Традиционная японская поэзия хайку.

Можно считать исключительно японским дух вечного одиночества. Под этим духом, или художественным принципом, подразумевается то, что в Японии принято называть "саби" или "ваби" (или "сибуми"). Саби появилось в планировке садов и парков и в чайной церемонии так же, как и в поэзии, которая носит название «хайку», то есть стихотворение из семнадцати слогов. Эта кратчайшая форма поэтического выражения является продуктом японского гения. Она была широко распространена в эпоху Токугавы и в особенности благодаря творчеству Басе. Он был великим поэтом — переводчиком, страстным любителем природы — своего рода трубадуром природы. Он провел свою жизнь в путешествиях из одного конца Японии в другой. Во времена Басе жизнь не была столь прозаична и стремительна как в наши дни. Одной бамбуковой хижины, одной тростниковой трости, и одного хлопчатобумажного мешка было, достаточно для бродячего поэта, который останавливался на некоторое время в какой-нибудь поразившей его воображение деревушке, наслаждаясь всеми благами, которые, в основном состояли из трудностей примитивного передвижения. Когда путешествие становится слишком легким и удобным, его духовное значение теряется.

Чувство одиночества, рождающееся в путешествии, приводит человека к размышлению о жизни, так как жизнь, в конце концов, — это путешествие от одного неизвестного к другому неизвестному. Предшественником Басе был Сайге, живший во времена Камакуры (1186-1334 гг.). Он также был бродячим монахом. После того, как он оставил официальную должность придворного воина, он посвятил свою жизнь путешествиям и поэзии. Он был буддистским монахом. Стихотворение, сочиненное Сайге, гласит:

"Уносимый ветром,

Дым горы Фудзи,

Исчезающий в далях небес.

Кому известна судьба

Мысли моей, устремляющейся за ним?"

Басе не был буддистским монахом, но был приверженцем Дзэна. В начале осени, когда временами начинает идти дождь, природа становится воплощением вечного одиночества. Деревья оголяются, горы принимают суровый вид, потоки становятся прозрачнее, и по вечерам, когда птицы, утомленные работой дня, направляются к дому, одинокий странник начинает размышлять о судьбе жизни человеческой. Басе поет:

Странник —

Пусть зовут меня так —

Этот осенний ливень.

Когда Басе изучал Дзэн под руководством Бутте, последний пришел к " нему и спросил: «Как ты поживаешь все эти дни?»

Басе: «После недавнего дождя вырос мох, как никогда зеленый».

Бутте: «Какой буддизм существует до зелености мха?»

Басе: «Лягушка прыгает в воду, слушай».

Говорят, это было началом новой эпохи в истории хайку. Хайку до Басе было простой игрой слов, а контакт с жизнью был потерян. Когда учитель спросил Басе о высшей истине вещей, существовавших даже до того, как возник этот мир конкретного, Басе увидел, как лягушка прыгает в старый пруд, и звук, произведенный ею, нарушил тишину всей обстановки. Постигнута суть жизни, и художник, сидя здесь, наблюдает за каждым настроением своего разума, который приходит в контакт с миром постоянного становления, а результат — множество оставленных нам в наследство семнадцатислоговых стихотворений. Басе был поэтом вечного одиночества. Вот еще одно хайку:

Ветка без листьев,

Ворон уселся на ней

— Это осени канун.

Простота формы не всегда означает тривиальность содержания. В одиноком вороне, усевшемся на мертвой ветке дерева, чувствуется великое Потустороннее. Все вещи появляются из неизвестной пропасти таинственного, и через каждую из них можем заглянуть в эту пропасть. Нет необходимости сочинять величественную поэму из сотен строк, чтобы излить чувство, пробужденное тем, что мы увидели в этой пропасти. Когда чувство достигает своей вершины, мы молчим, так как никакие слова не могут описать его. Даже семнадцати слогов, возможно, слишком много. Во всяком случае, японские художники, на которых в той или иной степени оказал влияние дзэн, стремятся использовать как можно меньше слов или мазков кисти для выражения своих чувств. Когда они слишком полно выражены, не остается места для догадки и намека, которые являются секретом японских искусств.