2.3. Синтаксис и структура строк.

1. Синтаксический параллелизм оригинала не передан в полном объеме ни одним из переводчиков. Анафора на местоимение «я» как сквозной элемент также утеряна всеми переводчиками, кроме Чюминой, которая открывает этим местоимением первую и последнюю строки стихотворения, и Щепкиной-Куперник, в переводе которой личное местоимение первого лица открывает последнюю строку третьей строфы и первую и последнюю строки четвертой.

2. В переводах оригинальная тавтологическая рифма на “naebody” либо остается таковой, либо редуцируется до эпифоры. Тавтологическую рифму, как мы уже сказали, сохраняет лишь Щепкина-Куперник, эпифора используется в переводе Курочкина (еще одно изменение - перекрестная рифма превращается в «смежную» эпифору).

3. Трансформации, влияющие на тональность стихотворения, у некоторых переводчиков затрагивают синтаксис. Так, Маршак смягчает напряженность местоименной оппозиции «я» - «никто», переводя “naebody” и как «враг», и как «другие», расширяя тем самым круг действующих лиц. Чюмина и Курочкин завершают свои переводы восклицательным знаком, приходя к противоположным результатам: у Чюминой этот эмоциональный акцент вытекает из общей запальчивости, вызова, которым пронизан перевод, у Курочкина же доминирующая тональность перевода - обреченность и беспомощность (об этом подробно в разделе «Лексика»), и поэтому заключительное восклицание, которое, вероятно, должно было звучать грозно, кажется скорее добродушно-бессильным. Особенно интересны изменения в переводе Щепкиной-Куперник: отказываясь, как и другие переводчики, от схемы «субъект – предикат – дополнение» для каждой строки, она использует инверсии, гипотаксис, и в третьей строфе уже все строки занимает одно предложение. Такой усложненный синтаксис привносит описательную, размеренную интонацию; впрочем, это не значит, что, потеряв вескость фраз, ее перевод перестает звучать уверенно. Щепкина-Куперник подчеркивает упрямство лирического героя, непоколебимую (и оттого такую спокойную) твердость его точки зрения. Описательность и размеренность подчеркивается активным использованием сочинительного союза «и».

2.4. Морфология.

1. Скрупулезно к передаче грамматических времен подошла Щепкина-Куперник, использующая настоящее и будущее время в тех же строках, что и в оригинале. Отклонений мало: «Но не должен и сам никому» и «Господином я не был ничьим» (в этих строках в оригинале используется будущее и настоящее время соответственно). Минаев точно сохраняет систему времен, а Курочкин только в последней строфе использует сослагательное наклонение и императив, что повышает экспрессивность, но отчасти разрушает эффект неизменяемости, непоколебимости героя в своем мнении, который и достигается в том числе морфологическими средствами.

2. Более существенные изменения морфологическая организация оригинала претерпевает в переводах Маршака и Чюминой. Первый переводчик использует три времени, строку “I’ll borrow frae naebody” переводит в прошедшем времени и один раз вводит условное наклонение. Так достигается эффект протяженности во времени – герой мыслил и поступал согласно своей философии в течение всей жизни. Перевод, таким образом, сохраняет оригинальную установку на непоколебимость мнения героя. Примечательна третья строфа в переводе Чюминой: строки “I am naebody’s lord,/ I’ll be slave to naebody” переведены в прошедшем времени, а третий стих открывается противительным союзом «но» - напрашивается не имеющий аналога в оригинале логический вывод, что независимость героя пошатнулась и, возможно, придется прибегнуть к помощи меча. Такой сюжетный поворот вполне оправдывает преувеличенную экспрессивность и запальчивость перевода.

2.5. Лексика. На лексические средства приходится большая часть семантически значимых трансформаций.

1. Местоименная оппозиция «я» - «никто», отражающая эгоцентризм героя, оказалась трудной для передачи. В переводе Чюминой отрицательное местоимение заменяется на «свет» (первая строфа), «соседи» (вторая), «ничего» (третья), а «никто» звучит всего четыре раза. Противопоставление теряет резкость, однако отчасти это компенсируется активным использованием местоимения «я», появляющегося дважды в каждой строфе за исключением второй. Маршак также ставит это местоимение в каждой строфе (в центральных – по три раза), и дважды использует определительное местоимение «сам», подчеркивая самостоятельность героя (то же встречаем в переводе Щепкиной-Куперник).

2. Словосочетание “gude braid sword” («хороший (добротный) широкий меч») сохранено лишь тремя переводчиками: Маршак опускает эпитеты, а Чюмина и Щепкина-Куперник добавляют эпитеты «старинный» и «благородный». Это придает речи героя возвышенность, не оправданную общим характером его высказываний – ничто в оригинале не позволяет заподозрить в нем особой тонкости, возвышенности чувства.

3. По-разному передан многозначный глагол “to care” в последней строфе, и выбор значения, очевидно, диктуется общей тональностью переводов. Маршак, всячески акцентирующий независимость героя, переводит глагол как «нет дела» и «не кланяюсь». «Нет дела» ставит и Курочкин. Эмоционально насыщен, как и весь ее перевод, используемый Чюминой глагол «плакать» в значении «жалеть». Смысловое развитие получает глагол у Минаева – «спины никогда не согну». Интереснее всего трансформация у Щепкиной-Куперник, являющаяся ключом ко всему ее переводу в целом. “To care” переводится самым «сильным» из возможных здесь глаголов «любить». Перед читателем предстает абсолютно самодостаточный, уверенный в себе герой, с пугающим хладнокровием и спокойствием констатирующий, что он никого не любит. Здесь же читаем, что он при этом «свободен и весел», и для него «не беда», что его самого никто не любит. Вероятнее всего, переводчица интерпретировала оригинальное стихотворение как ролевое, как насмешку Бернса над эгоистами и их отношением к жизни, и поэтому голос лирического героя звучит так холодно и бесстрастно по сравнению с ее переводами стихотворений, где не приходится сомневаться в гораздо большем отождествлении автора с героем (например, «Пробираясь через рожь»).

4. В последней строфе Чюмина выделяет незначительность и бедность героя и, начиная его заключительные высказывания союзом «пусть», одновременно добавляет в его речь вызов и согласие с низким положением. Вызов может потребоваться лишь человеку, чье мнение требует защиты (в оригинале этого нет), а низкое положение вообще не релевантно для героя в оригинале – ему достаточно того, что он уверен в своей независимости. Словарь перевода Курочкина полон поэтических, сентиментально звучащих слов, делающих речь героя трогательной, трепетной, а его самого растерянным и беззащитным («помочь не могу никому», «к сердцу крепко подругу прижму», «не подставлю ноги никому»). Герой не упрям, а полон достоинства, уважения к себе и другим. Перевод звучит абстрактнее (Курочкин не переводит строки о «пенни», «мече»), печальнее оригинала (опущены эпитеты «весел и свободен», на их месте появляются эмоционально противоположные глаголы «плакать», «роптать»). Перевод Минаева – самый вольный, в нем всячески подчеркивается нищета героя. Появляется мотив одиночества («чужие все мне»), от которого не спасает и подруга – ведь он допускает ее измену. Образ тени, вечно находящейся с ним, сообщает стихотворению меланхоличность.