Глава 6 мемуары

Источники личного происхождения и мемуары

В исторической науке давно существует понятие «источники личного происхождения». Личностный момент, разумеется, присутствует во всех группах источников, хотя и прослеживается в неодинаковой мере. Он заключается в проблеме их авторства. В документах авторское начало прячется под вывеской учреждения, коллектива, партии, организации. Обнаружение истинных авторов, процесс внесения изменений, дополнений в документ — немаловажный аспект в источниковедческой работе. В ряде случаев проблема авторства документа очевидна. Например, многие первые декреты советской власти имеют прямую связь с работами В.И. Ленина. Малограмотный и корявый документ, подписанный каким-нибудь комиссаром местного советского учреждения, — тоже не проблема. В других случаях установление авторства представляет более трудную задачу. Так, в литературе не умолкают споры по поводу того, кто были авторы советской Конституции 1936 г.

Но есть огромные пласты исторических источников, где личность автора предстает, так сказать, в обнаженном виде, неважно, удостоверяет ли он источник своей подписью или нет. В центре внимания историков на протяжении длительного времени были преимущественно такие источники как мемуары, дневники, письма, хотя всегда было очевидно, что круг материалов личного происхождения является куда более широким. К ним с полным правом можно отнести те, в которых заложена автобиографическая, социальная, этнографическая, социально-психологическая и другая информация, которая отсутствует в официальных документах, а также в источниках других типов и видов.

Источники личного происхождения дают возможность историку изучать конкретные исторические личности с их индивидуальными особенностями, с чертами той среды, к которой они принадлежали, и той эпохи, которая их породила. Они позволяют историку извлекать факты, через которые проявляются взгляды, уровень культуры, а специфика изложения событий проявляется в субъективном восприятии личностью отдельных моментов истории. Они предстают перед исследователями так, как отражались в сознании современников, и историк, лишенный этих источников, не увидел бы живой картины ушедшего в прошлое мира. Изучение источников личного происхождения позволяет историку представить исторические события в совершенно новой, порой неожиданной интерпретации, давать более многокрасочное представление о жизни, воссоздавать ее в проявлениях обыденной идеологии, менталитета, уровня духовной жизни.

Эти источники воспроизводят формы социального общения, представления, мысли, чувства, т. е. человеческое содержание социальной культуры с помощью языка, стиля, фразеологии, терминологии. Они могут сообщить исследователю, если удается поставить их в определенную связь с другими источниками, специфику каждой эпохи. Они требуют от историка соответствующих приемов изучения, которые должны быть адекватными этим источникам.

Сегодня за источниками личного происхождения все чаще закрепляется такое понятие как «я-документы» или «эго-докумен- ты», хотя они могут касаться не только «себя», но и «других». Но главное, присущее им, остается — действительность передается через субъективное восприятие. С ростом внимания к человеку в истории, к историко-культурному измерению прошлого значение подобных источников для исторических исследований повышается. Они становятся главным материалом для исследования того, как ощущают, как мыслят себя люди в истории, как воспринимают исторические события, что конкретно происходило с ними. Источники личного происхождения дают исследователю поистине неисчерпаемое множество деталей и примет времени, которые отсутствуют в других источниках.

Среди источников личного происхождения особую группу (разновидность) составляют мемуары, или воспоминания. Сами по себе мемуары — особый жанр литературного творчества, запечатляю- щий события прошлого и в обычной жизни успешно конкурирую

щий с историческими трудами. В этом особенность мемуаров в ряду других источников личного происхождения. Мемуары — материал не столько для исследований, сколько для чтения, часто занятного. Историки же иногда забывают об этом. В то же время как история, засвидетельствованная ее прямыми участниками, мемуары могут рассматриваться и в качестве источника в научно-исторических исследованиях. Эта двоякая функция мемуаров (культурная и источниковедческая) мало осознается в обществе, да и подчас в среде самих историков. На этой почве в исторической науке время от времени вспыхивают горячие дискуссии.

Особенности мемуаров как источника

Первое, что нужно принять во внимание, — мемуары пишут далеко не все, а люди образованные и культурные, способные внятно изложить то, о чем они хотят рассказать, зачастую владеющие писательским ремеслом. Поэтому мемуары исходят, прежде всего, от представителей так называемых элит общества: интеллектуальных, научных, политических и т. п., у каждого из которых свой жизненный опыт, свое восприятие прошлого, т. е. мемуары отражают разные грани позиций и взглядов отдельных личностей (субъектов).

Для того чтобы определить источниковедческую ценность мемуаров, зададимся вопросом, зачем и для чего они пишутся? Сами мемуаристы, как заклинание, повторяют, что намереваются поведать миру исключительно правду и только правду, даже если руководствуются совсем другими соображениями.

На самом деле причин обращения людей к мемуарному жанру много. Есть оправданная уверенность в том, что мемуары «великих» и «замечательных» людей вызовут интерес широкой общественности, в том числе мировой. Люди ждут от них раскрытия «тайн» и «откровений», и авторы в свою очередь стараются не обмануть подобных ожиданий. Воспоминания такого рода обычно встречаются с огромным интересом, выходят в свет огромными тиражами, неоднократно переиздаются. И это понятно: интерес вызывали и личность мемуариста, и события, в которых он участвовал.

289

Побудительной причиной к воспоминаниям может стать преувеличенное или явно гипертрофированное представление о своей личности, о своей роли в истории. Порой людей обуревает чудовищное самомнение, особенно политиков.

19 - 4423

Нередко авторы ссылаются на то, что написать воспоминания их настоятельно просили друзья, знакомые. И. Губерман справедливо по этому поводу заметил, что «мемуары пишутся, затем, чтобы неназойливо и мельком прихвастнуть»132. Иной раз это до смешного очевидно.

К примеру, писатель С. Довлатов знавал в эмиграции некоего редактора по фамилии Боголюбов. Редактору было за восемьдесят... Пережив знаменитых сверстников, Боголюбов автоматически возвысился. Около четырехсот некрологов было подписано его фамилией. Он стал чуть ли не единственным живым бытописателем довоенной эпохи. В его мемуарах снисходительно упоминались Набоков, Бунин, Рахманинов, Шагал. Они представали заурядными, симпатичными, чуточку назойливыми людьми. Например, Боголюбов писал: «...Глубокой ночью мне позвонил Иван Бунин...»; «...На перроне меня остановил изрядно запыхавшийся Шагал...»; «...В эту бильярдную меня затащил Набоков...»; «...Боясь обидеть Рахманинова, я все-таки зашел на его концерт...»

Выходило, что знаменитости настойчиво преследовали Боголюбова. Хотя почему-то в своих мемуарах его не упомянули133.

Серьезным побудительным мотивом многих «правдолюбцев» является желание свести свои счеты с историей. В результате повествуется о многом, доселе неведомом, стоящим за( рамками достоверного, шельмовании соперников, скандалах и грязи, приближающих мемуары к бульварной литературе.

Многие мемуары создаются по заказу. Побудительные причины заказных или организованных мемуаров понятны: по разнарядке надо откликнуться и осветить юбилейную личность или событие. Таких поделок добросовестных и не очень достаточно в мемуарной литературе.

Нередко бывает так: уходит из жизни знаменитый человек, и очень скоро появляются о нем воспоминания. Само по себе это вполне естественно. Но вот что замечательно: друзей, близко знавших покойного, оказывается довольно много, и каждый вспоминает такое, в чем разобраться довольно трудно. Словом, вольно или невольно внимание мемуариста переходит часто с объекта воспоминаний на свою роль родимого, любимого, неповторимого.

Но даже если авторы искренне стремятся к истине, есть много обстоятельств, которые мешают им выполнить благие намерения, накладывают свой отпечаток на отбор сведений, на угол зрения при освещении событий, их сокрытие или искажение.

В этой связи на еще одно свойство мемуаров нужно обратить внимание. Это масштаб личности автора, не официальный, а такой, каким он предстает в воспоминаниях, его умение видеть и наблюдать. Можно быть свидетелем времени и ничего особенного не замечать. «Устные рассказы» кинорежиссера М. Ромма и после его смерти долгое время не решались публиковать. Однажды, по словам падчерицы Ромма Н.Б. Кузьминой, «пригласили человека, от которого во многом зависела судьба творческого наследия Ромма» и дали ему послушать пленку с записью рассказа «Четыре встречи с Н.С. Хрущевым». После прослушиваний гость сказал: «Да... Ведь я тоже там был, на этих встречах, и, действительно, все было именно так, и все сказанное Роммом — правда. А я ведь ничего этого и не заметил»134.

Восприятие и толкование мемуаров общественностью во многом зависит от того, как настроит непрофессионального читателя научная и литературная критика. Она может быть выражена в предисловии издателей к мемуарам, рецензиях и пр. Позиция, с которой подходит критик, обусловлена его компетентностью, профессионализмом и чисто человеческими и гражданскими качествами, что в свою очередь предопределяется господствующей идеологией и политическим режимом, формирующими критическую мысль.

Содержание мемуаров

Мемуары большей частью создаются людьми, пожившими немало лет. Мемуары «смолоду», как правило, свидетельствуют о великом,самомнении. Но в том и другом случае память —главный и порой единственный источник сведений, содержащихся в мемуарах, которая, увы, с годами слабеет. Недаром говорят, что мемуары — это жанр литературы, страдающий склерозом. Память уязвима и по своей «избирательной» способности: помнит

одно и абсолютно забывает другое135. Она не в состоянии удержать некоторую информацию, которая бывает особенно ценной в своих мельчайших подробностях. Якобы с целью «оптимизации памяти» авторы часто ссылаются на документы, другие мемуары, источники и литературу. Порою эти сведения как бы «замещают» личный опыт мемуариста, отраженный в его памяти. В этом случае мемуары приобретают характер особого вида исторических исследований, вернее их суррогатов. Часто авторы прибегают к услугам профессиональных историков и писателей. Над мемуарами работают редакторы, приглаживая их содержание. О том, что при обращении к мемуарам бумерангом к историкам могут возвращаться их концепции и представления, не стоит забывать.

Следует обратить внимание на то, что профессиональные историки редко пишут мемуары. Свое видение прошлого они передают иначе. Личность историка сама по себе отражается в его трудах. Любопытно, например, что историк П.П. Милюков извинялся перед читателями своих воспоминаний, так как писал их «при отсутствии всяких материалов, кроме запаса моей памяти»136. Напротив, Н. Суханов, который всячески подчеркивал, что его записки нельзя принимать за историю революциичи что это — личные воспоминания, не больше, сумел создать боль^иг историческое полотно и его семитомник стал фактическим началом изучения революции 1917 г. «Отказываясь от исторического изучения, — писал он, — я, можно сказать, из принципа отвергал пользование всякими материалами, кроме случайных и неполных комплектов одной или двух газет, призванных лишь будить мне память и избавлять изложение от хронологической путаницы»137.

Вопрос о документировании мемуаров не так прост, как может показаться на первый взгляд. Дело в том, что в этом случае они теряют специфические особенности мемуарного жанра и должны рассматриваться с других позиций. В военных мемуарах, например, приводятся карты и схемы операций, штабные документы, приказы, рапорты, донесения и т. п. В мемуарах используются также отрывки из писем и дневников, сообщения периодической печати, листовки, цитаты из книг, фотографии и пр.

Для отдельных авторов использование документов является вообще необходимым условием для написания мемуаров. Так, В.М. Молотов, с именем которого связаны многие важные страницы советской истории, на вопрос, почему он не написал воспоминания, отвечал, что он трижды безрезультатно обращался в ЦК КПСС с просьбой допустить его к кремлевским документам. «А без документов, — заключал Молотов, — мемуары — это не мемуары»7. Возможно, это была благовидная отговорка, возможно, — непонимание сути мемуаров. Однако, как свидетельствуют высказывания других партийных и государственных лидеров советской эпохи, для них это была общая позиция, которая вела к выхолащиванию того, о чем хотелось бы знать читателю. В частности, небезызвестный «примкнувший» Д.Т. Шепилов, который мог бы, наверное, многое рассказать о борьбе с «антипартийной группой Булганина, Кагановича, Маленкова, Молотова» в высших эшелонах партийного руководства, не завершил начатые воспоминания. По этому поводу он уже в «период перестройки и гласности» выразился следующим образом: «Я считаю, что нельзя записывать и публиковать во всей наготе воспоминания, окрашенные личными эмоциями и личными амбициями, но не строго документированные, без проверки фактуры. Суть свободы слова, демократии и гласности не в этом. Демократии нужно учиться, гласности — также. И именно культуре демократии и культуре гласности. Некоторые страны учились этому столетиями. Мы же — в нулевке, если не в минусовом классе. Именно поэтому я сейчас работаю над строгой документированностью своих воспоминаний по личному архиву»8. Другой известный партийный функционер Б.Н. Пономарев написал-таки в эти годы

7 Куманев Г. Встречи // Совершенно секретно. 1991. № 11. * И примкнувший к ним Шепилов. Правда о человеке, ученом, воине, политике. М„ 1998. С. 100.

воспоминания. Однако их содержание буквально воспроизводило содержание изданных под его редакцией томов «Истории КПСС» и не представляло никакого интереса для издателей.

Понятно, что воспроизведение документов, особенно недоступных или утерянных, представляет ценность для исследователя, но не снимает с него задач их источниковедческого анализа, так как автор воспоминаний в соответствии с законами жанра мог препарировать документ или манипулировать им в нужном ему контексте.

Документы используются по-разному: на них глухо ссылаются, они цитируются, приводятся в извлечении или полностью, даются в приложении или, наконец, в сочетании всех способов. Для историка наиболее ценным является нахождение в мемуарах документов в полном виде, приведенном в тексте или в приложении. Например, в воспоминаниях генерала П.Н. Врангеля в приложении воспроизводится приказ главнокомандующего вооруженными силами на Юге России «О земле» от 25 мая 1920 г. и весь комплекс документов в развитие этого приказа. Поскольку розыск этих материалов весьма затруднителен, то подобная публикация является уникальной для изучения аграрной политики белого движения138.

Интересные документы даны в приложениях к мем; ам генерала-шпиона П. Судоплатова139, генерала-телохранителя Ельцина А. Коржакова", бывшего председателя КГБ В. Крючкова140 и др.

Разновидностью мемуаров являются рассказы о прошлом, записанные «расспросчиками» от руки или с помощью диктофона. Например, общественный интерес к личности Молотова в какой- то мере был восполнен изданием писателя и поэта Ф. Чуева «140 бесед с Молотовым». Однако в этих «беседах» совершенно невозможно отделить, где Молотов, а где Чуев, тем более что последний фактически диктовал Молотову направленность и характер их содержания.

Особого рода источником для мемуаров являются слухи, уличные разговоры, байки, которые нередко включаются в мемуары, но по большей части находят отражение в дневниках. Поскольку дневники зачастую служат источниками или заготовками воспоминаний, которые пишутся позже, то в их содержании чаще находят отражение слухи, нашедшие подтверждение.

Иной раз рассказы других лиц являются единственным источником знаний мемуаристов, но это важно для исследования того, как история отражается в умах людей.

С позиций историка-источниковеда самым ущербным в содержании воспоминаний является его деформация с течением времени, т. е. исследователь постоянно должен иметь ввиду, что мемуары отражают личность человека и историческое сознание общества в момент их написания, а не во время описываемых событий. Более того, такая деформация порою напрочь обесценивает их значение. Так, многие известные деятели советского прошлого, жившие в ладу с властью, после крушения социализма кинулись писать, как они всю жизнь только и делали, что боролись с тоталитарным режимом. В этом смысле дневники и дневниковые записи — предпочтительнее, хотя им свойственны другие особенности.

Нельзя сказать, что отдельные авторы не осознавали этой проблемы, добиваясь того, чтобы свое «я» было всегда синхронно времени, о котором они пишут. В свое время В.Г. Короленко в предисловии к автобиографическому роману отмечал: «В этой книге я пытаюсь вызвать в памяти и оживить ряд картин прошлого полустолетия, как они отражались в душе сначала ребенка, потом юноши, потом взрослого человека»141.

В этом отношении чрезвычайно полезно ознакомление с препарированием эволюции собственного образа мышления в мемуарах К. Симонова «Глазами человека моего поколения». Читателя он предуведомляет: «Прежде всего следует сказать, что рукопись, к работе над которой я сегодня приступаю [1979 г.], в ее полном виде не предназначается мною для печати, во всяком случае в ближайшем обозримом будущем»142. Это совершенно необычные воспоминания. Особенности нового сочинения автор определил так: «Для начала назовем это «Вечером воспоминаний», а подзаголовок пусть будет «Пьеса для чтения». А может быть, это окажется и не пьеса, а роман, только немного непривычный. Не тот, в котором я буду рассказывать о себе, а тот, в котором будет сразу четыре моих «я». Нынешний «я» и еще трое. Тот, каким я был в пятьдесят шестом году, тот, которым я был в сорок шестом году, вскоре после войны, и тот, которым я был до войны, в то время, когда я только-только успел узнать, что началась Гражданская война в Испании, — тридцать шестом году. Вот эти четыре моих «я» и будут разговаривать между собой». Симонов следующим образом поясняет необходимость такого приема: «Сейчас при воспоминании о прошлом мы никак не можем удержаться от соблазна представить себе, что ты знал тогда, в тридцатых или сороковых годах, то, что ты тогда не знал, и чувствовал то, что тогда не чувствовал, приписать себе тогдашнему сегодняшние твои мысли и чувства. Вот с таким соблазном я вполне сознательно хочу бороться...»143

Если теоретически такая схема выглядит безукоризненно, то в практической реализации она сомнительна. Важна не позиция Симонова, а проблема, обозначенная им. Она действительно сложна. У автора всегда велик искус отвести себе место в истории чуть (это по меньшей мере!) больше заслуженного, выглядеть чуть лучше, чем был на самом деле. Преодолеть это не просто. Главная же сложность состоит в том, что мысли мемуариста, умудренного опытом, уже знающего все последствия описываемых событий прошлого, эти мысли, вольные или невольные, часто вкладываются в голову того, может быть, даже совсем не прозорливого и совсем даже не смелого и далеко не сообразительного участника давней истории, каковым мемуарист был когда-то.

Собственно, в этом заключается ключ к пониманию мемуаров, ибо во многих из них личность мемуариста незаметно, может быть, даже для него самого, претерпевает некую модернизацию. Но в этом редко кто признается.

Своеобразное решение проблемы дал известный литературно-театральный деятель В.Я- Виленкин. За свою жизнь ему пришлось столкнуться со многими великими артистами МХАТа, со знаменитыми писателями. Как-то «сама собой сложилась книга» об этих встречах. Книга названа «Воспоминания с комментариями». Откуда такое название? Сам Виленкин поясняет: «Почему с комментариями»? Но мне хотелось таким образом заранее обозначить свободное сочетание того, что хранится в памяти, в старом дневнике и в письмах с тем, что я думаю об этом теперь»144.

При всей искренности и правдивости мемуариста вопрос о личности его во времени остается темным местом, ибо довольно сложно поставить себя в атмосферу многолетней давности. Последующий жизненный опыт невольно накладывается на сознание и память мемуариста, мешая ему взглянуть на свершавшееся глазами того, далекого во времени человека. Еще сложнее исследователю уличить мемуариста в возможном непреднамеренном искажении.

Таким образом, мемуары дают весьма специфические исторические свидетельства, на что давно уже было обращено внимание и что стало, вообще говоря, «притчей во языцех» среди историков.

Дискуссия о субъективности мемуаров в источниковедении

В исторической науке всегда существовало не явно выраженное разделение источников на «объективные» и «субъективные», хотя современное источниковедение отрицает изначальную «объективность» источника. Близость к истине сообщаемых в источнике свидетельств определяется теперь в процессе самого исследования. Естественно, что в мемуарах, которые (видимо, вследствие их обращения в прошлое) историки числили по «своему ведомству», свойственная им субъективность, если и не оценивалась открыто как недостаток, то, во всяком случае, подразумевалась145. Рекомендовалось обращаться к мемуарам, но осторожно, использовать как иллюстративный материал к заранее составленным концептуальным заготовкам.

Скептическое отношение историков отразилось на мемуарном творчестве. Авторы старались избавляться от «субъективности». Осуждение субъективности мемуаров достигло особой остроты в советском источниковедении. Как справедливо заметил А.С. Покровский, «осуждение субъективности означало на деле отказ от выражения достоверности чувств мемуариста»146. Понадобилось время, чтобы началась сначала робкая, а затем более смелая переоценка значения мемуаров для историка147.

Тем временем поток воспоминаний следовал своим руслом, согласно закономерностям, присущим этому жанру. Основную «погоду» в мемуарном творчестве делали не историки, а писатели. Невзирая ни на каких специалистов по мемуарам, каких-то там источниковедов, авторы писали то, что хотели или что требовалось, пользовались художественными средствами и приемами, например образами, диалогами, хотя ни один человек не способен полностью воспроизвести разговоры многолетней давности.

Постепенно и «субъективное» в содержании мемуаров стало оцениваться несколько иначе и источниковедами. Многие стали обращать внимание на сами личности, которые предстают на страницах воспоминаний, на их исповеди, оправдания и обвинения, раздумья о том, что было, и многое прочее, о чем повествуют авторы. Литература по данному вопросу позволяет сделать вывод об известной эволюции точек зрения авторов, изучающих источники личного происхождения за последние десятилетия: через зачисление их в разряд второстепенных — к оценке субъективности мемуариста как достоинства и признания субъективности основной, центральной частью, при помощи которой намечается возможность разрешить многие проблемы.

В этой связи по-иному должен оцениваться вопрос о соавторстве в создании мемуаров, обычно тщательно скрываемый. Между тем известно, к сожалению, больше на уровне слухов, что многие мемуары известных деятелей были написаны не ими (чаще в силу их органической неспособности написать что-либо связное), а другими лицами, которые могли записывать воспоминания «со слов», а могли и придумывать «отсебятину» . При источниковедческом изучении мемуаров установление их подлинных авторов имеет принципиальное значение.

Как живые исторические свидетельства, мемуары, конечно, способны восстановить множество сведений, которые не отразились в других видах источников, и могут иметь весьма существенное значение для исторической реконструкции, хотя свидетельства, в них сообщаемые, нуждаются в постоянной проверке. Что необходимо проверять? Понятное дело —событийные факты. Но очень много мемуарных фактов невозможно проверить потому, что они касаются личной жизни мемуариста, которая нигде не зафиксирована больше. Особенно это касается мемуаров типа «семейных хроник». Опыт составления биохроники Ленина показывает, что даже добросовестные усилия целого научного учреждения были не в состоянии реконструировать жизнь человека день за днем, минута за минутой. Что касается эмоций и рассуждений автора воспоминаний или действующих в них лиц, то проверка вообще дело безнадежное, и как справедливо заметил А.С. Покровский, под силу разве что господу Богу148.

Самое существенное для историка, если он обращается к мемуарам, это «живые» свидетельства о том, какими в них предстают люди своего времени, чем они жили, что их интересовало, каких ценностей придерживались и т. п. Можно смело утверждать, что достоверность мемуаров — это адекватное фактам и эмоциям отображение автором того, что было. Однако в силу особенностей и ограниченности человека видеть, наблюдать, слышать, запоминать, помнить и передавать адекватное отображение истории в мемуарах невозможно или возможно с определенными потерями и искажениями. Это, так сказать, естественное свойство людей помимо привнесенного извне воспитанием и идеологией.

В XX в. мемуарное творчество приобрело необычайный размах в связи с возрастанием спроса на подобную литературу. На сей счет родилось даже выражение: «написал мемуар, получил гонорар». В связи с этим мемуары для историка приобретают в этот период характер массового источника.

Вопрос о классификации мемуаров

Большое значение в этой связи приобретает вопрос о классификации мемуаров, которая позволяет охватить их многообразие, отметить отличительные черты отдельных мемуарных комплексов и их значение. Классификация может быть проведена по разным основаниям. Можно выделить группы воспоминаний по политическому и идеологическому признакам (советские мемуары и воспоминания противников советской власти, преимущественно эмигрантов из России и СССР), по странам (отечественные мемуары и воспоминания иностранцев), по социальным и профессиональным признакам (воспоминания государственных деятелей, дипломатов, военных, писателей, актеров, инженеров, рабочих и т. п.). Хотя каждой такой группе присущи определенные черты, важно подчеркнуть условность подобных классификаций, невозможность создания универсальной классификационной схемы, особенно применительно к мемуарам. Классификация как исследовательский инструмент должна быть гибкой, учитывающей, помимо всего прочего, эволюцию мемуарного жанра.

Применительно к мемуарам очень трудно говорить об их значении для каких-то периодов и направлений исторических исследований. Деление истории на периоды не всегда совпадает с жизнеописаниями, многие мемуары касаются различных сторон общественной жизни. Крупные исторические события, такие, как революции, войны, больше отражаются в содержании мемуаров.

«Мемуаристичность» наложила на долгие годы свой отпечаток на другие виды источников (литература, письма, выступления и доклады на различных съездах и совещаниях и пр.) и на исследования, ибо участники и свидетели крупных событий оставались живы и любой документ прямо или опосредованно «пропускался» через свой опыт.

Огромный круг мемуаров касается событий Второй мировой и Великой Отечественной войны. Они написаны государственными деятелями, крупными военачальниками, генералами и офицерами. Таких воспоминаний сотни. Значительно меньше отражен взгляд на войну «из окопа». Воспоминания рядовых встречаются намного реже, хотя народная память и хранит свою правду о войне.

Естественно, что ход военных операций, их особенности и итоги реконструируются в исторических исследованиях на основе рапортов военачальников и сводок штабов и иных штабных и правительственных документов. Но вот логика и алогичность войны, ее загадки и непонятности изучаются с привлечением источников иного плана, в том числе мемуаров.

Большое подспорье историкам могут оказать мемуары, вышедшие из-под пера наших союзников по Второй мировой войне (У. Черчилль, Д. Эйзенхауер, О. Брэдли, Д. Паттон и др.).

Невозможно проанализировать объективно и всесторонне войну, не показывая ее «с другого конца», глазами наших противников, представленных в различных трудах, коих огромное количество было опубликовано в последние годы. Многие из них написаны в форме воспоминаний (например, X. Гудериан), другие — в качестве исследований (К. Типпельскирх), хотя личностный момент стоит на первом плане в таких «научных» трудах, раскрывая для нас образы германских генералов.

Несколько продолжая военную проблематику, нужно сказать, что воспоминания военных 1990-х годов, в отличие от генеральских мемуаров стародавних лет, посвященных преимущественно военным операциям в Великой Отечественной войне, показывают состояние многих сторон армейской жизни в мирное время, накопившиеся проблемы, изнанку армии и пр. Много разоблачений по части злоупотреблений и воинских преступлений, о коррупции в вооруженных силах и пр.149

Мемуары — незаменимый источник для политической истории. Особенно для посткоммунистической истории, и никогда не было столько мемуаров такого количества политических деятелей. Здесь первый и последний президент СССР150, первый президент России151, здесь и еще недавние премьер-министры152, и спикеры Верховных Советов СССР и РСФСР, и иные высокопоставленные чиновники и политики.

В мемуарах этих деятелей порой можно найти подлинную мотивацию тех или иных решений на высшем уровне, касающихся самых различных сторон общественно-политической, культурной, экономической, международной жизни и т. д.

Более пристально позволяют взглянуть на скрытые процессы отечественной истории, международных отношений, на закулисную жизнь Кремля вышедшие в 90-е годы мемуары крупных должностных лиц, а также различных кремлевских чиновников: советников, помощников, пресс-секретарей, телохранителей, спичрайтеров и пр.153

Такой литературы никогда не было. Она обнажала тайную сторону власти, порочность и неприглядность человеческих отношений во властных структурах. Эти мемуары органично добавляли воспоминания тех, кто блюл нашу безопасность. Информация книг бывших работников КГБ порой ошеломляет154.

Разгадывать загадки кремлевской жизни бессмысленно, а без необходимых документов — тем более. Нужно проникнуться психологией «вождей» и их камарильи. Это сложно. Почти невыполнимо. Но читать об этом всегда интересно.

Наверное, уместно поставить рядом группу мемуаров, которую условно можно отнести к общественно-политической жизни общества и которая необычайно оживилась с началом перестройки и гласности. Если до конца 1980-х годов эта ниша практически пустовала, а что имелось, было откровенно неинтересно, то иная картина сложилась в последующие годы. Кого только нет среди авторов, о чем только не пишут. Здесь бывшие правозащитники и диссиденты, стукачи и отсиденты, кухонные шептуны, так называемые шестидесятники, перестроечные болтуны, бывшая номенклатура (которая, как оказалось, не причем), дети «бывших», оправдывающие отцов, страстные разоблачители, мирские печальники и страстотерпцы155.

Мемуары являются великолепным источником по истории культуры. Воспоминания писателей и кинорежиссеров, художников, архитекторов многое рассказывают о борьбе художественных направлений, о муках творчества. Психологический фактор особенно важен при изучении мемуаров об актерах. Актеры — люди «органически» неестественного поведения. Они непредсказуемы и капризны, тщеславны. Они постоянно ищут взглядов прохожих (не только актеры). У них неустойчива психика. Они раздражительны. Войдя в образ, они часто сживаются с ним и не могут от него освободиться. Их поступки являются продолжением их сценических ролей. Их насквозь фальшивое поведение нельзя считать просто притворством, как у людей иных профессий. И трудно порой распознать, где они говорят от души, а где этой самой душой кривят, и является ли это искривление души инстинктивным или намеренным? Многие мемуары, например традиционно ограниченные узким мирком театра, в 80—90-е годы приобрели неожиданно социальное звучание. Так, записки Г. Вишневской это не только и не столько книга о развитии оперного искусства, о встречах с интересными людьми, о своем месте в искусстве, сколько поток информации о драматических страницах своего существования, о контактах с теми, кто нами правил, об их эстетическом и человеческом убожестве, о трудной судьбе художника и артиста в стране. Независимо от желания автора, эти воспоминания многое рассказывают и о личности Г. Вишневской и М. Ростроповича156.

Для изучения экономической истории нужны, в первую очередь, добротная статистика, плановая и отчетная документация, материалы различных обследований и проверок и т. д. Но определенную помощь могут оказать и мемуары. Здесь, конечно же, большое значение имеют воспоминания первых лиц государства: Н.С. Хрущева, М.С. Горбачева, Б.Н. Ельцина, высших государственных чиновников — премьер-министров и министров. Они позволяют проникнуть не только за кулисы выработки экономической стратегии, но и в целом помогают более пристально взглянуть на драматические процессы развития советского и российского общества.

Международные отношения — наиболее тонкая материя, здесь мало явного и много скрытого, подспудного, что долгие годы (а то и никогда) не находит отражения в печати, в том числе и в мемуарах. Хотя они нет-нет да проливают свет на те или иные события. Большой же надежды на них возлагать не следует. Все тайны хранят документы архивов МИДа и сильных мира сего.

На характер мемуаров, их достоверность, полноту, сокрытие информации, недосказанность в сильнейшей степени влияет эпоха, в которой создавались мемуары. Поэтому надо учитывать характер воспоминаний в зависимости от времени их написания. Но главное в мемуарах — возможности, которые в них таятся для изучения человека в истории. Правда, всегда надо помнить, что мемуары — это выражение мнений определенных общественных групп общества, ибо, во многом прав А. Солженицын, утверждая, что «простой народ мемуаров не пишет», хотя в советский период и делались попытки приобщить к мемуарному творчеству «простых трудящихся».

Историческая эволюция советских мемуаров

Следует выделить несколько этапов в мемуаристике советского периода. Можно сказать, что революция внесла существенные коррективы в подготовку мемуарной литературы. Прежде всего следует обратить внимание на стремительное расширение автобиографического жанра. В.общей концепции творения нового мира и человека ему принадлежало немаловажное место. Новая власть стремилась внушить людям, что именно они являются участниками революции и строителями нового общества. Несомненно, это способствовало повышению достоинства и значимости простого человека. Через навязывание автобиографий исподволь создавалось чувство сопричастности к великим свершениям. Автобиография стала одним из делопроизводственных документов, который просуществовал едва ли не до конца советского строя. Связь между автобиографией и мемуарным творчеством в советское время, к сожалению, никем не рассматривалась.

Создание автобиографий быстро приобрело форму «организованной памяти», которой подчинялось и мемуарное творчество. Поначалу центральными позициями в его содержании становится участие в революционном движении, в революционных событиях и Гражданской войне. Издавались специальные журналы «Былое», «Голос минувшего», «Каторга и ссылка» для публикации воспоминаний.

С 1920 г. центром собирания мемуаров участников революции становится Истпарт и его отделения на местах. Истпартом был накоплен большой опыт создания принципиально новой социально и тематически направленной мемуаристики, которая была вызвана к жизни новыми общественно-политическими задачами. По замыслу В.И. Невского, М.С. Ольминского и других деятелей Истпарта не личность автора должна была обусловливать характер и содержание воспоминаний, а событие, очевидцем или участником которого он был157.

С целью всестороннего освещения исторических событий Истпарт широко применял анкетный метод сбора воспоминаний. Специально разработанные вопросники должны были облегчить работу мемуаристов, среди которых было немало рабочих и крестьян.

При анализе собранных таким образом воспоминаний обращает на себя внимание их небольшой объем — в 2—6 страниц. Немногословность — общая черта не привыкшего к литературной работе трудового человека. Такие воспоминания нередко грешили отсутствием точных или хотя бы приблизительных хронологических дат описываемых событий, хаотичностью и несвязанностью изложенного материала, смещением его во времени и пространстве.

Среди многих попыток массового сбора воспоминаний следует назвать инициативу Я.А. Яковлева — известного партийного и советского работника, редактора «Крестьянской газеты». Летом 1925 г. он разослал обращение к селькорам газеты с просьбой написать для готовящейся книги о борьбе крестьян с помещиками в 1917 г. свои воспоминания об этих событиях.

305

Направленность вопросов всецело определялась поставленной задачей: воспоминания «должны были послужить дополнительным материалом» к изучению крестьянского движения в 1917 г. Такая заданность ограничивала и состав и ценность трудов крестьян-мемуаристов. Естественно, все авторы были лояльными к советской власти, активными ее установщиками, проводниками, защитниками. Материалы отложились в архиве редакции «Крестьянской газеты» в РГАЭ (Ф. 396). Их изучение показывает, что по большей части они были чистосердечными. Часть воспоминаний была опубликована158. Однако отбор воспоминаний для публикации оказался явно тенденциозным. Составители сборника стремились показать, что уже летом 1917 г. большевики завоевали доверие крестьян. Собственно, концепция аграрного движения от Февраля к Октябрю уже была отработана, и полученный от селькоров материал должен был не проверить, не уточнить ее, а лишь проиллюстрировать. На самом же деле, как свидетельствуют документы, наибольшим авторитетом в деревне пользова

лись эсеры. Но таких воспоминаний в изданных сборниках не было.

Подобный материал поступал в редакции различных изданий, организации и учреждения, на имя известных политических деятелей, писателей и т. д., которые должны были «содействовать трудящимся в их начинаниях».

Важную роль в развитии мемуарной литературы сыграло обращение A.M. Горького к участникам Гражданской войны с призывом создать ее историю (Правда. 1931. 31 июля). Его призыв нашел живой отклик. По его же инициативе был создан «Кабинет мемуаров». Многие воспоминания были собраны комиссиями содействия изданию многотомной «Истории Гражданской войны», созданными в республиках, краях и областях. За короткий срок в секретариат издания поступило около 1500 рукописей, в большинстве своем — воспоминания, причем треть авторов были крестьяне159. Часть мемуаров была издана160, но значительное число воспоминаний, написанных в 20-х — начале 50-х годов, не было опубликовано и отложилось в ЦПА ИМЛ и местных партархивах.

При всей своей непосредственности восприятия событий всспо- , минания эти все же до-очевидности тенденциозны тем, что были написаны людьми, сражавшимися на стороне советской власти. Просоветские настроения постоянно поддерживались средствами массовой информации, мощным агитационно-пропагандистским аппаратом. Агитпроповские штампы оказывали влияние на язык авторов, описывающих «героику пламенных лет» и строительство новой «социалистической» жизни. В причудливом переплетении малограмотности народа, штампов газетных передовиц, корявой несуразицы таких же малограмотных агитаторов — наиболее бросающиеся в глаза черты своеобразия языка воспоминаний. Как писал С. Есенин:

Хромой красноармеец с ликом сонным, Воспоминаниями морщиня лоб, Рассказывает важно о Буденном, О том, как красные отбили Перекоп: Мы энтого... и эдак и разэдак... Буржуя энтого... которого в Крыму...

Часто в таких мемуарах описываются события, лежащие в основном не на магистральном направлении происходившего, они будничны, не масштабны. Понятно, воспоминания писал не главнокомандующий. Но это и не взгляд «из окопа». Это скорее срезки, быстро меняющиеся одиночные кадры. В них много неопределенностей, неточностей, временных смещений. Они, конечно же, не достигают высот шекспировских трагедий. И все же порой удивляют и даже ужасают своим наивно-примитивным видением проблем и простодушным варварством.

Первые годы «социалистического наступления» ознаменовались развертыванием больших автобиографических проектов, от которых в архивах отложились комплексы воспоминаний. По инициативе М. Горького началась работа по написанию истории фабрик и заводов. Некоторая часть, соответственно препарированная, была издана на страницах сборников «История фабрик и заводов», но большая осталась неопубликованной и хранится в ГАРФ (фонд 7952). Ее можно определить уже как «фабрично-заводское производство мемуаров»161.

Как людям «простым», далеким от литературного труда, для поточного метода производства мемуаров им требовалась профессиональная подсказка. Историки разрабатывали огромные анкеты-вопросники, по своей сути наталкивающие людей на искажение правды (попробуй, например, сказать, что не участвовал в революции 1917 г.). Однако, кажется, рабочие быстро сообразили, к чему и зачем собираются сведения. Отсюда нередкие случаи рассказов, как они «разговаривали по телефону с Лениным», «сидели за одним столом с Дзержинским», или обращение к старшим рабочим: «Ну-ка расскажи, как ты с Лениным рыбу ловил» и т. п., заставляют подозревать, что в душе люди подсмеивались над подобными кампаниями. Особенно явственно это звучало на часто проводимых «вечерах воспоминаний».

20*

307

Формирование нового советского человека становилось главной задачей мемуарных кампаний. Этой задаче были подчинены публикации воспоминаний. Наряду с воспоминаниями рабочих162,

печатались мемуары деятелей науки и техники, руководителей производства, появились воспоминания ученых, деятелей культуры и т. д.163 Авторам необходимо было продемонстрировать, что это их руками строится социализм, что именно они являются субъектами истории. Сегодня, когда эти источники становятся предметом внимания историков в связи с распространением антропологического подхода, они рассматриваются как формирование особой «матрицы субъективации» общего жизненного опыта советских людей, заданного по лекалам «Краткого курса» и «выковывающего сталинского подданного».

Все эти мемуары есть ни что иное, как выполнение социального заказа. Всех их объединяет набор штампов: преданность советской власти, восхваление руководства компартии и лично товарища Сталина и благодарность за счастливую жизнь, рассказ автора, как он дошел до жизни такой, заверения в беззаветной любви к родине и родной партии, поношение идеологических и политических противников, устремленность в светлое будущее и т. д.

Однако такие мемуарные кампании очень скоро выродились и были приостановлены в связи с утверждением сталинской диктатуры и номенклатурной власти. Многие автобиографические программы были свернуты, приобрели ритуальный характер, а мемуарное творчество вернулось на «круги своя». Это сказалось и на отношении к мемуарам как источнику и на их публикации. Стало настойчиво пропагандироваться резкое противопоставление мемуаров документам, как единственным достоверным источникам. Мемуары зачислялись в разряд исторической литературы, стиралась грань между источником и исследованием. Мемуары расценивались уже не как объект для изучения исторических событий, а как «иллюстрация» к определенным выводам. Мемуары стали публиковаться реже, как правило, в серийных и периодические изданиях, сборниках воспоминаний («Библиотека мемуаров», «Памятники литературного быта», «Русские мемуары, письма и материалы», «Литературные памятники и мемуары»). Некоторое оживление публикаций воспоминаний наблюдалось в юбилейные годы.

Мемуарные свидетельства подгонялись под заранее сконструированные схемы. Те из них, которые противоречили этим схемам, не издавались и не переиздавались. Это касалось и воспоминаний о В.И. Ленине. В Постановлении ЦК КПСС от 11 октября 1956 г. «О порядке изданий произведений о В.И. Ленине» указывалось, что в 30—40-е годы был установлен «такой порядок издания книг о В.И. Ленине, который затормозил выпуск научных работ, воспоминаний и художественных произведений о В.И. Ленине и фактически привел к их запрету»164.

Не только неугодные воспоминания о Ленине, но и масса других воспоминаний прежних лет прятались в спецхран.

Некоторые воспоминания подверглись публичной порке. Так, Постановлением секретариата ЦК ВКП(б) от 26 августа 1947 г. «О книжке С. Гиля «Шесть лет с В.И. Лениным»» воспоминания бывшего шофера Ленина были признаны ошибочными и в корне неправильными. Подобные постановления никоим образом не способствовали появлению новых мемуаров.

А те из оставшихся, которые переиздавались, выходили с купюрами, редакционной правкой. Иные сокращались до неузнаваемости. Таковы, например, воспоминания о Ленине финна Э. Рахья.

Да что Рахья! Это относится также и к воспоминаниям многих старых большевиков. Фактический запрет, замалчивание воспоминаний старых коммунистов неизбежно влекли за собой в случае их переиздания к купюрам и другим приемам, которые изменяли текст в необходимом направлении.

Воспоминания Н.К. Крупской о Ленине также замалчивались и не переиздавались. В 1939 г. был издан сборник «О Ленине» (в двух томах). В первый том были включены «Отрывки» из воспоминаний Н.К. Крупской165. Здесь купюры в несколько раз превышают публикуемый текст. В издании 1933 г. три раздела занимали 56 страниц, а в издании 1939 г. — только 13 страниц166. Таким образом, публикация 1939 г. представляет собой уже не «Отрывки», а подборку отдельных мест из воспоминаний Крупской. В большинстве случаев перепечатка текста Крупской дана без соблюдения элементарных правил публикации. Купюры не отмечены даже отточиями. Иногда купюры направлены на упрощение текста, на приглаживание воспоминаний Крупской, что влекло за собой искажение текста и смысла воспоминаний. Наряду с купю-рами наблюдается вставка фраз, которых не было в издании 1933 г. Точно также бесцеремонно обращались и с воспоминаниями других старых большевиков.

После XX съезда КПСС обстановка в стране изменилась к лучшему. И сразу же появилось обилие воспоминаний на прилавках магазинов. Этому способствовали и шедшие один за другим юбилеи. Переиздаются воспоминания 1920-х годов, в том числе некоторых репрессированных лиц. Публикуются мемуары, хранившиеся в архивах и музейных фондах. Еще живы участники революции и Гражданской войны. Их воспоминания публикуются отдельными изданиями, в сборниках, в журналах и газетах.

В 1957 г., к 40-й годовщине революции, поток воспоминаний об установлении советской власти буквально захлестнул страну. То же самое повторилось в 1967 г., несмотря на то что круг участников и очевидцев тех событий становился все уже. В эти годы каждая республика и область считали за долг откликнуться на события, происшедшее 50 лет назад167.

С учетом более ранних изданий и позднейших был накоплен огромный массив мемуарной литературы по истории революции и Гражданской войны168. К нему самым теснейшим образом примыкает не менее обширный блок воспоминаний о Ленине и других большевистских лидерах.

Изменились и методы создания мемуаров. Ушли в прошлое за ненадобностью вопросники. Грамотные люди были в состоянии изложить свои мысли самостоятельно. Помогали консультанты и редакторы. Правда, эта помощь обернулась значительным вторжением в авторский текст. Литературная обработка, сокращение, в том числе воспоминаний уже ранее публиковавшихся, применяются довольно широко. Стремление к гладкости изложения вызвало появление так называемых литературных записей воспоминаний. От этого возросла опасность искажения авторского замысла, исчезла неповторимая индивидуальность личности автора, каковой она была в 1920-е годы. К тому же и сами авторы стремились писать «правильно». Автор руководствовался уже не только и не столько личными впечатлениями и своим пониманием событий. Над мемуаристом вольно или невольно довлели накопленные представления последующих лет, почерпнутые из готовых схем разнообразных источников информации, просвещения, пропаганды. Общеизвестные построения и прописные истины вытесняли живую ткань конкретной истории. Появлялись неизбежные в таких случаях элементы модернизации исторического процесса.

К тому же авторы воспоминаний утратили из памяти многое из того, чему они были свидетелями. При написании мемуаров они вынуждены были обращаться к архивным материалам, газетам 1917 г., исторической литературе. Увлекшись и желая «держать марку», они начинали описывать не столько то, что лично наблюдали и переживали, но и то, что почерпнули из других источников и литературы. На этой почве возникали прямые подделки. Так, автор книги «Хопер в огне» состряпал труд, в котором описывал свое мифическое участие в революции и гражданской войне в г. Урюпинске. Некоторые авторы в воспоминаниях, порою пересказывая содержание ленинских произведений, рассказывали о том, чему были свидетелями. Подобную ситуацию хорошо иллюстрирует известная проблема в воспоминаниях о Ленине, растущих день ото дня как ком: а сколько же человек помогало Ленину нести бревно на первом кремлевском субботнике? Претендентов выходило несколько тысяч. Позднее просто «умные» люди советовали, как и о чем надо писать мемуары.

КПСС вроде бы окончательно расставила все фигуры по местам. Положительная номенклатура действующих лиц революции была строго регламентирована. Их роль обозначалась в соответствии с идеологическими предписаниями. Но оказалось, даже с учетом реабилитации репрессированных лиц, что «страшно узок был их круг». Зато удивительно «близки» они были к народу. Все это отразилось и на мемуарной литературе. Этот жанр по-пре- жнему страдал склерозом. Все, как один, «не помнили» тех, кого вспоминать было не положено.

Нет, конечно, враги революции назывались, иначе непонятным бы оказывалось, с кем боролись большевики.- Поэтому по- прежнему клеймили представителей других партий и изменников. Дежурный набор последних начинался с Троцкого, Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова и т. д.

Произошли некоторые перемещения в расстановке первых лиц революции. Процесс замещения начался раньше, но в 1950—60-е годы «все стало на свои места». Например, фигура К.Е. Ворошилова приобретала в апреле 1917 г. какой-то скрытый, таинственный, но значительный смысл. Из простого делегата VII апрельской партийной конференции он вдруг превратился в авторитетного члена верхушки, который, похоже, имел влияние на Ленина и других лидеров большевиков. В частности, в описании С.И. Гоп- нер, полковой комитет Измайловского полка «обратился к Ворошилову с просьбой передать приглашение Ленину и другим видным большевикам приехать и выступить перед полком»169.

Да и иные фигуры приобрели неожиданное звучание: «Правой рукой Ленина по организации работ конференции являлся Я.М. Свердлов. Помогала ему Е.Д. Стасова»170. (Речь шла о VII апрельской конференции.)

Историография следом за идеологией настойчиво выдвигала в первые ряды Н.С. Хрущева. Следов его революционной деятельности не находилось, но во время Гражданской войны ему нашлась фотониша. В портретной галерее-вкладке к VIII тому «Ис- • тории СССР с древнейших времен до наших дней» было приложено его фото.

Но по иронии истории выкинутыми из рядов «комсвятых» оказались через несколько лет и Хрущев, и Ворошилов.

В период оттепели необычайно оживилась военная мемуаристика, сначала как ответ на воспоминания западных генералов (противников и союзников), а затем многие высшие военачальники стали описывать «свой личный опыт», стараясь всячески преувеличить свой вклад в победу, не выходя, впрочем, за рамки официальной концепции войны.

В целом период «оттепели» с его непоследовательностью, половинчатостью отразился даже на публикации мемуаров. С одной стороны, было много сделано для восстановления справедливости, а с другой, — по-прежнему процветала практика урезанных изданий. Впрочем, в эти годы появляются и достойные мемуары, в частности книга И. Эренбурга «Годы, люди, жизнь», i

наделавшая в свое время много шума. Еще бы, эта публикация выдвинула Эренбурга в первые ряды разоблачителей Сталина. Как и следовало ожидать, как и ожидал сам писатель, книга вызвала у читателей двойственное чувство. Одни упрекали писателя в том, что он «слишком о многом» умалчивает, для других — Эрен- бург «слишком многое» говорил. В 1960-е годы, например, ходило по рукам перепечатанное в сокращенном виде письмо журналиста Э. Генри (С.Н. Ростовский) Эренбургу, в котором тот критиковал писателя за слишком мягкое отношение к Сталину. Письмо было опубликовано только в 1988 г.171

Брежневское безвременье отразилось буквально на всем, даже на мемуаристике. Отразилось не чем-то выдающимся, а своей серостью и невыразительностью. Выплескивалось худшее, что накопилось в практике издания мемуаров: жесткая цензура, большие, ничем не оправданные купюры, беспардонная лесть и нахождение героических деяний у тех, кто таковых не совершал, и по- прежнему умолчание обо всем, что не ласкало слух или о чем говорить было не положено и не принято. И чем больше находилось новых подвигов, тем меньше верилось в них.

Ну кто, скажите на милость, поверит словам маршала A.M. Василевского о том, что среди политработников периода Великой Отечественной войны выделялись своими какими-то особыми качествами Л.И. Брежнев и М.А. Суслов172. Даже у маршала Г.К. Жукова «нашлось» несколько теплых слов в адрес Л.И. Брежнева.

На этом фоне событием огромной важности выглядело нечто необычное: ряды советских мемуаристов возглавил лично Л.И. Брежнев. Впервые глава партии и государства удосужился поделиться с народом пережитым, поведал о «Малой земле», об освоении целины и другом.

Бесцеремонно коверкались в угоду конъюнктуре мемуары Г.К. Жукова, К.К. Рокоссовского и др. А об издании мемуаров некоторых лиц даже не могло идти и речи (например, Н.С. Хрущева).

Так обстояло дело с публикацией мемуаров людей широко известных. А что говорить о тех, кто не обладал таким авторитетом? С ними вообще не церемонились. Например, книга воспоминаний брата А. Твардовского «На хуторе Загорье», опубликованная в 1985 г. издательством «Современник», была буквально искромсана. Были выкинуты главы самые драматические, посвященные судьбе «спецпереселенцев», т. е. раскулаченных в 30-е годы во время коллективизации. Эти главы были опубликованы только в 1988 г. в журнале «Юность» (№ 3).

Исправно срабатывал и механизм самоцензуры. Авторы давно усвоили и понимали без напоминаний, о чем и о ком можно писать и писать нельзя. Редакторы всех уровней проявляли еще большую осторожность, ориентируясь в конъюнктуре, а чаще — руководствуясь принципом — «как бы чего не вышло». Цензура же досконально знала, «чего и как нельзя». И все эти идеологические надсмотрщики нередко многократно корежили рукописи, вытравляли из них'все мало-мальски, на их взгляд, подозрительное.

Особенности изучения советских мемуаров

В советское время в отношении к мемуарам как источнику проповедовался классовый и партийный принцип. Например, B.C. Голубцов писал: «До Великой Октябрьской социалистической революции мемуарная литература существовала фактически как одна из привилегий господствующих классов и буржуазной интеллигенции»173. Согласно критику В. Кардину: «Для того, чтобы разглядеть истинную цель мемуаров, надо помнить: мемуары -— произведения сугубо классовые. Социальная принадлежность автора, его место в политической борьбе своего времени — вот что прежде всего определяет характер воспоминаний»174. Один из известных советских источниковедов отмечал, что «при работе с документами личного происхождения, вышедшими из-под пера деятелей Коммунистической партии, деление на служебные и частные документы в этом смысле вообще не применимо. Деятели ленинского типа не разделяли свою жизнь «на служебную», открытую и «личную», скрытую, потаенную. В кристально чистом облике коммунистов сливается воедино общественное и личное; у воспитанных Лениным выдающихся деятелей партии, носителей коммунистической морали, личное не противоречило общественному, не отделялось от него какой-то стеной»175.

Идеологическая подоплека здесь просматривалась особенно очевидно (миропонимание советской науки, советского человека основано на объективных данных, и не на субъективных ощущениях, мировоззрение последнего — это философия коллективиста, а не индивидуалиста), причем зачастую в весьма примитивном истолковании. Так что лишь советским мемуарам можно было доверять. Конечно, среди последних подмечались отдельные неточности и даже ошибки, которые снисходительно списывались за счет ослабления памяти автора.

В целом воспоминаниям, опубликованным в советский период, присущи следующие основные особенности:

изначальная идеологическая заданность и идеологическая «выдержанность» (эти качества блюлись особенно строго на всех уровнях контролирующих инстанций);

упор не на личность, а на событие (революция, Гражданская война и т. п.);

стремление к личной сопричастности к «великим» делам или людям (Ленину, Сталину и т. п.);

строгий выбор тем и сюжетов, поскольку всегда оставались опасные, нежелательные да и просто закрытые зоны, темы, отношения, личности, связи и пр.;

недомолвки и недосказанность «фигуры умолчания» (разумеется, недоговаривать, замалчивать заставляла и цензура и соответственно самоцензура);

стандартные образы и ситуации (штамп обезличивает автора, индивидуальность, за ним легко упрятаться);

формирование образа врага;

эзопов язык;

«взгляд и нечто» (способность при большом объеме не сказать ничего существенного).

При этом, разумеется, советские мемуары сохранили в себе все особенности жанра, складывавшегося издавна.

Лишенные «субъективных» достоинств советские мемуары становились нечитабельными и интересны сегодня только для спе- циалистов-историков. Да и историку нужные ему свидетельства приходится собирать по крупицам, отделяя шаблонные средства описания, расхожие и знакомые до скуловерчения банальности, политические штампы, перенесенные из газет и других источников.

Только через детали, сообщаемые авторами воспоминаний, можно установить их мироощущение, их внутренний мир. Для засвидетельствования неизвестных историку событий (особенно это касается «засекреченных сфер») надо учитывать, конечно, степень их компетентности, осведомленности, причастности к событиям. Иначе очень легко попасть в ловушку выдуманных авторами событий и фальсифицированных мемуаров, коих тоже немало попало в печать. В.П. Козлов, много занимавшийся изучением подлогов и фальсификаций источников, пришел к выводу, что в XX в. в основе их изготовления в основном лежат политические мотивы, стремление любыми способами опорочить идейного противника176. Думается, что не только. Автор прямой фальсификации всегда стоит перед угрозой разоблачения. Гораздо легче пойти путем сочетания правды, полуправды и прямого вранья. В создании таких мемуаров присутствуют элементы личных амбиций, неудовлетворенного тщеславия, карьерных устремлений и пр., выяснение ко-1 торых небезынтересно для историка.

Мемуарные войны 1990-х годов

Расхожее мнение: писать мемуары — удел ушедших на «заслуженный отдых» политиков, «выписавшихся» писателей, «отыгравших» артистов, «отплясавших» балерин и танцоров, уставших от вранья дипломатов и т.д. Умиротворенные деятели отныне уже не на виду публики и предаются воспоминаниям в тиши кабинетов.

Но так было когда-то. Сейчас все изменилось. По-прежнему на сцене М. Плисецкая, совершенствуют свою гениальность А. Вознесенский и Е. Евтушенко, играют в театре М. Козаков и Т. Доронина и т. д. И при этом все успевают писать мемуары.

Для большинства мемуарной писательской братии, ушедшей на «заслуженный отдых», покой только снился: они продолжают работать в государственных, коммерческих структурах, в неизвестно из чего возникших фондах, в политических партиях и т. д. Все изменилось, начиная с возраста. Е. Гайдар, к примеру, взялся вспоминать, а главное, размышлять, в 40 лет. Причем происходило все довольно резво. В начале 1996 г. он приступил к работе, а к концу года — его «нетленка» уже увидела свет177.

Появление «скоростных» мемуаристов — еще одна особенность современных воспоминаний. По большей части это касается политиков и сопричастных им людей. Некоторые из них свой уход с политического Олимпа рассматривают как вынужденный тайм- аут и мечтают вновь взобраться на него. Мемуары в таких случаях становятся своеобразным оружием политической борьбы и трамплином для будущего прыжка. Авторы объясняют и оправдывают свои ошибки и неудачи, свои действия и бездействия, выискивают ошибки и просчеты политических противников, обвиняют их в тяжких грехах и преступлениях.

Современные мемуары — это и разновидность публицистики, и разновидность агитационно-пропагандистского материала, саморекламы накануне больших выборов. Полемичность современных мемуаристов требует «скоростной» подготовки этого вида оружия. Для этого находятся время, деньги, организационные, технические и прочие возможности. Нет недостатка в помощниках. Конечно же, важно и то, что демократические преобразования в стране создали для многих политических деятелей благоприятные условия для поощрения писательского зуда.

Справедлива реплика М.М. Плисецкой по поводу мемуарного бума: «То, что вчера было смелым, даже непроизносимым, устаревало вмиг, за прожитый день. Что-то вроде соревнований пошло, кто больше ругательств недавно еще всесильным организациям и высшим правителям отвесит»178.

Каждый мемуарист почти прав! Ведь он не был (чаще всего!) самостоятелен в своих действиях, ограничен в выборе возможных решений, скован в проявлении инициативы и т. д. Он был подчинен Системе. Другое дело — поведение человека в рамках дозволенного. Подобные мысли и настроения выражает, например, заместитель начальника внешней разведки КГБ СССР В. Кирпи- ченко: «Мне кажется, что большинство этой мемуарной продукции только запутывает историю, так как авторы, как правило, ссылаются на покойников, изобличают ушедших в мир иной, спорят с ними и каждый полностью оправдывает себя. Он, мемуарист, дескать, все видел, все понимал, всем возмущался, всегда страдал и даже сигнализировал о недостатках, но вышестоящие начальники его не слушали, ничего не понимали и продолжали разваливать государство. Думаю, что большинство авторов мемуаров склонны переоценивать значение своей продукции. Вот он сочинил свои мемуары, пригвоздил своих противников к позорному столбу, поддержал единомышленников, провозгласил истину в последней инстанции, полностью очистился таким образом от скверны и обвинений в свой адрес и успокоился»179.

В этих играх участники действуют не только по принципу «каждый за себя». Вернее, холопы в прошлом продолжают «работать» на некогда могущественного шефа и в мемуарах. Бывший помощник М. Горбачева А. Черняев свою задачу увидел в том, чтобы «опровергнуть, оспорить, показать как было на самом деле, пригвоздить, уличить в преднамеренном вранье...»180 В основу своего сочинения автор якобы положил дневник, который он вел в период августовских событий. В.П. Козлов доказывает, что на самом деле «дневник» — фальсифицированная мемуарная версия, призванная оправдать действия Горбачева181.

Несколько слов об этической окраске современных мемуаров. Нередко «полемика» идет по принципу «сам дурак». Или просто выливаются ушаты грязи. Возможно и вымещение своего злопыхательства на других за унижение перед вышестоящими чиновниками (надо учитывать и возможную природную склонность к склочничеству и самодурству).

На основании сообщений агентов -КГБ (по данным на 1987 г.) бывший председатель КГБ, член ГКЧП В.А. Крючков в своих мемуарах обвиняет одного из главных «прорабов» перестройки А.Н. Яковлева в том, что он, возможно, находился в контакте с западными спецслужбами. Он не изобличает Яковлева в выполнении конкретных заданий, потому как сам не уверен, были ли они. Но сведений советской агентуры вполне хватало обвинить Яковлева в далеко идущей стратегической цели — развал СССР182. Обвинение не новое, характерное для мемуарных войн.

Характеристика современной мемуаристики была бы не полной без принятия во внимание мемуаров прочно ушедших из политической жизни бывших высокопоставленных чиновников. Их не так много. Но они интересны.

«Бывшие» делятся как бы на две категории. Одни не строят иллюзий и знают, что их политическая жизнь бесповоротно позади, они давно напрочь отошли от политических игр (Е. К- Лигачев), другие — еще недавно, третьи — надеялись или продолжают надеяться на возвращение. Последние — наивные люди, не понимающие, что они — отработанный материал.

Мемуаров «бывших» немного. И здесь вполне уместно высказывание одного из бывших лидеров КПСС Е.К. Лигачева. Он весьма справедливо заметил: «Молотов, Маленков и многие другие ушли из жизни немыми. Громыко написал мемуары, поразившие мир тем, как можно ничего не сказать в двух томах. Где- то живут Тихонов, Гришин, Соломенцев, Кунаев, другие влиятельные бывшие. Их отношение к прошлому и настоящему не только по-читательски интересно. Уверен, что я далеко не одинок в желании узнать мнение, скажем, Г.В. Романова о происходящих в Ленин-граде событиях. Что бы он ни говорил, как бы ни ругал или одобрял перестройку, позиция этих людей, определявшая жизнь поколения и до сих пор инерционно влияющая на нашу жизнь, остается важным элементом познания самих себя»183.

Ценность воспоминаний периода «мемуарных войн» прежде всего в том, что они, похоже, искренни в выражении своих чувств. Да, много лукавства, но авторы говорят то, что хотят сказать. Они могут быть неправы. Или каждый прав по-своему. Но они искренни в своих эмоциях, гневе. Это главные черты и особенности современной мемуаристики. А что касается правдивости, то академик Е. Тарле на этот счет писал: «Мемуары деятелей, игравших очень уж первостепенную роль, редко бывают сколько-нибудь правдивы». Это весьма понятно: автор, знающий свою историческую ответственность, стремится построить свой рассказ так, чтобы мотивировка его собственных поступков была по возможности возвышенной, а там, где их никак нельзя истолковать в пользу автора, можно постараться и вовсе отречься от соучастия в них.

Мемуары политического деятеля «в отставке» — это продолжение его деятельности, будто он по-прежнему играет выдающуюся роль. А применительно к актерам — это все та же игра. Писатель же в мемуарах предстает на грани Вымысла, нередко переходя эту грань. Одним словом, фальши хватает везде.

Мемуары эмигрантов

Сейчас трудно поверить в то, что в 20-е годы в СССР можно было ознакомиться с эмигрантскими изданиями. Более того, их даже перепечатывали в Советской России. И инициатором этого был Ленин. Он видел полезность такого начинания, его определенный практический смысл.

Но была и другая сторона дела — необходимость исторического объяснения случившемуся. Для большевиков важно было противопоставить выходившим работам эмигрантов нечто свое. К тому же большевики запаздывали со своим толкованием событий революции и Гражданской войны. М.Н. Покровский говорил: «Милюков выпускает том за томом историю, революции», «белогвардейские генералы и полковники... из- дают одну книжку за другой об эпизодах войны», «у нас по этой части ничего нет»184.

Со свойственным Покровскому подходом к созданию исто- j рических сочинений — использовать источники врагов в своей интерпретации — он поддержал идею публикации эмигрантских материалов. Аналогичный замысел возник и в отношении мемуаров политических деятелей периода революции185. Заду- I манные издания мемуаров стали воплощаться. Прежде всего это серия «Революция и Гражданская война в описании бело- ; гвардейцев». В первом томе, вышедшем в 1925 г., были собраны работы Родзянко, Шульгина, Милюкова, Деникина и др. Однако затем такая литература оказалась в спецхране. Далее i начался пересмотр вопроса об ее использовании и стремление дать иную оценку усилиям историков по выявлению и введению ее в научный оборот.

321

С таким подходом к источникам был связан и взгляд на труды историков. Работы, в которых были слова «деникинщина», «махновщина», «колчаковщина»186, иногда относили к работам по истории контрреволюции. Подобная ситуация служила тормозом в изучении враждебного советской власти лагеря, мешала выявлению соотношения сил борющихся сторон и воспроизведению верной картины Гражданской войны в России.

Требовалось «настороженное отношение» к мемуарам так называемого «враждебного лагеря», например белых генералов времен Гражданской войны. На сей счет была такая, к примеру, рекомендация М.Н. Черноморского: «Все они написаны крайне тенденциозно, намеренно искажают события и, по существу, являются попыткой оправдаться в том сокрушающем разгроме белогвардейщины, который они потерпели в России. Мемуары белогвардейцев могут быть широко использованы, с одной стороны, для характеристики состояния и степени разложения белогвардейщины. С другой стороны, они могут быть полезны, как и всякие материалы противника. Но во всех случаях следует учитывать специфический характер белогвардейских мемуаров, и их использование может происходить только при условии чрезвычайно строгой и всесторонней критической проверки»187.

Новый подход к переизданию материалов русского зарубежья приходится на конец 1980-х годов. Тогда же начался их интенсивный выход в свет. Выходцы из России оказались разбросанными по всему миру. По-разному сложилась их судьбы. Но на всех континентах и в разных странах они оставили и оставляют комплексы самых разнообразных материалов, которые дают возможность не только изучить жизнь эмигрантов, но и показывают их отношение к событиям, происходившим в России. В самом деле, что думали, что писали о нас наши соотечественники? В какой мере мемуары, изданные за рубежом, являются продолжением дореволюционной традиции? Как влияли на их содержание события на родине и оторванность от нее? По существу это совершенно новый пласт материалов, который только начинает осваиваться исследователями.

Ориентироваться в многообразии опубликованной эмигрантской литературы помогают различные библиографические указатели, изданные за рубежом и у нас на русском языке188.

Можно выделить несколько групп воспоминаний в зависимости от общественного положения авторов: военные мемуары, воспоминания общественных и политических деятелей, мемуары и дневники писателей.

К военным мемуарам относятся воспоминания генералов А. Будберга, Н.Н. Краснова, А.С. Лукомского, А.Г1. Родзянко, полковника Г.В. Енборисова и др189. Особое место среди военных мемуаров занимают работы А.И. Деникина, П.Н. Врангеля, которые носят мемуарно-исследовательский характер.

Бывший главнокомандующий Вооруженными силами на Юге России генерал-лейтенант А.И. Деникин был одним из первых авторов, издавших почти сразу же после окончания Гражданской войны свою книгу «Очерки русской смуты»190.

То же самое можно сказать и о «Записках» П.Н. Врангеля191, сменившего Деникина на посту главнокомандующего ВСЮР. Но мемуары Деникина охватывают довольно широкий спектр вопро- , сов и в них прослеживаются события Гражданской войны на всей территории бывшей Российской империи, в то время как Врангель пишет только о своем участии в войне на Юге России.

Представляет интерес и исследовательская работа генерала Н.Н. Головина54, поскольку она содержит множество документов. Каждый том сочинения как бы делится на две части. Первая— непосредственно текст автора, вторая — приложения. В книге 80 приложений. Это документы самого разнообразного характера — от манифестов об отречении Николая 11 и Михаила Романовых до приказов Донского правительства.

Эмиграция делала свои прямо противоположные советским официальным версиям выводы и объяснения происходившим в России и СССР процессам.

С конца 1980-х годов постоянно возрастает интерес к русскому зарубежью. Усиливаются контакты с эмигрантами. Начинается издание забытых писателей. Переиздаются вышедшие десятилетия назад мемуары русских общественных деятелей, писателей, военных: Милюкова, Родзянко, Деникина, Врангеля, Савинкова и др.® Эти материалы серьезно дополняют и корректируют советские мемуары, освещают порой хорошо известные позиции с неожиданной стороны или совсем иначе. Тем самым появилась возможность преодолеть в значительной мере односторонность советских мемуаров, создавая объемное и многомерное видение революции и Гражданской войны.

Важно обратить внимание на мемуары, написанные эмигрантами, возвратившимися в СССР, и опубликованные в Союзе. По большей части они, конечно же, лояльны к советской власти.

21*

323

В свою очередь о возвратившихся «из-за бугра» было не принято писать дурно, особенно о тех, кому предназначалась роль классика советской литературы, например о М. Горьком, в отличие от отношения к нему со стороны тех, кто оставался в эмиграции192. Если взглянуть на литературные портреты, созданные К. Чуковским193, Вл. Лидиным и др., послушать устные рассказы

И.Л. Андронникова — сплошная сердечность. «Все в Алексее Толстом было талантливо», — напишет Вл. Лидин194. Политическое противостояние отражалось на отношении к личности человека в воспоминаниях. Заграничный И.А. Бунин резко отделял талант и мастерство Толстого-писателя от Толстого-человека: «Алеша! Хоть ты и ..., но талантливый писатель». В свою очередь К- Чуковский, считая Бунина «подлинно великим писателем», все же сетовал: «Сколько бессердечия в его мемуарах»195.

Необходимо заметить, что суждения К.И. Чуковского, скажем, в отношении характеристики М. Горького, И. Бунина, А. Толстого и других заметно меняются в конце жизни. Вот, например, запись о тех же Бунине и Толстом: «Один злой человек, догадавшийся, что доброта высшее благо, пишет о другом злом человеке, безумно жаждавшем источать из себя доброту. Толстой был до помрачения вспыльчив, честолюбив, самолюбив, заносчив. Бунин — завистлив, обидчив, злопамятен»196.

Особенности критического анализа мемуаров

Как историку подходить к мемуарам? Ведь в них причудливо переплетаются правда и вымысел, откровенность и закрытость, недоговоренность и умолчание, приукрашивание и грязь, снисходительность и нетерпимость, прозорливость явная и мнимая, мудрость и беспросветная тупость и много чего еще.

В критическом анализе содержания мемуаров, безусловно, помогает опыт работы историков старших поколений. Разумеется, речь не может идти об опоре на какую-то палочку-выручалочку — некую универсальную отмычку. Аналитический подход в каждом конкретном случае поможет выявить намеренное или невольное искажение правды. Но даже в явных искажениях и перекосах можно усмотреть смысл. Допустим, автор хорошо усвоил «правила игры» той или иной эпохи, политического режима, господству ющей идеологии. Он знал, что и как можно писать, что неприглядная правда-матка заведомо непроходима, что очень важно «кинуть кость» в пасть идеологических надсмотрщиков и т. д. И мы с пониманием отнесемся к авторским уступкам, «игре в поддавки» и прочим ухищрениям. И не спешим обвинить его в конъюнктуре и иных грехах.

Несмотря на ущербность советского источниковедения (отведение мемуарам роли иллюстративного материала, обвинение их в субъективности и в то же время безоговорочная вера мемуарам советского происхождения, снятие с них проблемы достоверности и пр.), в конкретно-исторических разработках демонстрировались неплохие способы работы с мемуаристикой.

«Технология» критики мемуаров зиждется на следующих положениях. Прежде всего, необходимо изучить личность автора, время и место действия описываемых событий, степень участия авторов в происходивших событиях, а, стало быть, его осведомленность в них, способность их понять и отобразить. Нужно хорошо знать:

событийную канву, по которой пишет автор; исторический контекст;

литературу, посвященную тем событиям, о которых упоминается в книге.

При соблюдении этих условий можно обнаружить разночтения и противоречия в содержании. Не обязательно идти буквально по пятам за автором, проверяя его шаг за шагом. Это и невозможно и не нужно. Но мы можем взять для проверки несколько наиболее характерных срезов или сомнительных мест, которые поддаются сравнению с освещением тех же фактов другими источниками. Чем шире круг источников, использованных историком, тем лучше он узнает личность мемуариста. Конечно, мы не сможем таким образом определить «коэффициент вранья», но, очевидно, какие-то результаты будут.

Теория советского источниковедения строго предписывала определять социальную принадлежность автора, ибо всецело исходила из установки, что мемуары — произведения сугубо классовые. И именно с учетом этого предполагалось разглядеть истинную цель мемуаров. Конечно, полезно знать о социальной принадлежности автора, но, право же, не стоило превращать ее в главный критерий, коль скоро существуют другие параметры личности.

При ее изучении, помимо биографических сведений, политического кредо автора, его эстетических и иных вкусов и пр., большое значение имеет психология. Она многое дает, в том числе помогает устранить некие искусственные барьеры (есть много приемов игры автора на публику, кокетства с читателем).

Важным моментом критического анализа мемуаров является выяснение условий, в которых протекала работа: сколько времени она заняла, кто помогал и кто мешал, препятствия, которые приходилось преодолевать. Об этом иногда сообщают сами авторы в предисловии. Вот перед нами короткое, но весьма насыщенное предисловие генерала А. Коржакова к его книге «Борис Ельцин: от рассвета до заката»:

Двигало ли мной чувство мести?

Отчасти да, но только в первые дни работы...

Не опасаюсь ли я упреков в предательстве?

Нет...

Буду ли чувствовать вину, если вдруг Ельцин, прочитав книгу, не выдержит правды?

Почти не надеюсь, что ему позволят прочитать эти мемуары. Времена, когда президент действовал самостоятельно, уже прошли...

Избегаю ли я умышленно каких-то эпизодов, событий?

Да. Я так и не решился написать про ГКЧП-3...»197

Помимо подобных умолчаний есть немало оснований подвергнуть сомнению «правдивость» многих эпизодов за счет показаний людей более компетентных, чем автор мемуаров в определенном круге вопросов. Например, Коржаков не обошел вниманием спецподразделение «Альфа», действиям которого дал весьма нелестную характеристику в октябрьских событиях 1993 г. Сразу после выхода книги редакция газеты «Совершенно секретно» попросила прокомментировать ее президента Ассоциации ветеранов подразделения антитеррора «Альфа» полковника запаса С. Гончарова. Он дал весьма содержательный комментарий, существенно корректирующий написанное Коржаковым198.

Полезные сведения о подготовке и прохождении мемуаров в различных инстанциях можно почерпнуть из рассказов родственников мемуаристов, помогавших им, редакторов и иных свидетелей.

Следует особенно подчеркнуть, что постановка конкретной исследовательской задачи определяет возможности и пределы использования исторических свидетельств, сообщаемых в мемуарах. Дорогой становится любая мелочь, позволяющая выяснить мировоззрение людей, их отношение к окружающим. Ведь недаром говорят, что дьявол прячется в деталях. И здесь возникает немаловажный вопрос: а может ли человек как-то реанимировать память, вернее ее остатки? Может ли он освежить память с помощью ассоциаций и аналогий? Как придать яркость тусклым реминисценциям? Что лучше всего подталкивает память? Подобные вопросы очень важны для сбора воспоминаний.

Выбор текста мемуаров также имеет существенное значение. Разумеется, речь идет о таких мемуарах, которые переиздавались. Например, при анализе мемуаров, переизданных в 1930—50-е годы, важно обращаться к изданиям 1920-х годов, не искромсанным позднейшей конъюнктурной правкой. А издания 1960—80-х годов, напротив, изначально выходили с серьезным выхолащиванием авторского текста, произвольными редакторскими вставками, порой даже без ведома автора. По некоторым книгам эти изъяны ликвидировались в 90-е годы, например 10-е и последующие издания «Воспоминаний и размышлений» Г.К- Жукова, 2-е издание мемуаров Ф.И. Шаляпина «Маска и душа». Это касается также мемуаров К.К- Рокоссовского, автобиографического романа А. Мариенгофа «Роман без вранья» и др. Полезно знать, почему происходила конъюнктурная правка вообще и в каждом конкретном случае.

Учитывая массовость мемуарной литературы в XX в., наилучшим для исследователя-историка выходом будет не привлечение каких-то отдельных воспоминаний и свидетельств. Надо опираться на комплексный подход, группируя содержание различных мемуаров вокруг интересующих исследователя вопросов и пытаться создавать объемное видение того, какими представлялись исторические события современникам и почему менялись их оценки с течением времени.

И все-таки главное, чем должны привлекать историка мемуары как источники — это возможность характеристики личностей самих мемуаристов и окружающих их людей. Владея историческими знаниями, привлекая сведения других источников, историк вставляет живых людей в контекст происходящих событий с их реальными делами и поступками, со всеми свойственными им достоинствами и недостатками, причудами, капризами, дутым самомнением, выдумками и измышлениями. Измышление не обязательно отрицательная величина для исследователя. У измышлений тоже есть свой язык, своя грамматика, они имеют под собой почву, подчиняются определенной логике и могут быть интересны историку в различных аспектах, помогают лучше узнать личность их автора. Несмотря на все свойства, присущие мемуарам, на закрытость людей перед лицом общественного мнения, «Я» как непременное свойство данного источника неизбежно проявляется на страницах воспоминаний с задачей «ухватить» и «отразить» это «личное», «субъективное» в содержании мемуаров, будь то известный деятель или рядовой участник событий. Массовый характер мемуарной литературы в новейшее время создает для этого необходимые предпосылки.