47.Общая характеристика французской литературы п/п хх века

Наверное, не будет преувеличением сказать, что развитие французской литературы в XX веке определили два глобальных собыия. Почти все писатели, жившие во Франции между 1918-м и 1940-м годами, либо непосредственно участвовали в Первой мировой — именовавшейся тогда «великой» и победоносной (но оттого не менее катастрофической), либо отмечены ее влиянием.1930-е же годы проходят под знаком приближения нового катаклизма.Основным уроком Первой мировой было то, что индивид и его личные свободы, эти кумиры цивилизации XIX века, мало чего стоят. Пятидесяти двух месяцев войны хватило для того, чтобы если не уничтожить, то поставить под радикальное сомнение ценности постпросвещенческой цивилизации. Политические события послевоенных лет продемонстрировали всю шаткость провоз-глашавшихся доселе незыблемыми «вечных ценностей», «общественного договора», власти разума. На смену, как теперь казалось, порядку и соразмерности довоенного бытия, имевшего достаточно четкие национальные границы, приходит иное переживание мира. Он вовлечен в глобальное движение, в водоворот не прерывной ажитации, которая направляется политической демагогией, взлетом и падением акций, новейшими скоростями (от

самолетов и автомобилей до радио и кино), распространением идей психоанализа, насилием. Немаловажна и политизация общества — резкое разделение интеллектуалов на «левых» и «правых», на тех, кто по тем или иным причинам сочувствует коммунистическому строительству в СССР, и тех, кто видит в советской

власти и поддерживаемых ей силах угрозу Европе.В этих условиях не могло не меняться литературное сознание.Если в эпоху натурализма на первом плане стояло взаимодействие

организма и среды, а символисты верили в реальность художественного языка, мир индивидуалистической «грёзы», то послевоенные писатели, как правило, имеют дело с героем — либо во всем сомневающимся, либо все отрицающим. Одной из крепостей, осаду которой под влиянием дадаизма и сюрреализма повел взбунтовавшийся литературный разум, стал традиционный язык (Жан Шлюмберже: «Очевидна была систематическая работа по подрыву, разрушению логической связи мыслей: язык неизбежно призван отразить внешний хаос»; Селин: «Язык, как и все остальное, умирает.

Он должен умирать. Надо с этим смириться»). За интеллектуальным бунтом против языка последовал политический и социальный протест против образования, академий, армии, целостности человеческого сознания и времени, всего статичного и традиционного.

Впрочем, на смену эстетике революции, с одной стороны, и культу «потерянности» — с другой, к концу 1920-х годов приходят искание так или иначе трактуемого порядка (ср. примечательное название прекрасного романа М. Арлана «Порядок», L'Ordre, 1929),

а также укоренение некогда бунтарской литературы в постепенно складывающейся иерархии ценностей. Новеллы П. Йорана, первые рассказы Ф. Мориака и А. де Монтерлана, посмертный успех прозы М. Пруста свидетельствуют о том, что поиск структурообразующего начала не обязательно составляет некую программу, а

происходит как бы помимо сознательных установок писателей.Симптом этого сдвига — проза, обсуждающая этические проблемы. Молодые писатели пытаются примирить веру и разум, любовь к человечеству и сомнение в нем, вернуть понятиям свободы

и братства (А. де Сент-Экзюпери) надлежащее место в мыслях современников. Так, произведения А. Мальро, начиная с «Удела человеческого» (La Condition humaine, 1933), примечательны тем, что восторжествовать над беспорядком его герои сумели экзистенциально, опираясь на внутренние ресурсы личности — ту мудрость, которую невозможно свести к слепому ниспровержению буржуазности и материального комфорта.

Неудивительно, что ключевой проблемой, занимавшей авторов межвоенной эпохи, стала проблема времени. Это относится не только к эстетическим построениям (концепция времени у позднего М.Пруста, авангардистский бунт против прошлого), не

только к вопросам о смысле творчества, преемственности литературных поколений, о назначении писательства и художественного языка в эпоху «гибели богов», но и к самому письму, поэтике прозы.Прозаики и прежде всего романисты названы здесь неслучай-

но. Именно роман оказался наиболее гибкой литературой формой межвоенных десятилетий.