Глава у1.

Переезд Новикова в Авдотьи но. - Назначение в Москву князя Прозоровского. - Травля мартинистов. -Ликвидация "Типографической компании". - Обыск у Новикова. - Арест и сто доставление в Москву под конвоем. - Допрос у Шешковскаго. - Заключение в Шлиссельбурге кую крепость. - Воцарение Павла и освобождение Новикова. - Последние годы его жизни в Авдотьине.

Неприятности последних лет подорвали окончательно и без того расстроенное здоровье Новикова и вынудили его с конца 1788 года поселиться в Авдотьине, откуда он мог изредка приезжать в Москву по делам издательства.

Плохо жилось Новикову и его друзьям в эти последние годы их деятельности. Не говоря уже о том, что издательские дела их шли все хуже и хуже - они жили под гнетом недружелюбного отношения к ним правительства и под вечным опасением (навлечь на себя какие-нибудь новые неудовольствия. К довер­шению всех бед, в 1789 году во Франции разыгралась революции.

Императрица, давно уже отказавшаяся от своих первоначально либеральных стремлений, теперь, под влиянием ужасов революции, решилась стереть с лица земли все, что носило у нас хоть тень какой-нибудь независимости. То, что считалось законным и возможным 10, даже 5 лет тому назад, сделалось теперь не только невозможным, но и подвергалось гонению. Просвещенные вельможи, сподвижники первых годов царствования Екатерины, сошли со сцены; их заменили другие... Злонамеренные люди, пользуясь случаем проявить свое усердие, стали изощряться в доносах. Мартинистов стали обвинять в революционных намерениях, особенно после того, как оказалось, что многие видные деятели французской революции вышли из тамошних масонских лож. Над мартинистами, очевидно, собиралась гроза. На их несчастие Еропкин, относившийся к ним без всякой неприязни, был в 1790 году уволен по прошению в отставку. На его место назначен был генерал-аншеф князь Прозоровский, человек невежественный, ограниченный и надменный. Очевидно, он был послан Екатериною в Москву специально для того, чтобы се подтянуть и не дать развиться в ней элементам, которых правительство, при данных политических обстоятельствах, очень опасалось. Князь Прозоровский оправдал вполне возлагавшийся на него надежды. По приезде в Москву он окружил мартинистов шпионами, которые доносили ему о каждом их шаге. Письма их вскрывались на почте, и все казавшееся почему-либо подозрительными задерживались. Тут следует отмстить одно обстоятельство, касающееся Новикова. Мы уже знаем, что барон Шредер, ненавидевший его и желавший ему отмстить, уехал в 1787 г. за границу. Живя в Германии, Шредер тем не менее следил за тем, что происходило в России. Зная о гонениях, воздвигнутых на мартинистов, он нашел это время самым удобным для отмщения Новикову. С этою целью он стал писать ему из-за границы о каких-то таинственных делах, будто бы известных Новикову. Письма эти, конечно, не доходили по адресу. Они задерживались на почте, возбуждая против Новикова сильный подозрения, и впоследствии были поставлены ему в вину.

Прозоровский слал на мартинистов донос за доносом Ека­терине и, наконец, до такой степени раздражил ее против них, что она даже спросила его, почему же он не велит арестовать Новикова. Прозоровский отвечал, что ей стоит лишь приказать. Но Екатерина не решалась еще на эту меру, не находя причины для ареста. Между тем дела "Типографической компании" шли все хуже и хуже, и наконец, с общего согласия ее членов, в ноябре 1791 года был подписан акт об ее ликвидации. В силу его Новиков оставил за собой дом у Никольских ворот, купленный на его имя, все книги, напечатанные в типографиях, которыми он заведовал, т.е. в университетской, компанейской и Лопухинской, - типографския принадлежности и аптеку. При этом Новиков принимал на себя долги общества, простиравшиеся тогда до 300 тысяч. В 1791 г. Новиков овдовел и стал уже безвыездно жить в Авдотьине, занимаясь воспитанием своих детей и племянников, Хрущевых, живших у него вместе с учителем. У него же поселился в это время и молодой Багрянский, вернувшийся в этом году из-за границы, где он получил степень доктора медицины.

Но недолго пользовался Новиков спокойною жизнью в Авдотьине. Императрица, давно уже решившая с ним покончить и дожидавшаяся только предлога, наконец нашла его... Ей была доставлена книга с выдранным заглавным листом, напечатанная церковным шрифтом и содержащая в себе раскольничьи сочинения. То была "История об отцах и страдальцах Соловецких", написанная и когда-то напечатанная старообрядцами, а потом перепечатанная неизвестно кем (может быть, и действительно Новиковым), вероятно, в видах сохранения редкого раскольничьего документа. В перепечатке этой книги, заключавшей статьи, противные духу православия и правительству, императрица заподозрила Новикова, который, по дошедшим до нее слухам, устроил даже у себя в имении тайную типографию, и указом от 12-го апреля 1792 г. предписала Прозоровскому произвести у Новикова внезапный обыск как в Авдотьине, так и в московском его доме. Если бы у Новикова нашлись церковные шрифты и экземпляры вышеуказанной книги, то они должны были быть конфискованы, а сам он, как издатель, подвергнуться ответственности, т.е. взят под присмотр и допрошен. Затем Прозоровскому предписывалось также исследовать вопрос, каким образом Новиков, не получивший большого состояния ни по наследству, ни другими законными путями, считается теперь в числе богатых людей и как приобрел он свое состояние. Обо всем, что откроется, повелевалось донести немедленно и обстоятельно.

Утром 22-го апреля лица, уполномоченные Прозоровским произвести обыск, прибыли в Авдотьино и приступили к делу. Шрифтов и церковных литер не оказалось, но зато найдены были книги, напечатанные в тайной розенкрейцерской типографии и перевезенные в Авдотьино из имения кн. Черкасского. Обстоятельство это так подействовало на Новикова, что он захворал. С ним стали делаться частые обмороки, поэтому его не решились везти тотчас же в Москву, а оставили в Авдотьине на попечении Багрянскаго и под присмотром Никитскаго городничаго и его команды.

Между тем в Москве тоже производились обыски. Обысканы были: компанейский дом, Новиковская и все вольные книжный лавки. Тут было найдено: 20 книг, продажа которых была запрещена в 1786-1787 годах, и 48 - напечатанных без указнаго дозволения. Книгопродавцы были призваны к ответу и хоть сначала и запирались, но потом показали, что книги эти они получали от Новикова и развозили их по ярмаркам, а Кольчугин, бывший прикащиком в лавке у Новикова, заявил, что таких книг хранится в складах гостинаго двора и на суконной фабрике за Москвой рекой на сумму до 5 тысяч рублей. Кольчугин и сидельцы в лавке Новикова были задержаны, остальные отпущены.

Прозоровский, получив известие, что Новиков оставлен в Авдотьине по случаю болезни, нашел, что команды городничаго мало для охраны такого важнаго преступника, и послал в Авдотьино гусарскаго майора, князя Жевахова, с 12 солдатами, при обер и унтер-офицерах и капрале.

Князь Жевахов должен был иметь караул над Новиковым и привезти его в Москву при первой возможности. Появление Жевахова в деревне было в то время событием неслыханным и возбудило всеобщее недоумение и испуг, а на детей Новикова появление солдат произвело такое впечатление, что с сыном его и одною из дочерей сделались припадки падучей болезни, которою они страдали до конца жизни. Жевахов нашел возможным везти Новикова тотчас же, несмотря на то что последний был совсем болен. Через два часа по прибытии Жевахова в Авдотьино, Новикова везли уже под конвоем в Москву. Событие это сильно огорчило как крестьян Николая Ивановича, которые оплакивали его как роднаго отца, так и всех соседних помещиков, которые любили его и уважали. С Новиковым поехали Багрянский и один из слуг, а дети Николаи Ивановича и его племянники остались в Авдотьине, где поселился гусарский офицер с четырьмя солдатами для того, чтобы помешать вывозу чего-либо запретного из имения.

По прибытии в Москву Новиков был тотчас же доставлен к Прозоровскому, который снял с него допрос, а затем отпустил его под домашний арест, так как Новиков был слишком болея и не мог быть посажен в острог; да и по букве предписания его следовало арестовать в том лишь случае, если у него окажутся "литеры", а их не оказалось.

С Новиковым поселился Багрянский. Жевахову велено было иметь над ними самый строгий надзор, и даже лекарства дозволялось прописывать не иначе, как в его присутствии. Прозоровский допрашивал Новикова несколько раз и каждый раз, донося об них императрице, характеризовал его как человека "коварнаго" и "лукаваго", имеющаго "дерзкий и смелый характер", человека, от котораго трудно добиться показаний, и просил прислать для допроса знаменитаго в то время сыщика Шешковскаго. Дело в том, что Прозоровский был человек очень недалекий и к тому же невежественный; он не имел ни малейшаго понятия о масонстве, а потому затруднялся вести дело Новикова и желал от него избавиться. Императрица, очень довольная энергиею и распорядительностью Прозоровскаго, тем не менее сама, вероятно, убедилась, что ведение этого дела ему не по силам. Донесения его по поводу масонских бумаг, найденных у Новикова, представляли целый ряд неправильных и неосновательных суждений и только запутыва­ли дело. Поэтому императрица решила передать Новикова Шешковскому. Для этого велено было со всею осторожностью, не по петербургскому тракту, а через Ярославль и Тихвин, препроводить его в Шлиссельбургскую крепость. Коменданту крепости велено было принять арестанта, котораго привезут от Прозоровекаго, без обозначения фамилии.

10-го мая, в два часа ночи, к дому Новикова в Москве подъехала кибитка, в которую был посажен больной вместе со своим слугою и с Багрянским, получившими разрешение добровольно разделить его участь. Перед отъездом они все трое были обысканы и от них отобрали все вещи, которыми они могли бы нанести себе какой-нибудь вред. Арестованного сопровождал конвой из двух офицеров, трех унтер-офицеров и шести солдат под начальством князя Жевахова. Всю дорогу за Новиковым неустанно следили, чтобы он над собой чего-ни­будь не сделал, и в то же время тщательно умалчивали о том, куда его везут. Наконец, больного, измученнаго, разбитаго физически и нравственно, его привезли в Шлиссельбургскую крепость и посадили в тот самый каземат, где некогда томился несчастный Иоанн Антонович.

Отправляя Новикова, Прозоровский следующим образом характеризовал его в письме к Шешковскому: "Птицу Нови­кова к вам направил; правда что не без труда вам будет с ним, лукав до безконечности, безсовестен, и смел, и дерзок". Прозоровский, преувеличивая значение дела о личной "злонамеренности" Новикова, сам сознавал свое бессилие и неоднократно звал на помощь Шешковскаго: "Сердечно желаю, писал он ему 4-го мая, чтобы вы ко мне приехали, а один с ним не слажу. Экова плута тонкаго мало я видывал". Затем, в ответ на письмо Шешковскаго, в котором тот тоже жаловался, что устал от следствия, он отвечал: "Верю, что вы замучились, я немного с ним имел дела, да по полету уже приметил, какова сия птичка!" В письмах Прозоровскаго к Шешковскому много таинственнаго, встречаются какие-то намеки, полуслова: "дело нежное", "в случае остерегите" и т.п. Вообще делу Новикова придавалось несоответственно большое значение. Об этом можно судить уже по одному письму Прозоровскаго от 24-го августа, которое он послал со вторым нарочным курь­ером: "При отправке нынешнего курьера, ошибкой директор моей канцелярии не приложил бумаги при реляции к Е.И.Ве­личеству... Бумага сия есть развратное их мнение об Адаме. Того для при сем оную прилагаю, отправляю другаго нарочнаго для догнания перваго курьера и прошу Ваше Превосходительство, при поднесении всеподданнейших моих Ея Величеству донесений, и сию бумагу поднести".

Не успел еще Новиков оправиться от своего путешествия, как перед ним уже предстал грозный Шешковский, одно имя котораго наводило в те времена ужас. Шешковский предложил Новикову вопросные пункты, на которые тот должен был отвечать письменно. Новиков отвечал на 57 вопросных пунктов и еще на 18 дополнительных. Некоторые вопросы делались на вы, другие на ты. Говорят, что по окончании допроса Шешковский предложил Новикову дать подписку в том, что он отрекается от своих убеждений и считает их ложными. Но тот отказался это сделать. Очень возможно, что кроме разных соображений того времени самый вид и способ ответов Новикова внушали подозрение. К выразительным, энергичным чертам его лица, сохраненным нам портретом Боровикове к а го, вот что добавляет еще кн. Е.Р.Дашкова в письме к И. Вл .Лопухину: "Мне он тотчас бросился в глаза, и я бы тотчас узнала его, без всяких ваших рекомендаций, по одному его черному пастырскому кафтану, по его башмакам с черными же, особенно глянцевитыми пряжками. Лицо его открыто, но не знаю, я как-то боюсь его: в его прекрасном лице есть что-то тайное"...

Более двух месяцев Новиков томился неизвестностью относительно решения своей участи. Полагают, что императрица была несколько разочарована его показаниями. Он оказался менее виновным, чем она ожидала, и, может быть, поэтому медлила с подписанием приговора. Но предубеждение одержало верх, и 1-гоавгуста 1792 года вышел, наконец, указ, которым определялось Новикову наказание. В этом указе перечислялись сначала вины Новикова, сводившиеся к следующему: Новиков, признававшийся вредным государственным преступником, имевшим сообщников, обвинялся в составлении вместе с ними тайных сборищ, на которых произносились клятвы, с целованием креста и евангелия, в повиновении ордену розенкрейцеров и в сохранении его тайн. Они, т.е. Новиков и его сообщники, подчинялись герцогу Брауншвейгскому помимо законной власти; были в переписке с принцем Гессен-Кассельским и с Вельнером во время"недоброхотства" Пруссии к России, чем нарушали верноподданническую присягу. Они издавали и продавали "непозволенные, развращенный и противные закону православному книги" даже после двух запрещений и завели тайную типографию. В уставе ордена, писанном рукой Новикова, значатся храмы, епископы, эпархии, мипопомазание и другая установления, свойственный лишь церкви, а показания Новикова, что все это лишь аллегорические выражения, для придания вящщей важности обще­ству, свидетельствуют еще более о том, что для колебания слабых умов" употреблялись коварство и обман.

Затем говорилось, что хотя Новиков и не открыл своих тайных замыслов, но всего сказанного довольно, чтобы подвергнуть его по силе законов "тягчайшей и нещадной казни"; но Екатерина, "следуя сродному ей человеколюбию и желая оставить ему время на принесение в своих злодействах покаяния", ограничивалась приказанием: "Запереть его на 15 лет в Шлиссельбургскую крепость".

Замечательно, что такая кара постигла лишь одного Новикова. Из всех его товарищей, названных в указе "сообщниками", пострадали только двое, до и то очень легко. Наиболее виновными из них были признаны: князь Н.Трубецкой, Тургенев и Лопухин. Все они привлекались Прозоровским к допросу по 18 пунктам, присланным Екатериною, после чего им было объявлено, что они ссылаются на жительство в свои отдаленные поместья с воспрещением выезжать за пределы своей губернии.

Князь Н.Трубецкой и Тургенев подверглись объявленному им приговору, что же касается Лопухина, боявшегося огорчить своею высылкою старого больного отца, то он сумел избежать и этого сравнительно ничтожного наказания благодаря смелому и прочувствованному обращению к императрице, приложенному им к своим письменным показаниям. Обраще­ние это, в котором Лопухин энергично оправдывается во взво­димых на него обвинениях, было так искренно написано, что тронуло Екатерину до слез и побудило ее простить Лопухина и разрешить ему остаться в Москве под наблюдением началь­ства. При этом с него было взято честное слово, что он отстанет от своих прежних московских связей. Во время производства следствия над Новиковым, Лопухиным, Н.Трубецким и Тургеневым подверглись обыскам и допросам и некоторые другие члены розенкрейцерства; но все это было предоставлено уже низшим полицейским чинам и не имело никаких последствий. Так, мы знаем, что к Гамалее являлся полицейский чиновник и, желая, по сердечной доброте, помочь ему написать получше показания, стал учить его, как писать, на что Гамалея ответил: "А разве можно лгать, да еще при этом нарушать присягу", и стал так убеждать чиновника следовать всегда по пути христианского закона и нравственности, что тот прослезился, стал работать над своим нравственным усовершенствованием и называл потом Гамалею своим благодетелем. После решения участи Новикова Гамалея переехал в Авдотьино и стал жить с детьми Новикова. Он прожил в Авдотьине тридцать лет, занимаясь чтением и переводами душеспасительных сочинений, и там же и умер. Брат Новикова к делу не привлекался, хотя Прозоровский и доносил о нем, что он "лих и фанатик". Некоторых из участников и близких к делу лиц Прозоровский характеризовал совсем иначе: "...кн. Юрья Трубецкой глуп и ничего не значит", - писал он Шешковскому, "Татищев глуп" и т.п. Хотел ли при этом он выгородить их из дела или искренно был о них такого мнения - сказать довольно трудно.

Так окончилась деятельность Новикова и его друзей и еди­номышленников. Теперь остается только выяснить, за что постигло Новикова такое тяжелое наказание по сравнению с другими участниками. Чем объяснить такую неравномерность в наказаниях, а также и то обстоятельство, что императрица, преследуя мартинистов, выместила все свое раздражение на человеке, который был гораздо менее усердным масоном, чем другие, а занимался главным образом практическим делом распространения просвещения в России? Объяснение этого, как нам кажется, заключается в следующем: императрица начала борьбу с мартинистами не за принадлежность их соб­ственно к масонству. Она могла лично не сочувствовать масонству, смеяться над ним, презирать сто, считая его шарлатанством, но до тех пор, пока масоны не выступили на поприще общественной деятельности и не сделались силой в глазах общества, - она их не трогала. Затем, начав преследо­вание, она вооружилась только против московских масонов, оставляя без всякаго внимания петербургских, продолжавших спокойно существовать у нея под боком. Последнее обстоятельство можно объяснить именно только тем, что петербургские масоны ограничивались в своей деятельности простой благотворительностью и никакой роли в общественной жизни не стремились играть... Новиков был человек выдающийся, умевший собирать вокруг себя людей, воодушевлять их свои­ми идеями и заставлять действовать. За какое бы дело он ни взялся - будь то издание журнала, устройство школы, типо­графское дело, - он постоянно обращался к обществу, просил его содействия и успевал собрать окаю себя кружок людей, безусловно ему доверявших и готовых жертвовать для задуманного им дела и временем, и трудом, и даже всем своим состоянием.

Как, например, Походяшин, обладавший очень большими средствами, совершенно разорился на предприятия компании и умер в бедности, сохраняя, однако, до последней минуты благоговейное воспоминание о Новикове.

Новиков провел в крепости 4 года. Жизнь его там была очень тяжела. Ему позволено было взять с собою только одну книгу - Библию, которую он и выучил там наизусть. Одно время он сидел безвыходно в камере, лишенный воздуха и какого бы то ни было развлечения, но потом ему позволили гулять внутри крепостного двора. По донесениям шлиссельбургского коменданта Колюбакина, чиновника тайной экспедиции Макарова и командированного (для обозрения секретных арестантов и их содержания) тогдашним генерал-прокурором Самойловым - Крюкова видно, что Новикову приходилось плохо питаться и терпеть нужду в самой необходимой одежде и в лекарствах. Крюков, после того как ходатайство коменданта о лекарствах для Новикова было оставлено без последствий, говорит в своем донесении следующее: "Он (т.е. Новиков), будучи обдержим разными припадками и не имея никакого себе от этого пособия, получил наконец ныне внутренний желудочный прорыв, от чего и терпит тягчайшее страдание, он и просит к облегчению судьбы своей от вашего сиятельства человеколюбивейшаго милосердия, а притом страждут они с Багрянским и от определенного им к содержанию малого числа кормовых"...

Просьбы Новикова о помиловании и об облегчении участи оставлялись без последствий. О нем точно забыли.

6 ноября 1796 г. императрица умерла. Император Павел по восшествии на престол немедленно велел выпустить Новикова из крепости и предоставить ему полную свободу. В то же время кн. Н.Трубецкому и Тургеневу позволено было выехать из деревень, куда они были сосланы на житье, а с Лопухина снят был надзор. По совету коменданта Новиков отправился прямо к себе в Авдотьино и прибыл туда 19 ноября. Вот как описывает Гамалея в одном письме его возвращение: "Он прибыл к нам 19 ноября поутру -дряхл, стар, согбен, в разодранном тулупе". Из детей больной сын "в безпамятстве подбежал к нему, старшая дочь в слезах подошла, а меньшая не помнила его, и ей надобно было сказать, что он ея отец". "Некоторое отсвечивание лучей небесной радости, - говорит он далее, - видел я на здешних поселянах, как они обнимали Николая Ивановича, вспоминая при том, что они в голодный год великую через него помощь получали; и то не только здешние жители, но и отдаленных чужих селений".

Не успел еще Новиков оправиться и отдохнуть от дороги, как в Авдотьино прискакал фельдъегерь с приказанием везти его в Петербург и представить государю. 5 декабря Новиков, прямо с дороги, в дорожном платье и с отросшею бородою, был доставлен в кабинет к государю. Павел встретил его очень милостиво и с ласковым упреком сказал: "Как же я тебя осво­бодил, а ты не хотел меня поблагодарить?" Новиков извинился, говоря, что (Шлиссельбургский комендант посоветовал ему ехать прямо домой. Государь предложил Новикову вознаграждение за понесенные им гонения и убытки, но тот отказался от денежной помощи и просил его лишь об освобождении всех заключенных по его делу (до 8 человек) и о содействии скорейшей продаже своего имущества для уплаты долгов или о передаче его главному кредитору - Походяшину. Дело в том, что по приказанию покойной императрицы после ареста Новикова над имуществом его назначена была опека, которая должна была это имущество продать с аукциона и покрыть его долги; но дело затянулось, шла переписка и обычная волокита и продажа не состоялась до самого освобождения Новикова. Государь обещал сделать все, что будет от него зависеть, для скорейшей ликвидации его дел; вообще, очень обласкал его и беседовал с ним около часа. Заключенные по Новиковскому делу были немедленно же освобождены, и Павел действительно первое время помнил о Новикове (даже спросил об его здоровье во время коронации у брата его Алексея Ивановича, - при представлении последнего в числе прочих дворян); но потом забыл о нем и не исполнил обещания относительно ускорения волокиты, которой подвергалось его имущество.

По вторичном возвращении своем в Авдотьино Николай Иванович принялся за приведение в порядок своих дел с целью уплаты долгов.

Несмотря, однако, на все его старания, дело это долго не приходило к развязке. В течение четырех лет оно переходило из одной инстанции в другую и привело к полному разорению не только самого Новикова, но и его кредиторов. Наконец, в 1801 году состоялось между ними соглашение, в силу которого решено было освободить присутственны я места от нескончаемого разбора дел Новикова и продать все его имущество не с аукционного торга, а хозяйственным образом, для чего и отдать все это имущество Походяшину, которому поручить продажу, с тем, чтобы он, по мере выручек, платил по расчету кредиторам. Долги Новикова исчислялись в 753 537 р. 431/4 копейки. Эта громадная сумма достаточно говорит о том, как велико было доверие, которым пользовался в обществе Николай Иванович. После передачи всего имущества Походяшнну Новиков остался при одном Авдотьине, которое было также уже заложено. На Авдотьино (Тихвенское тож) опека не распространилась, потому что оно находилось в нераздельном владении с братом, Алексеем Ивановичем, который и раньше им заведовал, и потом жил там с детьми Николая Ивановича, так что оно было оставлено собственно на его долю.

Остаток своей жизни Николай Иванович провел в крайней бедности, которая вынуждала его иногда даже обращаться к знакомым с письменными просьбами о денежном пособии. После его смерти и Авдотьино было продано за долги с аукциона. Купил его генерал-майор П.А Лопухин. После смерти последнего жена его передала это имение в собственность Московскаго Комитета для разбора и призрения просящих милостыню, с тем чтобы Комитет устроил в этом именье богадельню и больницу.

Последние годы жизни Новиков провел в уединении, изредка выезжая из Авдотьина по неотложным делам или к некоторым соседям, с которыми был дружен. Внук его, г-н Рябов, говорит, что вообще он был удручен болезнями, несчастием своего семейства и тягостным положением дел, особенно после смерти брата своего; не принимал никакого участия в литературе, почти со всеми прежними знакомыми расстался, кроме лишь очень немногих; что некоторые из них помогали ему денежными средствами, но что вообще твердость духа ему никогда не изменяла и что он всегда казался спокойным, не жаловался и терпеливо переносил свою судьбу. Вот что писал сам он одному из друзей: "Силы мои изнуряются под тяжким бременем крестов: я так одряхлел, что вы бы меня не узнали". Новиков действительно нес несколько крестов: на его старческих руках оказались двое больных детей - сын и дочь, у которых, как мы уже сказали, была падучая болезнь. Никакие медицинские средства не помогали. Николаи Иванович в конце концов сам пытался лечить их и выписывал разные универсальные средства из-за границы, но бесполезно. Только одна из дочерей, Вера, хотя и слабаго здоровья, служила ему утешением: она писала за него все письма, и он называл ее своим секретарем, а сам едва мог дрожавшею рукою подписывать фамилию.

Дом, в котором он жил, существует идо сих пор. Он построен на возвышенном берегу речки Северки и состоит из двух этажей. Николай Иванович занимал 2 крайних комнаты верхняго этажа, из которых одна служила ему спальней и кабинетом, а другая библиотекой. В этом же этаже жил и больной его сын. Обе дочери помещались внизу, под комнатою брата, а под кабинетом Николая Ивановича жила вдова Шварца. Гамалея занимал большую комнату внизу же. Новиков вел очень регулярный образ жизни: вставал в 4 часа утра, выпивал чашку чая и до 6 часов занимался чтением или письмом за своим письменным столом. В первом часу подавали обед, к которому собирались все, кроме двух больных детей. В это время Новиков имел обыкновение сообщать присутствующим о том, что он читал и что особенно обратило на себя его внимание. После обеда он отдыхал часа полтора или два; затем до чаю, который пили в 7 час. вечера, Николай Иванович или гулял по своему огромному саду, занимавшему 12 десятин, или ходил на гумно, в ригу и на деревню, где у него было много пациентов, которых он небезуспешно лечил. Вообще Новиков после своего освобождения приложил много стараний к устройству своих крестьян: на деньги, полученные от залога в Опекунский Совет Авдотьина, он обстроил их и до конца жизни заботился о них как только мог. Неудивительно, что память о Николае Ивановиче долго сохранялась и жила в Авдотьинских крестьянах. Особенно тепло и ласково относился он к крестьянским детям. Вот что рассказывала в 1858 г. об Авдоть­ине Лопухина: "Крестьяне этого села образованнее всех в окрестности живущих, знают грамоту и оканчивают все распри сами собою, помня сентенции стариков, слышанный ими от Николая Ивановича". Новиков очень много писал и диктовал, и после него осталось множество бумаг, которые неизвестно куда девались. До конца жизни он сохранил любовь к литературе и просвещению и еще в 1805 году выражал желание взять на аренду университетскую типографию с платою 11 тыс. рублей в год, но дело это почему-то не состоялось. Впрочем, более всего в этот период его занимали вопросы религиозно-мистического характера.

В 1812 году тихая жизнь его была потревожена нашествием французов. Все соседние помещики разбежались, а он не тронулся с места. Проникнутый христианским смирением и по­корный воле Божией, он сказал: "Что Богу угодно, то и будет". Мародеры, однако, не потревожили его. Грабя в окрестностях, они боялись заходить в Авдотьино, рассчитывая встретить там засаду. Тут Новиков выказал опять свойственное ему человеколюбие и великодушие: он выкупал у крестьян французов, захваченных ими в плен, платя за них по рублю, лечил их, кормил, а по выходе неприятеля из Москвы - сдавал их французскому начальству, не требуя, конечно, вознаграждения.

Своими сношениями с французами Новиков навлек на себя подозрение тогдашнего главнокомандующего Москвы, графа Ростопчина, который предписал даже бронницкому исправнику расследовать эти сношения. Новиков прожил в Авдотьине больше 20 лет после своего освобождения и умер 74 л. от роду 31-го июля 1818 года. Смерть произошла от удара, после которого он прожил, однако, еще более трех недель. Гамалея и обе дочери Николая Ивановича недолго прожили после него. Один только несчастный сын, лежавший в постели без всяких умственных способностей, оставался еще в живых. Возвращаясь в 1826 году из Петербурга, г-н Рябов заехал в Авдотьино поклониться праху деда и застал еще больного живым. О нем заботились новые владельцы Авдотьина, Лопухины.

Тело Николая Ивановича было похоронено 2-го августа в Авдотьинской церкви, им самим построенной. Могила его находится влево от алтаря, против иконы Спасителя.