Глава 2

Провинция и провинциальность

См.: Строганов М. В. Провинциализм/провинциальность: опыт дефиниции.

Один из главнейших вопросов, который встает перед исследователем

такого явления, как провинция, — это вопрос о том, что «первично»: место

или человек. То ли «первична» та среда, которая находится за пределами

(или даже вдали от) столицы и которая самой своей удаленностью форми-

рует определенный тип сознания, называемый для удобства провинциаль-

ностью. То ли «первичны» некоторые черты человеческого устройства, ко-

торые наиболее ярко проявляются там, в тех местах, которые удалены от

столицы, и даже формируют эти самые места. Вопросом этим, очевидным

и простым, никто не занимался. Но без решения его вперед двинуться

нельзя.

Следует сознаться, что большинство моих коллег исходит, судя по

тому, как они высказываются о проблеме, из того, что провинциальная

среда определяет провинциальное сознание. Поэтому описание самой сре-

ды оказывается в центре большинства работ, входящих в сборники, по-

священные данной теме. Я всегда придерживался иной точки зрения: не

среда формирует сознание человека, но сам человек формирует вокруг се-

бя ту или иную среду. Именно поэтому я всегда интересовался не провин-

циальной средой, но провинциальным сознанием и пытался в меру своих

сил описать его. Мне всегда было в некотором роде даже неудобно делать

это: живя в провинциальном по определению городе, я — таким образом

— как будто защищал себя от имени провинциала. На самом же деле я ис-

ходил из более общей установки: нельзя думать, что то, что мы привыкли

называть провинциальностью, отсутствует в столицах; следовательно, то,

что мы видим в провинции, не обязательно есть порождение места.

Например, мещанству как социальному типу присущи: отсутствие

интеллектуальных запросов, агрессивность по отношению к новому и ин-

теллектуальному, застойность и довольство своим состоянием. Если такой

социальный тип мы встретим в столице, мы сразу определим его как ме-

щанство; но если этот социальный тип мы встретим вне столицы, то само

собой придет на ум иная характеристика: провинциальность. То есть одно

и то же явление мы различно идентифицируем в различных социальных

локусах. К чему же это приводит?

Это приводит к тому, что «столичность» как таковая не подвергается

оценке и проверке. «Столичность» безусловна и безусловно хороша. Про-

винциальность, ассоциируемая с мещанством, подвергается оценке и все-

гда проверяется. Провинциальность поэтому безусловно не хороша и все-

гда относительна: она зависит от того, с какой «столичностью» она соот-

носится.

Чтобы показать неадекватность применения категории провинци-

альности к явлениям культуры, приведу в качестве примера народного по-

эта С. Д. Дрожжина. Дрожжин родился в Тверской губернии; после до-

вольно долгих скитаний по разным краям России он в конце XIX в. воз-

вращается в родные края и постоянно живет в своей родной деревне Ни-

зовке на берегу Волги. С этих позиций Дрожжина можно с полным правом

назвать провинциальным поэтом. Кроме того, народная (крестьянская) по-

эзия, в рамках которой писал Дрожжин, всегда представляла собой пери-

ферию литературного процесса вне зависимости от художественной и об-

щественной ценности созданий того или иного поэта.

Путешествуя по России, Р.-М. Рильке посетил Дрожжина в Низовке.

По поводу этого посещения современный автор пишет: «Можно только

удивляться наивности немецкого поэта, с восторгом внимающего глубо-

комысленным откровениям стихотворца-крестьянина Спиридона Дрожжи-

на, который настойчиво внушал своему субтильному и чересчур цивилизо-

ванному собеседнику азы своей простой сельскохозяйственной поэзии,

устроенной по законам сельских ритмов и допустимой только в свободное

от основной работы время»; «Дрожжин, этот принципиальный поэт “от со-

хи”, чье место в истории литературы определяется отнюдь не эстетическим

достоинством его текстов, но лишь тем, что ему посчастливилось перепи-

сываться со Львом Толстым и встречаться с Рильке»¹⁴. Всё это толкование

мифологично: о чем говорили немецкий и русский поэты мы не знаем. И

само это посещение говорит не о том, что «столичный» писатель заблуж-

дался на счет «провинциального» медведя, но о том, что в общественном

сознании начала XX в. Дрожжин занимал такое же самостоятельное и ни-

кем другим не занимаемое место, как и Л. Н. Толстой, которого Рильке

также посетил в его Ясной Поляне. И как Ясная Поляна была местом па-

ломничества деятелей культуры, так и Низовка (на свой лад, конечно) вы-

полняла ту же роль. Провинцией это назвать трудно.

Для понимания негативных коннотаций понятия провинциальности

стоит привести фрагмент из рецензии на одну книгу: «И здесь дело уже не

в тенденциозности автора, а в его безнадежной провинциальности. Ибо

только для провинциала все столичные штучки и заезжие знаменитости

составляют один ряд “известий из столицы”, теряя глубину и дистанцию

между собою, как звезды на фотографии. Провинциальность в данном слу-

чае — не географическое понятие, а характеристика способа восприятия

ценностей культуры, удержание лишь таких значений и смыслов, которые

приобретают форму общепринятых мнений, лишенных модуса оригиналь-

ности, проблематичности, субъективности. Провинциальность — это

смыслы и ценности, получаемые из вторых и третьих “авторитетных”

рук»¹⁵. Я совершенно солидарен с общей оценкой этой книги. Но тем

большее сопротивление и раздражение вызывает у меня употребление слов

провинциальность и провинциализм как оценочных категорий. Получается

НЛО. № 38 (4/1999). С. 425.

Гудков Л. Амбиции и ресентимент идеологического провинционализма [по поводу

кн.: Есаулов И. А. Категория соборности в русской литературе. Петрозаводск, 1995] //

НЛО. № 31 (3/1998). С. 369—370.

так: если хочешь кого-либо обругать, тут тенденциозности мало будет, тут

подавай провинциальность — эта оценка припечатает резче других.

Но всегда ли один какой-то человек получает информацию только из

вторых и третьих «авторитетных» рук, а другой только и делает, что рабо-

тает с первоисточниками? И всегда ли то, что называют провинциализмом

(провинциальностью), есть принадлежность жителя провинции?

Оппозиция ‘столица/провинция’ напоминаем нам ряд других форми-

рующих культурное сознание оппозиций: ‘мейнстрим/маргинальность’,

‘центр/периферия’, ‘главное/второстепенное’. Для нашего описания очень

важно заметить, что большинство этих оппозиций имеют пространствен-

ные характеристики. Однако дело не в том, что человеку свойственно изо-

бражать мир в метафорах пространства¹⁶, а в том, что пространственные

категории являются самыми первичными в человеческом сознании и

предшествуют всем иным способам описания мира, которые поэтому ис-

пользуют в дальнейшем их формы и приемы¹⁷. Сравним все эти оппози-

ции.

1.1. Принадлежность центру гарантирует (независимо от таланта)

силу и обеспеченность, право и уверенность в себе. Периферийность же

придает даже талантливому человеку некоторую степень слабости, неуве-

ренности, необеспеченности, бесправия и других подобного рода ощуще-

ний (обратим внимание на «отрицательный» характер всех этих определе-

ний, явно указывающий на их отрицательную коннотацию в общественном

языковом сознании), т.е. ощущение второстепенности, или вторичности.

1.2. Принадлежность к мейнстриму предполагает (независимо от

степени таланта) репрезентацию ведущих тенденций, основных приемов

строения литературного поведения и произведения; маргинальность (также

независимо от степени таланта) предполагает репрезентацию того, что в

современном культурном процессе кажется второстепенным или избыточ-

ным.

1.3. Если представить культуру в виде окружности, то маргиналь-

ность, периферийность и вторичность неизбежно разместятся по границам

этой окружности, принимая на себя все свойства границы, как они описа-

ны Ю.М. Лотманом¹⁸. В центре окружности неизбежно же окажутся мейн-

стрим, центральность, первостепенность (первичность). Если же мы в виде

Ср.: «Пространство в художественном произведении моделирует разные связи кар-

Ср.: «Время в твор.<ительном падеже> представляется путем, а действие во времени

— движение в пространстве» (Потебня А.А. Из записок по русской грамматике. М.,

1958. Т. I–П. С. 438); «Время представляется пространством» (Потебня А.А. Из записок

по русской грамматике. М.; Л., 1941. Т. IV. С. 263; см. здесь же описание семантики

предлогов, в которой пространственные отношения первичнее временных).

18

той же окружности попытаемся изобразить соотношение столицы и про-

винции, то центральное положение (в смысле репрезентации сущностного)

неизбежно будет занимать провинция: она специфичнее и характернее, в

то время как столица более «безлика» своей похожестью на другие столи-

цы. Провинция ближе к истинным ценностям жизни в силу своей ориента-

ции на сущностное, на циклически повторяющиеся явления, столица же в

погоне за быстротекущим мгновением, модой и последним словом ориен-

тируется на сменяемое, преходящее, внешнее, частное и потому на линей-

ное время¹⁹. Это разное отношение к центру и есть главное, что отличает

провинциальность от маргинальности и периферийности, от вторичности и

второразрядности²⁰.

1.3.1 Принадлежность к провинциальности имеет — в отличие от

принадлежности к маргинальности и периферии — и положительную ха-

рактеристику: провинциальность в большей и лучшей степени выражает

сущность того же самого явления, которое представляет и столица. Суж-

дения о том, что провинция спасет Россию, основаны на том, что провин-

циальность находится во всяком случае не дальше от сущности явления,

нежели столица. И в этом ее принципиальное отличие от смежных явле-

ний.

1.4. К описываемой ситуации можно было бы приложить следующее

построение Ю.М. Лотмана: «Семиотическое пространство характеризуется

наличием ядерных структур (чаще нескольких) с выявленной организаци-

ей и тяготеющего к периферии более аморфного семиотического мира, в

который ядерные структуры погружены». Однако, если это так, столицы

должны занять место периферийного семиотического пространства, более

аморфного, нежели ядерные структуры провинций, которые сущностнее и

центральнее. Вместе с тем продолжим следовать за рассуждением Ю.М.

Лотмана: «Если одна из ядерных структур не только занимает домини-

рующее положение, но и возвышается до стадии самоописания и, следова-

тельно, выделяет систему метаязыков, с помощью которых она описывает

не только самое себя, но и периферийное пространство данной семиосфе-

ры, то над неравномерностью реальной семиотической карты надстраива-

ется уровень идеального ее единства»²¹.

2. Учитывая справедливость этих слов, мы должны признать, что не-

способность к рефлексии — это признак милой и доброй провинциально-

сти.. Формирование рефлексии превращает провинциальность в провин-

циализм, агрессивный и лишенный творческих начал. Милое, доброе, про-

винциальное становится злобным, жестоким и (не подобрать другого сло-

ва) тоже провинциальным. Это и предопределяет двуликость образа про-

Белоусов А.Ф. «А у нас в провинции…»: Стихотворение Ани Ярцевой «Посвящается

Кондопоге» // Русская провинция: миф — текст — реальность. М.; СПб., 2000. С. 287.

20

21

винции в нашей культуре, но это же и отделяет провинцию как категорию

от других, внешне похожих на нее. Провинция по определению своему не

может сформировать взгляда на себя, как бы если не вполне удовлетворен-

ного, то во всяком случае самодостаточного. Провинция, случись ей необ-

ходимость описывать себя или еще кого, непременно будет заимствовать

свой язык у столицы. Такова судьба провинциальных ученых, вынужден-

ных «догонять» модную терминологию (модный дискурс) больших горо-

дов.

2.1. Смешение представлений провинциальность и провинциализм

недопустимо. Провинциализм — это явление, которое очевидно только со

стороны и никак не может быть манифестировано самим носителем его. К

«знаковым» признакам провинциализма могла бы быть отнесена подража-

тельность, — но это свойство не только жителя провинции, но и вообще

всего вторичного в культуре. Так по отношению к Франции ощущала себя

русская культура XVIII века, и это ощущение очень точно охарактеризовал

Грибоедов в монологе Чацкого о французике из Бордо, который почитал

Москву «своей провинцией». Так, во всяком случае, представляется этот

образ с современной точки зрения. Но справедливости ради следует отме-

тить, что слово провинциал обозначает здесь другое: своя (малая) родина,

ибо единицей административного деления во Франции являются провин-

ции, следовательно «французик из Бордо» воспринимает Москву принад-

лежностью своего отечества. Это и запечатлела ранняя редакция текста²².

Однако историческая аберрация восприятия слова провинциал в этом тек-

сте обусловлена самим Грибоедовым, который сказал, что его «французик

из Бордо», «чувствует себя» в Москве «маленьким цаpьком»²³. В своем

родном Провансе наш французик, конечно, не был царьком и у него не бы-

ло никаких оснований чувствовать себя подобным образом. Зато в Москве

он выше других, здесь он царь, здесь его провинция.

2.2. Подражательность как означающее провинциализма обуславли-

вается, таким образом, стремлением низшего подражать высшему. В со-

циуме такое стремление к подражанию естественно и неискоренимо. Дети

подражают взрослым, молодые народы — зрелым, ученики — учителям,

подчиненные — начальникам. Там, где есть социальная иерархия (а в со-

циуме она пронизывает собой все), там есть стремление низшего к подра-

жанию высшему. Это стремление к подражанию можно переформулиро-

вать словами Гоголя о Хлестакове: «стремление быть чином повыше». Это

стремление свойственно всем социальным системам: дети хотят казаться

взрослыми, ученики играют в учителей, представители малых или угне-

От наших гладеньких он фраз,

От наших кругленьких приветствий

Воображает быть в отечестве своем

(Грибоедов А.С. Полное собрание сочинений: В 3 т. СПб., 1995. Т. 1. С. 214).

23

тенных народов представляют себя членами народа-гегемона, чиновник

ведет себя по отношению к своим подчиненным так, как по отношению к

нему самому поступает его начальник. Это подражание не бескорыстно, а

целенаправленно. Если у Хлестакова невольное стремление «быть чином

повыше» преследует одну-единственную цель — не быть посаженным в

долговую тюрьму, то у Сквозника-Дмухановского и у его жены Анны Ан-

дреевны это стремление корыстно (один мечтает о голубой кавалерии, а

другая — о таком амбре, чтобы от него резало глаза). Однако Хлестаков —

мелкий, но столичный чиновник, а Сквозник-Дмухановский чиновник по-

крупнее, но провинциальный. Значит, тот комплекс, который свойственен

всем социальным иерархиям, организует и отношения столицы/провинции

как социально иерархичные. Провинциализм, таким образом, — это не ка-

кое-то особое явление, отличное от других, это обычная низшая ступень

социальной иерархии, развернутая из вертикали в горизонталь.

Разного рода социальные иерархии, о которых мы говорили выше,

обусловлены возрастом, национальностью, ученичеством, службой, — и

все это обусловленности, предполагающие со-находимость. Провинциа-

лизм обуславливается географически: конечно, в рамках одного государст-

ва это со-находимость, но для конкретных людей — это разделенность

пространством.

Провинциализм, как и другие низшие ступени социальных иерархий,

осознает себя таковым лишь при столкновении с высшими. Дети в своем

коллективе создают свои иерархии (наподобие взрослых и ‘взрослые/ де-

ти’), учащиеся — свои, и проч. Но все эти низшие слои, в том числе и про-

винциализм, не осознают своей недостаточности до столкновения с выс-

шими слоями. Подражательность всех низших слоев социальных иерархий

есть стремление восполнить сознаваемую недостаточность.

Учтя сказанное, мы вновь должны повторить, что провинциализм не

имеет своего собственного языка и пользуется языком, общим для всех

низших слоев социальных иерархий. Моды, зарождаясь в столицах, пере-

ходят в провинцию со значительным опозданием. И по соответствию или

несоответствию условиям модной жизни виден житель провинции. Моло-

дые дворянки в Москве

Сначала молча озирают

Татьяну с ног до головы;

Ее находят что-то странной,

Провинциальной и жеманной,

И что-то бледной и худой.

Но потом они «взбивают кудри ей по моде»²⁴, и от провинциально-

сти Татьяны не остается уже ничего. А в рассказе Некрасова «Опытная

женщина» (1841), который имеет подзаголовок «Повесть из провинциаль-

Пушкин. Полное собрание сочинений: В 16 т. [Л.], 1937. Т. VI. С. 159.

ного быта» живущая в провинции кокетка ничем не отличается от кокетки

столичной. На провинциальной кокетке может быть не модная в нынеш-

нем сезоне шляпка, но само кокетство, приемы его (шляпки, взгляды и

проч.) в провинции и столице одинаковы. И хотя побеждает эту «провин-

циальную неприступность»²⁵ мужчина из столицы, оппозиция ‘столи-

ца/провинция’ для повести неактуальна.

2.3. Итак, попробуем различить два явления. Провинциализм — это

осознанное стремление жителя провинции возместить недостатки своего

местожительства (весьма, между прочим, ощутимые и в прошлом, и в на-

ше время) некоей амбициозностью, родственной амбициозности «малень-

кого человека». Житель областного центра ощущает свою недостаточность

перед столичным и вламывается в амбицию перед жителем районного цен-

тра (и так — по цепочке — до бесконечности). Провинциальность — это

не ощущаемое и не осознаваемое самим жителем провинции отставание от

жизни. Не агрессивная провинциальность симпатичнее и поправимее, чем

агрессивный провинциализм.

Провинциализм — это, таким образом, точка зрения самого жителя

провинции; провинциальность заметна только «со стороны» «столицы».

Провинциализм вызывает резко негативную оценку (сатира, гротеск — об-

личение), провинциальность же (если носителем оценки является не сам

бывший житель провинции) вызывает то, что можно было бы назвать

снисходительной иронией²⁶. Попробуем теперь применить ее к описанию

позиции автора по отношению к провинциальности — социально низшему

кругу жителей провинции.

Описательная поэма А.М. Бакунина «Торжок» рассказывает о горо-

де, который очень хорошо знаком всем русским людям конца XVIII — на-

чала XIX в., по тем или иным причинам переезжавшим из старой столицы

в новую:

Старинный городок,

И перепутье двух столиц,

Волшебный фонарек

Путьшествующих лиц.

<. . . . . . . . . . . . . . . .>

И колокольчик, дар Валдая,

В ямской гремит, не умолкая...²⁷

Поскольку Торжок — не столица, она, следовательно, провинция.

Это и обуславливает ту снисходительную иронию которая окрашивает все

Некрасов H.А. Полное собрание сочинений и писем: В 15 т. Л., 1983. Т. 7. С. 255.

Применение этой характеристики при описании позиции автора по отношению к ге-

рою физиологического очерка натуральной школы см.: Строганов М.В. Человек в рус-

ской литературе первой половины XIX века. Тверь, 1996. С. 104.

27

Тверь, 2001. С.

описание Торжка. Известна продукция новоторжских золотошвей и котле-

ты Дарьи Пожарской. Бакунин стал едва ли не первым краеведом, который

воспел их. Но в отличие от всех своих последователей он принципиально

ироничен:

И на Торжку талантов много.

Желтых, красных и зеленых,

Пестрых, гладких и тисненых

Златом, серебром, шелками –

Сколько шитых башмаков,

Портифелей, тюфяков

Новоторжскими руками!

И так слава их громка –

На подхват перекупают,

Коней пока

Перепрягают

Или предметами

Лакомства барского –

Кормит котлетами

Дочка Пожарского.

Так своенравное

Счастье хотело,

Чтоб имя славное

В кухне коптело.

Но никакая

Копоть земная

К свету не льнет.

Слава ж пустая,

Как прыть ямская,

С пылью пройдет.

Никто позднее Бакунина не решился сопоставить имена ямщицкой

дочери Дарьи Пожарской и князя Пожарского, главы народного ополчения

1612 г. Бакунин — сопоставил. «Славная» черта местности «в кухне коп-

тит». То, что она «славная», — это провинциальность. Но поскольку эта

«слава» обеспечена «прытью ямской» — это провинциализм, и такая «сла-

ва» становится предметом иронии. Этот тон снисходительной иронии ок-

рашивает все описание Торжка в поэме Бакунина. Он присущ не только

тем картинам, которые рисуют быт города как сугубо провинциальный, но

и тем, которые изображают его специфику. Можно было бы говорить, что

снисходительная ирония захватывает не только черты провинциальности,

но и черты индивидуальные. Более того, этот тон снисходительной иронии

заставляет воспринимать многие «черты местности» как признаки провин-

циальности, хотя на самом деле они вовсе не типичны.

3. Учитывая сказанное, мы должны признать, что любое автоописа-

ние провинциальности наивно и не претенциозно, а любая авторепрезента-

ция провинциализма всегда порождена комплексами, всегда амбициозна и

ищет лазейки для чрезмерной реализации. Хотя ни провинциализм, ни

провинциальность не имеют своего специфического языка, мы можем го-

ворить, что существуют особые приемы описания любой местности. Это

явление называется локальным текстом.

Локальным текстом можно называть либо ‘текст о некоторой опре-

деленной местности, имеющий общее, не местное значение’, либо ‘текст,

обслуживающий только определенную местность и практически не акту-

альный за ее пределами’. Ясно, что в этой ситуации оба значения оказыва-

ются бесспорно оценочными, хотя на самом деле свердловский текст ни-

чуть не хуже петербургского текста, лишь бы тексты были хорошими.

3.0. Понятие локального текста возникло на почве термина петер-

бургский текст, в связи с которым существует несколько невыясненных

вопросов, первый среди которых — его авторство, время создания и его

содержательное наполнение²⁸. А пояснить крайне необходимо следующий

момент: имеет ли локальный текст свою поэтику, либо у всех локальных

текстов есть только своя мифология. Тот пример, который был особо ак-

туализирован в одной из работ о петербургском тексте: «В Петербурге

жить, что спать в гробу», ясно указывал на существование петербургской

мифологии, но никак не на существование петербургской поэтики.

3.1. Если мы правильно понимаем проблему, то речь может идти

только о мифологизации пространства, реализуемой вследствие закрепле-

ния за ним некоторых определенных метафор. Любой локальный текст

есть в известном смысле «провинциальный», и любой провинциальный

текст может приобрести столичный статус при простом переносе столицы

из города в город (ср. историю московского текста на протяжении XIX–XX

вв.). Повторение этого необходимо нам не для того, чтобы в очередной раз

подчеркнуть ценность провинциального локуса и умалить значение сто-

личного, поскольку мы хорошо понимаем, что утверждение «провинция

спасет Россию» столь же верно, как и утверждение «красота спасет мир».

Хотя традиционно все указывают на знаменитую работу: Топоров В.Н. Петербург и

петербургский текст русской литературы // Семиотика города и городской культуры:

Петербург. Тарту, 1984, — однако у самого автора это понятие уже было использовано

за десять лет до того: Топоров В.Н. О структуре романа Достоевского в связи с архаи-

ческими схемами мифологического мышления // Structure of Texts and Semiotics of Cul-

ture. The Hague-Paris, 1973; ср. также работу, содержащую уже в заглавии этот термин:

Тименчик Р.Д., Топоров В.Н., Цивьян Т.В. Сны Блока и «петербургский текст» начала

XX века // Тезисы I Всесоюзной (III) конференции «Творчество А.А. Блока и русская

культура XX века». Тарту, 1975. С. 129–135. Авторы сговорились о том, что они пони-

мают под термином, но они никогда и после не пытались объяснить это. А В.Н. Топо-

ров, как можно понять из его устных выступлений, и не стремится к четкой дефиниции

понятия.

Повторение этого должно нас подвести к уяснению механизма формиро-

вания локальных текстов, поскольку они представляются никак не освоен-

ными.

Рассмотрим неопубликованный текст начала XX в., повествующий о

происхождении и жизни уездного города Тверской губернии Кашина.

Текст этот составлен учителем мужской кашинской гимназии Сергеем

Владимировичем Любимовым. Текст этот следует рассматривать как паро-

дию на типичную историографию провинциальных локусов с характерным

для них неуемным преувеличением значения захудалого города или дерев-

ни, с непременным возведением местной истории к античной мифологии и

седой древности. Трудно сказать, претендовал ли автор создать пародию

на целое жанровое образование, однако именно в этом качестве данный

текст дает возможность выявить все особенности «провинциального»

мышления.

Этот текст, не оригинальный с художественной точки зрения, вызы-

вает у читателя не отторжение, но симпатию. Приемы его построения вос-

ходят к юмористическим жанрам журнала «Осколки» и «Стрекоза», к ран-

ней юмористике Чехова, хотя, разумеется, раннего Чехова автор пародии

мог и не знать, так как она еще не была собрана и издана отдельными из-

даниями²⁹. Автор пародии взял себе для этого текста псевдоним Сергей

Вносвилкойтыкалкин, — разумеется, не для того, чтобы скрыть подлинное

имя, а просто потому, что так «очень смешно». И называется этот текст

«Очерки истории города Кашина, составленные на основании достоверных

преданий и документов, разысканных и обработанных автором, с приняти-

ем во внимание собственных его глубокомысленных размышлений о судь-

бах города». Тексту предпослано посвящение: «Посвящается всем питом-

цам Кашинских учебных заведений, изучающим историю». Подзаголовок

его: «Том первый и, вероятно, последний». Подобного рода псевдоним, за-

головок, посвящение и подзаголовок — все это характерные признаки

жанров «домашней» юмористики, особенность шуток которой состоит в

том, что упоминаемые ею факты и события понятны только узкому кругу

посвященных, в данном случае тому кругу, кому посвящена пародия, —

«всем питомцам Кашинских учебных заведений, изучающим историю».

Элементарный житейский опыт (за отсутствием специальных исследований) напоми-

нает, что в народной среде вообще принято давать локальным явлениям названия с са-

тирическим (юмористическим, комическим) оттенком. И такие названия улиц, как Гра-

биловка и Страшиловка (в Твери), или такие названия слобод, как Лягушкина и Пога-

ная (в Кашине), можно было встретить во многих дореволюционных городах, когда

еще не практиковалось массовое и идеологизированное переименование улиц, районов

и площадей. Использование этих сатирических именований стало одним из характер-

ных приемов фельетонной поэтики рубежа XIX–XX веков (Власова Е.Г. Пермь в мест-

ной фельетонистике конца XIX — начала XX века // Геопанорама русской культуры:

Провинция и ее локальные тексты. С. 296–297).

3.1.1. Важнейшей особенностью «провинциального» мышления яв-

ляется геополитическая претензия: описываемый локус объявляется исто-

рическим, культурным, политическим центром определенного пространст-

ва и наследником давней исторической традиции. Это свойство не только

собственно провинциальной, но и любой периферийной идеологии, пре-

тендующей на организацию нового геополитического текста³⁰. Другое де-

ло, что определенные географические пункты оказываются способны реа-

лизовать эти политические амбиции, в результате чего превращаются в на-

стоящие центры; большинство же прочих так и остаются только провинци-

альными населенными пунктами.

Между тем эти населенные пункты провинции то и дело объявляют

себя центром мира: либо Пермь, поскольку «там Европа переходит в

Азию»³¹, либо Старая Русса, поскольку она «старая», а находящийся рядом

и являющийся областным, и наделенный большой исторической славой

Новгород Великий — «новым», молодым³². Литературные описания про-

винциального локуса получают особую смысловую нагрузку, выдвигаю-

щую его в центр культурного внимания³³.

В нашем тексте есть два эпизода, воплощающие в себе эту геополи-

тическую амбицию. Во-первых, само начало текста, в котором Сергей

Вносвилкойтыкалкин проводит далеко идущие параллели: «История горо-

да Кашина имеет поразительное сходство с историей мидян. По словам

всем нам известного историка Иловайского, история мидян “темна и бас-

нословна”. То же самое под присягою можно засвидетельствовать и отно-

сительно города Кашина».

3.1.2. Во-вторых, в анализируемом тексте есть еще один фрагмент,

разрабатывающий концепцию данного места как центра земли: «Сущест-

вует и еще один прием исторических исследований, изобретенный истори-

ками села Талдома Калязинского уезда, известного каждому образованно-

Ср., например, судьбу концепции «Москва — третий Рим» в культуре допетровской

Руси: Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Отзвуки концепции «Москва — третий Рим» в

идеологии Петра Первого (К проблеме средневековой традиции в культуре барокко) //

Лотман Ю.М. Избранные статьи: В 3 т. Таллинн: Александра, 1993. Т. III.

31

Литягин А.А., Тарабукина А.В. К вопросу о центре России (топографические пред-

ставления жителей Старой Руссы) // Русская провинция: миф — текст — реальность;

они же. Конфликт в бесконфликтном пространстве (старорусский текст в повседневном

быту) // Геопанорама русской культуры: Провинция и ее локальные тексты.

33

ноярск-26. Культурный феномен закрытого города) // Провинция как реальность и объ-

ект осмысления / Составители А.Ф. Белоусов, М.В. Строганов. Редакторы А.Ю. Соро-

чан, М.В. Строганов. Тверь: Золотая буква, 2001.

му человеку, так как один талдомский старожил с очевидностью доказал,

что Талдом есть пуп земли³⁴ <…> всякому школьнику известно, что при

неосторожном обращении с книгой, например, от нее прежде всего отры-

вается не одна даже буква, а целый и именно первый выходной лист. Мы

пытались применить этот плодотворный метод и для объяснения названия

г. Кашина, делая к нему разные приставки, но ничего более знаменатель-

ного, как Бры-кашин, Брю-кашин и Хрю-кашин придумать не могли. Но

так как ни брыканье, ни хрюканье, ни даже брюки, хотя бы и самые мод-

ные, прямого отношения к городу Кашину не имеют, то очевидно, что

описанный метод мало применим при настоящем отсталом состоянии ис-

торической науки и нуждается в дальнейшей разработке. Поэтому мы счи-

таем бесспорно установленным лишь один факт, что “история г. Кашина

темна и баснословна”». Итак, Сергей Вносвилкойтыкалкин имитирует

«этимологический» путь исторических доказательств, но с сожалением

вынужден признать безуспешность этих опытов.

Сюда же, к историко-культурной претензии города на историческое

первородство, следует отнести и эпизод с историческим объяснением на-

звания кашинских мостов: «Добрынинский мост носит имя богатыря Доб-

рыни Никитича, который выстроил его лет за десять до крещения Руси

<…> Ильинский мост называется именем своего строителя Ильи Муромца,

комиссара богатырей <…> Московский мост строил, по преданию, Соло-

вей-разбойник (не он ли основал и город, ведь тоже разбойник?)». Эти

«этимология» и «историческое объяснение» локальных названий — верх

сатирического изображения в данном тексте, приобретающего черты гро-

теска.

Вместе с тем следует признать, что мотивированное объяснение

происхождения географических названий, больших и малых: названий го-

родов, рек — с одной стороны, и улиц — с другой — является непремен-

ным свойством «провинциального» мышления вообще. В принципе, по-

добного рода этимологические легенды присущи и собственно народному

сознанию, они существуют в каждой местности (своеобразными стилиза-

циями их или пародиями на них является ряд объяснений происхождения

названий в «Истории села Горюхина» Пушкина)³⁵.

В настоящее время город Талдом входит в состав Московской области и является

Иногда эта народная этимология, сама того не замечая, достигает немыслимых даже

для пародии комических эффектов. Таково, например, объяснение названия тверского

села Рамешки от радостного восклицания «Ура, мешки» при отыскании потерянных

мешков (Фольклор Тверской губернии: Сборник Ю.М. Соколова и М.И. Рожновой.

1919–1926 гг. / Изд. подгот. И.Е. Ивановой и М.В. Строгановым. СПб.: Наука, 2003. С.

468). Тут мы видим и тот же самый мыслительный ход, и тот же самый «исторический

метод» анализа.

Подобного рода этимологизация очень часто используется для ха-

рактеристики промышленной специфичности определенных объектов³⁶.

Такая настойчивая этимологизация стремится придать тексту качество

наукообразности, а его автор претендует на высокую степень квалифика-

ции. При этом критические суждения по поводу тех или иных «историче-

ских» гипотез становятся признаком серьезности и научности, отличаю-

щими данный текст от непосредственного, наивного краеведения. В нашей

пародии также есть подобного рода опыты: «Народная память благоговей-

но хранит предание о том, что основателями г. Кашина были разбойники,

которые после своих знаменитых подвигов на Волге удалялись для отдох-

новения в место, где ныне красуется славнейший град, и варили здесь ка-

шу; отсюда и название города — Кашин. Мы допускаем, что даже и такое

случайное обстоятельство, как изготовление каши, могло сообщить назва-

ние целому городу <…> но мы все-таки сомневаемся в правдоподобности

версии о разбойничьей каше. Несомненно, разбойники варили не только

кашу, но и щи, кушали хлеб и выпивали водку, считая последнюю, уже в

силу потребности разбойничьего организма, продуктом питания более

важным и необходимым, чем какая-то каша. Поэтому натуральные разбой-

ники должны были дать городу Кашину какое-нибудь выпивочное, а от-

нюдь не закусочное название».

Если исходить из разработанной нами ранее типологии провинци-

альности / провинциализма³⁷, то указанные выше качества следует отнести

к провинциализму с характерным для него агрессивным стремлением за-

местить внешними аксессуарами то отставание в культурном развитии, ко-

торое естественно присуще провинции.

3.1.3. Подчеркивая свою «самостийность», свое «первородство» да-

же по отношению к самим столицам, провинциальная мифология прибега-

ет и к другому приему для обеспечения своего особого status quo. Прием

этот можно было бы назвать образом «младшего брата». Всем известны и

давно зафиксированы словарями такие поговорки, как «Тула-городок —

Москвы уголок»³⁸, «Тверь-городок — Москвы уголок», «Коломна-городок

— Москвы уголок». Видимо, примеры эти если не бесконечны, то весьма

многочисленны, поскольку каждый близлежащий по отношению к столице

См. об этом превосходную работу: Клубков П.А. «Замками славен Тверь, а Новгород

См.: Строганов М.В. Провинциализм/провинциальность: опыт дефиниции // Русская

Едва ли не первую фиксацию этой поговорки см.: «Тула городок — Москвы уголок.

Это так же справедливо, как справедливы, большею частью, и все народные замечания

и поговорки. Тула может точно назваться Замоскворечьем, по своим каменным здани-

ям, красивым улицам, по движению на них народа, по своей торговле и промышленно-

сти; один ружейный завод стоит иного города» (Жихарев С.П. Записки современника.

Воспоминания старого театрала: В 2 т. Л.: Искусство, 1989. Т. I. Дневник студента. С.

244–245).

город стремится поднять свой статус фактическим приобщением себя к

самой столице. Интересно, что аналогичные процессы происходят и с Пе-

тербургом; так, например, в Чите существует «расхожее сравнение, что

Чита — это Ленинград (Петербург) в миниатюре, за которым скрывается

неосознанное убеждение в том, что Чита является историко-культурной

окраиной города на Неве»³⁹. Ср. также в романе А.И. Герцена «Кто вино-

ват?» про провинциальный город: «…наш городок-с чего другого нет, а

насчет гостеприимства — Москвы уголок-с!»⁴⁰ Ср. еще: «Ярославль горо-

док — Москвы уголок (это говорится о многих других городах)»⁴¹. Ср.

также о городе, уже достаточно удаленном от Москвы в рассказе Н.С. Лес-

кова «Грабеж»: «Наш Елец хоть уезд-городок, да Москвы уголок»⁴². Все

эти поговорки автор настоящих строк неоднократно слышал из уст деяте-

лей культуры данных городов. Между тем они вовсе не народного проис-

хождения, так как они применяются даже к таким городам, которые, как,

например, Тверь, находились в историческом соперничестве с Москвой,

поэтому «уголком» ее быть не могли: все это позднейшие и не народные

применения известной поговорки к еще одному локусу. В отношении из-

бранного нами для анализа города все обстоит также благополучно, так

как существует аналогичная приведенным выше поговорка «Кашин-

городок — Москвы уголок». А.Е. Измайлов, бывший в 1826–1828 гг. твер-

ским вице-губернатором, посетив Кашин с ревизией, восклицал: «О Ка-

шин, Кашин городок, Царь-града уголок!»⁴³

Вообще это применение одной и той же поговорки к разным городам

имеет, видимо, нечто сходное с тем явлением, которое уже было названо

анонимностью провинциального локуса⁴⁴. В том и другом случае мы имеет

дело с некоторым «местоимением»: город Эн, Чухлома и «<наш> городок

— Москвы уголок» — все это «местоименные» образования некоего «ус-

редненного» образа провинции, но первые два даны с внешней точки зре-

ния, а третье — с точки зрения внутренней, поэтому первые два критичны,

а третье идиллично.

Кляус В.Л., Щапова М.Ю. Провинциальная мифология Забайкалья. Смыслы и нарра-

Герцен И.А. Кто виноват? Петрозаводск, 1980. С. 110.

Даль В.И. Пословицы, поговорки и прибаутки русского народа: Сборник: В 2 т. СПб.:

Лесков Н.С. Собрание сочинений: В 11 т. М., 1958. Т. 8. С. 119.

Тверские поэты, современники Пушкина / Сост. М.В. Строганов. Тверь, 1999. С. 52.

Вообще для А.Е. Измайлова, поэта литературной провинции даже в период его житель-

ства в Петербурге, весьма свойственно осмысление культурных событий в геополити-

ческих терминах. Поэтому, например, приезд приятеля И.П. Мятлева из Петербурга

оценивается так: «Виц-губернаторства забыл я тяжко бремя; Ты превратил Тверь в Пе-

тербург» (там же. С. 58).

44

го города) // Геопанорама русской культуры: Провинция и ее локальные тексты.

В связи с нашей темой следует напомнить также, что среди песенок

Б.Ш. Окуджавы из телевизионного водевиля «Соломенная шляпка» (1975)

есть одна, начинающаяся такими словами:

Наш городок ничем Парижу не уступит,

Ничем, ничем, ни в чем и никогда…

Мы увидим в этом тексте тот же самый ход мысли, что и в разобран-

ных выше примерах: «наш городок» не хуже столицы (геополитическая

претензия), но «наш городок» — это все-таки городок, младший брат Па-

рижа. В этом смысле текст данной песенки — совершенно русский. Вместе

с тем он отражает и реалии собственно французской культуры, которой

присуще неоднократно уже отмечавшееся противопоставление столицы

(Парижа) и провинции (всей остальной Франции)⁴⁵.

Буквально эту поговорку про Кашин городок — Москвы уголок Сер-

гей Вносвилкойтыкалкин не употребляет, однако в его тексте есть близкий

прием — уподобление малого пространства большому: «По Московскому

мосту величаво пролегает Московская улица, названная так потому, что

иначе ее нельзя было назвать. Как известно, по закону, никакой город не

может существовать без Московской улицы. Улица эта замечательна трак-

тирами “Петроград” и “Москва”, на полпути между которыми раскинулся

тенистый сад “Бологое”. Это великолепное наглядное пособие для изуче-

ния географии, своего рода карта России в большом масштабе. И нам

весьма отрадно видеть, что наша учащаяся молодежь именно Московскую

улицу избрала местом для своих прогулок. Гуляя с приятностию, она не-

вольно изучает географию». Далее на карте Кашина располагаются города

Кимры, Владивосток, Одесса». Как видим, вся география России помести-

лась в малом пространстве одного уездного города. Таков вполне обычный

прием построения локального текста, утверждающего, что «у нас все свое

есть». Впрочем, ирония автора направлена также и на то, где именно «гу-

ляет с приятностию» молодежь. Используя многозначность слова гуляет,

автор пародии перечисляет разного рода питейные заведения, что и харак-

теризует нравы молодых людей Кашина.

3.1.4. Важным элементом мифологического провинциального локуса

является включение в него особо знаменательных персон. В русской куль-

туре таковой персоной является, разумеется, Пушкин, «наше все». Имеет

он прямое отношение и к Кашину: «Некоторые пытливые умы задавались

вопросом, почему Пушкинская набережная названа именем великого по-

эта. <…> Заслуга Пушкина пред Кашиным заключается в том, что он вос-

пел кашинскую Сретенскую мельницу в таковых словах: “Вот мельница,

она уж развалилась…” К сожалению, баснописец Крылов, тоже писавший

о Сретенской мельнице: “у мельника вода плотину прососала”, — не имеет

См., в частности: Вестстейн В. Слово «провинция» в некоторых западноевропейских

языках (английском, французском, немецком и нидерландском) // Геопанорама русской

культуры: Провинция и ее локальные тексты. С. 500.

в Кашине даже переулка, носящего его имя. Обращаем на это внимание

Кашинской городской думы».

Вообще тяготение к тем или иным культурным рядам является не-

пременным условием формирования локального текста, поскольку, повто-

рим, локальный текст (и провинциальный в том числе) есть культурное в

первую очередь явление и уже потом географическое. Именно поэтому и

исследователи, описывающие тот или иной локальный текст, всегда апел-

лируют к культурным героям. И Сергей Вносвилкойтыкалкин упоминает

«певца города Кашина» «известнейшего поэта дядю Михея» и «местного

поэта Олега Полярного». Далее следует: «Другим певцом кашинской жиз-

ни был Салтыков-Щедрин. Этот сатирик, которого не следует, однако,

смешивать с пароходом, плавающим на Верхней Волге под тем же именем,

весьма непочтительным тоном описал, как в Кашине виноградные вина

делали и как в Кашинском окружном суде пескаря судили. Чтобы отом-

стить Щедрину за его “контрреволюционный” отзыв и “саботаж” против

чести и достоинства города, кашинцы назвали именем Щедрина самую

грязную в городе набережную».

Щедринский эпизод этой пародии очень интересен. Во-первых, здесь

использованы образы сатирического произведения самого Салтыкова —

«Современной идиллии», в котором широко разработаны разного рода па-

родические приемы, основанные на использовании чужого слова⁴⁶. В «Со-

временной идиллии» на самом деле рассказывается, как в Кашинском

уездном суде судили пискаря и как здесь изготовлялись поддельные вина

якобы заморского происхождения⁴⁷.

Во-вторых, в «щедринском» фрагменте впервые использован прием,

который лег был использован позднее и В.В. Маяковским при построении

аналогичного образа в знаменитом в свое время стихотворении «Товарищу

Нетте, пароходу и человеку» («сатирик, которого не следует, однако, сме-

шивать с пароходом, плавающим на Верхней Волге под тем же именем»).

Ясно, что этот прием основан на любимой практике пароходовладельцев

называть речной транспорт именами знаменитых литераторов, но именно

наш ничем не примечательный автор использует его, как кажется, впервые.

В-третьих, для описания отношения кашинцев к Салтыкову исполь-

зуется «чужое слово» — терминология послереволюционного времени:

«“контрреволюционный” отзыв и “саботаж” против чести и достоинства

города». Эти термины позволяли разным социальным группам спекуля-

тивно бороться против самых невинных людей, приписывая им неугодное

для современной власти поведение. Такая спекуляция по отношению к

Салтыкову, произведения которого использовались революционными дея-

Строганова Евгения. «Современная идиллия» М.Е. Салтыкова-Щедрина в литера-

М.Е. Салтыков-Щедрин и Тверской край: Библио-хронологический указатель / Сост.

Е.Н. Строганова. Тверь, 1991. С. 44–45, 65–66.

телями для пропаганды социальных преобразований, тем более комична:

не назвать улицу его именем нельзя (писатель признан новыми властями),

но назвать в таком случае можно самую грязную улицу.

Для локального текста очень важно выделение и «местных», пускай

не очень примечательных на большом историческом фоне героев. Такую

роль автор пародии присвоил кашинским купцам: «Пушкин не был кашин-

ским домовладельцем, по фамилиям которых названо большинство кашин-

ских улиц: Погребовская, Дорогутинская, Зызыкинская, Терликовская».

Мы не будем сейчас специально комментировать имена кашинских купцов

и только отошлем читателя к небольшой исследовательской литературе⁴⁸.

Возвращаясь к поднимавшемуся нами вопросу о разграничении по-

нятий провинциальности и провинциализме, следует заметить, что созда-

ние текстов, которые пародируются Сергеем Вносвилкойтыкалкиным,

принадлежит носителям провинциализма, но сам этот текст, хотя и напи-

сан в провинции, не имеет никаких признаков провинциализма или про-

винциальности, подобную пародию могли написать и в столице. Это лиш-

ний раз убеждает нас в том, что ни провинциальность, ни провинциализм

не имеют собственного языка, но пользуются общими приемами построе-

ния локальных текстов.