала), «но он, как Ренэ» (по отношению к Селюте в «Натче-
зах»), «остается холоден к любви девушки» (в «Натчезах» —
своей женыі) «и открывает ей, что сердце его занято...» (в «Нат-
чезах»— после продолжительного времени брачной жизниі)...
«Развязка также довольно схожа в обоих произведениях: герои
остаются в живых» (на самом деле Ренэ умирает прежде Се-
люты от руки врагов-дикарей), «героини погибают»... (Атала
убивает себя, желая быть верной обету и боясь уступить страсти
Шактаса, Селюта бросается в водопад через год после смерти
Ренэ). В обнаженном виде это несоответствие проявляется
в статье П. О. Морозова (изд. С. А. Венгерова, т. II, с. 33), не-
осторожно поддержавшего «шатобриановскую теорию», очевидно,
основываясь только на изложении проф. В. В. Сиповского:
«Атала, влюбленная в „пленника" Ренэ» (?! па самом деле —
в дикаря Шактаса\), «является к нему ночью и с тех пор по-
стоянно (?) тайком ходит к нему и ведет с ним долгие беседы
о любви (?!)».
Остается только общее «сходство» разочарованного героя
в «Кавказском пленнике» с Ренэ Шатобриана, который мог быть
известен Пушкину из повести того же названия. «Герой „Кав-
4* 51
казского пленника", как мы уже имели случай говорить, очень
близок к Ренэ и по характеру, и по его судьбе... Он, как и
Ренэ, покидает цивилизованный мир и, гоняясь за каким-то „при-
зраком свободы"» (к Ренэ это совершенно не относится), «явля-
ется па Кавказ — единственное место в России, где можно было
встретить романическую обстановку...» (с.516). Однако изобра-
жение героя, не удовлетворенного и разочарованного культур-
ной жизнью п покидающего Европу для экзотической страны,
взятое само по себе, является около 1820 г. слишком шаблонным
литературным мотивом, чтобы можно было строить на нем ка-
кие-либо выводы относительно влияния одного поэта на другого;
в то же время более специальных совпадений между «Ренэ» и
«Кавказским пленником» пе наблюдается; напротив того, между
Байроном и Пушкиным — целая система таких совпадений.
Характерно, что никто из современников, неоднократно упо-
минающих о влиянии Байрона на Пушкина, не вспомнил о Ша-
тобриане, читая «Пленника». Между тем Шатобриап был в Рос-
сии достаточно известен: когда Вельтман, например, попробовал
в своем «Беглеце» (1831) воспользоваться мотивом, заимствован-
ным из «Последнего Абенсерага», это было отмечено сейчас же
рецензентом «Северной пчелы» (1831, № 135; см. ниже, ч. II.
гл. II, 1). Правда, проф. В. В. Сиповский, указывая на сходство
в развитии интриги в повести «Атала» и поэме Пушкина и на
сходство развязки в обоих произведениях, делает следующее при-
мечание (с. 516): «Сходство это замечено было п современной
Пушкину критикой (Погодин в Московском Вестнике, 1827, V,
