§ 2. Ситуации, где психика необходима

Теперь проанализируем ситуации, в которых для успеш­ного приспособления к условиям существования или их из­менения психика необходима.

Рассмотрим, например, процесс внешнего дыхания. Если мы попадаем в помещение, где, как говорится, «нечем дышать», то здесь уже недостаточно одних только автома­тических приспособлений организма к уменьшенному коли­честву кислорода. Все, что мог бы сделать автоматический центр, — это увеличить частоту дыхания. Но этим можно обойтись лишь при условии, что в окружающей атмосфере сохраняется такое количество кислорода, которого хвати­ло бы при учащенном дыхании. Но если кислорода оказы­вается так мало, что даже наибольшее учащение и углубле­ние дыхания не может удовлетворить минимальной потреб­ности в нем, то наличных автоматических приспособлений к такому необычному изменению условий оказывается не­достаточно. Здесь нужно перейти на какие-то другие спосо­бы приспособлений, в данном случае к поиску выхода из сложившейся ситуации.

Но это другая задача! Чтобы выйти из такой ситуации, надо знать (да, знать!), как это можно сделать: если мы на­ходимся в душном, переполненном зале и чувствуем, что [207] больше не можем в нем оставаться, то должны наметить себе путь, проход между рядами сидящих и положение двери; другой раз можно ограничиться тем, чтобы открыть форт точку или окно и т. д. Но всякое такое поведение (которое своей конечной целью имеет опять-таки обеспечение дыха­ния) должно учитывать наличную обстановку и способы возможного действия в ней. Для этого готовых физиологи­ческих механизмов регуляции дыхания уже, конечно, недо­статочно.

Возьмем не физиологические процессы взаимодействия со средой, но акты поведения, казалось бы, самые простые. Например, когда мы идем по благоустроенной улице с хо­рошо асфальтированным тротуаром, то можем разговари­вать с приятелем о довольно сложных вещах; в этом случае движение по тротуару требует от нас так мало внимания, что для этого достаточно мельком брошенных боковых взглядов. Но если мы попадаем на такую улицу, где все время приходится смотреть, куда поставить ногу, то в этих условиях серьезного разговора вести уже нельзя, все время приходится думать, как бы не оступиться. Здесь нужна дру­гая регуляция движений, и хотя основной механизм поход­ки может быть хорошо автоматизирован, но его использо­вание в этих условиях требует активного внимания, управ­ления на основе той картины, которую мы перед собой об­наруживаем. Регуляция действия в этих условиях возможна только на основе образа открывающейся ситуации.

Необходимость такой регуляции особенно демонстра­тивно выступает, когда мы видим, в каком затруднитель­ном положении оказывается слепой, вынужденный ощупы­вать палкой каждый следующий участок своего пути. Но, собственно, то же самое происходит и с нами, зрячими, ког­да мы попадаем в незнакомую местность и вынуждены ак­тивно осматриваться и выискивать указанные нам приме­ты. Представьте себе, что вы двигаетесь по знакомому саду ночью в полной темноте; скажем, вы хотите взять со ска­мейки, находящейся на определенной дорожке, позабытые на ней очки. Если сад вам хорошо знаком, то даже в полной [208] темноте вы можете двигаться достаточно быстро и уверен­но — на основе той картины, которую вы себе при этом пред­ставляете и которая составляет непосредственное продол­жение маленького участка, видимого у самых ног. Но если это происходит в новом, незнакомом месте, такое продви­жение становится очень затруднительным, а то и просто не­возможным. Вы просите хозяина проводить вас и, конечно, будете очень рады, если он захватит с собой фонарь, — вам нужно иметь перед собою образ поля, непосредственно рас­крывающий перед вами участок местности, чтобы уверен­ней регулировать свое движение по ней.

Словом, если выделить характерные особенности ситу­аций, где психическое отражение, образ окружающего мира необходим для управления действием, то прежде всего нуж­но указать на отсутствие в этих ситуациях того, что в дан­ный момент непосредственно необходимо индивиду. Это создает особое положение. Если бы в таком положении ока­залось растение (а у растений такие ситуации регулярно повторяются вместе с изменением времени года), то все, что может сделать растение при наступлении такого неблаго­приятного для жизни сезона, — это замереть. И действи­тельно, растения замирают: на зиму (на севере и в умерен­ном климате) или на особенно засушливое время (в жарком климате). Если такие неблагоприятные условия наступают слишком резко или длятся чрезмерно долго, то растения просто погибают. Другое дело — животные с подвижным образом жизни. Такие животные переходят к новому спосо­бу существования — они отправляются на поиски того, что им необходимо и чего в непосредственном окружении нет. Для подавляющего большинства животных характерен по­этому подвижный образ жизни.

Подвижность становится условием существования, но она принципиально меняет характер жизненных ситуаций. Это изменение заключается в том, что возникает непостоян­ство отношений между животным и теми объектами, за ко­торыми оно охотится (или которые на него охотятся и от которых оно вынуждено обороняться или убегать). Это непостоянство [209] отношений между животным и объектами, в которых оно так или иначе заинтересовано, получает более точное и ближайшее выражение в непостоянстве отноше­ний между органами действия животного и объектами, на которые оно воздействует. А если этот объект еще и подви­жен, как это бывает в отношениях между животным-охот­ником и его добычей, то непостоянство этого соотношения возрастает в чрезвычайной степени.

К этому надо добавить еще одно обстоятельство. Объект, с которым взаимодействует животное, должен вы­ступать генерализованно: если это «враг», то это должен быть не индивидуальный враг, а по крайней мере враг этого рода; если это добыча, то она тоже должна выступать, так сказать, обобщенно; если бы волк набрасывался только на такую овцу, которая была бы в точности похожа на съеден­ную им раньше, и отказывался от всякой другой овцы, то подобный «волк-педант» очень скоро стал бы жертвой есте­ственного отбора. Овца для волка должна выступать «обоб­щенно»; может быть, эта обобщенность заключается просто в том, что от овцы исходит определенный запах, характер­ный для всех овец, и волк узнает свою добычу по этому ге­нерализованному признаку. Опознавательный признак объекта должен быть весьма «общим», а реакция должна быть точно приспособлена к объекту охоты и условиям дей­ствия: наброситься на эту «обобщенную добычу» хищник должен с учетом того, какого она размера, как повернута к нему, на каком расстоянии находится и т. д.

Парадоксальность ситуации заключается в том, что раздражитель выступает генерализованно, а действие дол­жно быть точно подогнано к частным особенностям объек­та и данной ситуации. Если бы в актуальной ситуации волк в точности повторил действие, которое прошлый раз было успешным, то оно легко могло бы оказаться не вполне отве­чающим наличным обстоятельствам: волк мог бы не до­прыгнуть до овцы, перепрыгнуть через нее или прыгнуть так, чтобы лишь толкнуть, но не схватить ее, и т. д. Одним сло­вом, если бы животное только стандартно повторяло действие, [210] которым оно располагает по своему прошлому опы­ту, то это действие в измененных обстоятельствах могло бы оказаться не совсем или даже совсем не подходящим в дан­ной актуальной ситуации. А ведь жертва не стала бы ждать повторения, и неудачное действие привело бы к потере бла­гоприятной возможности.

Известный полярник Э. Кренкель приводит следующее описание охоты белого медведя на тюленя (сделанное им без всякой связи с проблемами психологии). «В бинокль с мыса Выходного, на расстоянии примерно около километ­ра, а может быть поменьше, я увидел однажды, как к лежа­щему тюленю (а они очень чуткие) по-пластунски подкра­дывался белый медведь. Самое интересное, что тюлень из­редка поднимает голову, оглядывается — все ли в порядке, все ли спокойно, можно ли продолжать отдых, но медведя не замечает. А тот подкрадывался предельно осторожно, распластавшись на снегу, как меховой платок. Он полз на брюхе и одной лапой прикрывал свой черный нос, чтобы не выделялся на фоне белого снега.

Наконец, медведь оказался совсем рядом, а его жертва так ничего и не замечала. Медведь прыгнул. Но... видимо, это был молодой зверь. Он не рассчитал прыжок и примерно на полметра перемахнул через тюленя. Оглянулся — тюле­ня не было. И что бы вы думали, сделал медведь? Он пошел обратно и два раза прыгал на лунку, пока не отработал до­статочной точности прыжка. Молодой охотник за тюленя­ми явно тренировался... Зверь твердо знал, что если он не отработает номер, останется голодным»³.

Чтобы не пропасть с голоду, животному нужно хорошо отработать точную оценку расстояний и усилий прыжка, которые нельзя ни повторить, ни изменить на ходу. И моло­дой зверь, о котором рассказывает Кренкель, уже «твердо знал» это.

У подвижных животных возникают чрезвычайно непо­стоянные отношения между ними и объектами, в которых они заинтересованы. А это ведет к тому, что никакой прошлый [211] опыт — ни видовой, ни индивидуальный — при его стереотипном повторении (а ведь повторен он может быть только в том виде, в каком он прежде был успешно выпол­нен и получил подкрепление) не может быть достаточен для успешного действия в наличных, каждый раз несколько из­мененных обстоятельствах. Именно для того, чтобы про­шлые действия могли быть эффективно использованы в этих индивидуальных обстоятельствах, эти действия нужно не­сколько изменить, подогнать, приспособить к наличным обстоятельствам. И это надо сделать или до начала дей­ствия, или (если возможно) по ходу действия, но во всяком случае до его завершения.