Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
изл 2.rtf
Скачиваний:
1
Добавлен:
01.05.2025
Размер:
2 Мб
Скачать
☆

1475), И после возвращения из опочивальни Сеида: «в ее руке

уже не было кинжала...» («No poniard in that hand...» — 1574).

Можно еще раз указать в этой связи на упоминание черкешенки

о «немилом» женихе («Но умолю отца и брата, Не то — найду

кинжал и яд...»). Если бы жених выступил в поэме как действу-

ющее лицо (ср. шутливый намек в письме к Гнедичу), этот ру-

диментарный мотив мог бы развернуться, как он развернут

у Байрона, где Гюльнара убивает постылого мужа ради любимого

пленника.

В других поэмах Байрона неоднократно повторяется мотив

сближения чужестранца и туземной девушки, которое начинается

с жалостливого посещения больного и беспомощного героя и по-

том превращается в любовь; в отдельных подробностях эти сцены

совпадают с традиционной сценой ночного посещения; при этом,

однако, отсутствуют некоторые важные мотивы «Корсара» и «Кав-

казского пленника» (например, герой — пленник, он любит «дру-

гую» и отвергает признания своей избавительницы, которая тем

не менее отпускает его на свободу). В «Мазепе» будущий гетман

подобран в поле, полумертвый, гостеприимными казаками. «Я про-

снулся. — Где я? — Вижу ли я над собою человеческое лицо?

Лежу ли я под кровом человеческого жилища?..» и т. д. У его из-

головья сидит девушка, «стройная, высокая, с длинными волосами»

(a slender girl, long-hair'd and tall); у нее «черные глаза, дикие и

свободные» (black eyes so wild and free), и она смотрит на него

«с жалостью» (she threw a prying, pitying glance on me) и «с неж-

ностью» (with gentle glance), «улыбается», говорит знаками и то-

потом, велит ему молчать и охраняет его покой. При первом про-

буждении повторяется обычный вопрос — это действительность

или сонная греза? «Смертная ли смотрит на меня сияющими гла-

зами, с нежностью во взоре?» (And is it a mortal, yon bright eye

that watches me with gentle glance?..). «Я снова закрываю глаза,

не зная, не продолжается ли мой прежний бред» («Mazeppa»,

XIX). Во II песни «Дон-Жуана» Гаидэ находит героя, выброшен-

ного на берег после кораблекрушения; он просыпается в то

время, как она склонилась у его изголовья (she bent o'er him —

CXLVIII), и, конечно, сомневается, проснулся ли он на самом

деле или продолжает грезить (doubting if he be not yet a dreamer—

CLII); она приносит ему пищу (CLIII и CLVIII); она го-

4 В. М. Жирмунсклв 49

ворит с пиы на ueiiuuHTHOM языке, iio взоры се красноречивее

слов (her eyes were eloquent, her words would pose), и самый звук

ее голоса ласкает слух его (so soft, so sweet, so delicately clear,

that finer, simpler music ne'er was heard — CL—CLI); глазами и

знаками она учит его своему языку (by dint of fingers and of

eyes and words repeated after her took a lesson in her tongue —

CLXI—CLXIII). Весь рассказ окрашен легкой иронией, как и

вообще повествование «Дон-Жуана», и в этом отношении отли-

чается от лирической поэмы Пушкина. С «Кавказским пленни-

ком» имеется, однако, некоторое сходство в мотивах, более опре-

деленное, чем в «Мазепе» (ср.: Неэеленов. Пушкин, 81; Л. По-

ливанов. Сочинения Пушкина, II, 60):

Луною чуть озарена,

С улыбкой жалости отрадной

Колена преклонив, она

К его устам к у мыс прохладной

Подносит тихою рукой.

Но он забыл сосуд целебный;

Он ловит жадною душой,

Приятной речи звук волшебный

И взоры девы молодой.

Он чуждых слов не понимает;

Но взор умильный, жар ланит,

Но голос нежный говорит:

ЖивиІ и пленник ожпвает...

И дальше:

. . . Черкешенка тропой тенистой.

Приносит пленнику вино,

Кумыс н ульев сот душистой,

И белоснежное пшено;

С ним тайный ужин разделяет;

На нем покоит нежный взор;

С неясной речию сливает

Очей и знаков разговор...

И памяти нетерпеливой

Передает язык чужой...

Таким образом, в сценах ночного свидания черкешенки и плен-

ника Пушкин находится в пределах прочно сформировавшейся

байронической традиции; при этом с «Корсаром» он сближается

в элементах сюжетного построения и в некоторых ТИПИЧНЫХ под-

робностях «сцены ночного посещения», с «Доп-Жуаном» — в изо-

бражении длительных отношений между героем и его спаситель-

ницей, прекрасной туземкой. И в том, и в другом случае сближе-

ние не ограничивается общей сюжетной схемой, но затрагивает

целый ряд более специальных мотивов, сохранивших в традицион-

ных для Байрона ситуациях свою обычную композиционную

функцию.

По сравнению с этой сложной системой совпадений должны

быть отвергнуты другие, более внсшппе и частичные сопоставле-

ния, в различное ьремя предложенные критикой. «Шатобрианов-

ская теория» проф. В. В. Сиповского («Пушкин, Байрон, Ша-

50

тобриан», 1899 и ь книге «Пушкин. Жизнь и творчество»,

с. 477—518) получила широкое распространение благодаря попу-

лярным изданиям П. О. Морозова («Просвещение», т. III, с. 611)

я С. А. Венгерова (т. II, с. 33, статья П. О. Морозова о «Кав-

казском пленнике»), а также известному учебнику русской лите-

ратуры самого проф. В. В. Сиповского («История русской словес-

ности», ч. III, вып. 1. СПб., 1907, с. 20—23). В настоящее время

после уничтожающей критики A. JI. Бема («К вопросу о влия-

нии Шатобриана на Пушкина». — П. совр., 1911, вып. 15, с. 146—

163) гипотеза проф. В. В. Сиповского сама собой отпадает. Как

показал A. JI. Бсм, сближение «Кавказского пленника» с произ-

ведениями Шатобриана основано на произвольном соединении

двух сюжетов этого автора — повести «Атала», где дикарка осво-

бождает пленника, дикаря Шактаса, и встречает с его стороны го-

рячую ответную любовь, которой сама боится отдаться, желая

остаться верной связывающему ее обету девственности, и романа

«Натчезы», напечатанного уже после появления «Кавказского

пленника» (18251), в котором герой Ренэ признается (в письме!)

жене своей, дикарке Селюте, в том, что душа его разрушена и

утратила способность любить, причем в конце романа Селюта

действительно бросается в воды Ниагары, но через год после

насильственной смерти своего мужа Ренэ. Таким образом, в по-

строение «шатобриановского сюжета», сравниваемого проф.

В. В. Сиповским с поэмой Пушкина, необходимо внести следу-

ющие пояснения (с. 516): «Далее интрига развивается совер-

шенно параллельно с той, которая положена в основу повести

„Atala"...» (?) «Герой» (дикарь Шактас) — «в плену, он закован

и не может спастись бегством... В него влюбляется дикарка»

(Атала), «но он, как Ренэ» (по отношению к Селюте в «Натче-

зах»), «остается холоден к любви девушки» (в «Натчезах» —

своей женыі) «и открывает ей, что сердце его занято...» (в «Нат-

чезах»— после продолжительного времени брачной жизниі)...

«Развязка также довольно схожа в обоих произведениях: герои

остаются в живых» (на самом деле Ренэ умирает прежде Се-

люты от руки врагов-дикарей), «героини погибают»... (Атала

убивает себя, желая быть верной обету и боясь уступить страсти

Шактаса, Селюта бросается в водопад через год после смерти

Ренэ). В обнаженном виде это несоответствие проявляется

в статье П. О. Морозова (изд. С. А. Венгерова, т. II, с. 33), не-

осторожно поддержавшего «шатобриановскую теорию», очевидно,

основываясь только на изложении проф. В. В. Сиповского:

«Атала, влюбленная в „пленника" Ренэ» (?! па самом деле —

в дикаря Шактаса\), «является к нему ночью и с тех пор по-

стоянно (?) тайком ходит к нему и ведет с ним долгие беседы

о любви (?!)».

Остается только общее «сходство» разочарованного героя

в «Кавказском пленнике» с Ренэ Шатобриана, который мог быть

известен Пушкину из повести того же названия. «Герой „Кав-

4* 51

казского пленника", как мы уже имели случай говорить, очень

близок к Ренэ и по характеру, и по его судьбе... Он, как и

Ренэ, покидает цивилизованный мир и, гоняясь за каким-то „при-

зраком свободы"» (к Ренэ это совершенно не относится), «явля-

ется па Кавказ — единственное место в России, где можно было

встретить романическую обстановку...» (с.516). Однако изобра-

жение героя, не удовлетворенного и разочарованного культур-

ной жизнью п покидающего Европу для экзотической страны,

взятое само по себе, является около 1820 г. слишком шаблонным

литературным мотивом, чтобы можно было строить на нем ка-

кие-либо выводы относительно влияния одного поэта на другого;

в то же время более специальных совпадений между «Ренэ» и

«Кавказским пленником» пе наблюдается; напротив того, между

Байроном и Пушкиным — целая система таких совпадений.

Характерно, что никто из современников, неоднократно упо-

минающих о влиянии Байрона на Пушкина, не вспомнил о Ша-

тобриане, читая «Пленника». Между тем Шатобриап был в Рос-

сии достаточно известен: когда Вельтман, например, попробовал

в своем «Беглеце» (1831) воспользоваться мотивом, заимствован-

ным из «Последнего Абенсерага», это было отмечено сейчас же

рецензентом «Северной пчелы» (1831, № 135; см. ниже, ч. II.

гл. II, 1). Правда, проф. В. В. Сиповский, указывая на сходство

в развитии интриги в повести «Атала» и поэме Пушкина и на

сходство развязки в обоих произведениях, делает следующее при-

мечание (с. 516): «Сходство это замечено было п современной

Пушкину критикой (Погодин в Московском Вестнике, 1827, V,