История лонгбоу Стрелы без наконечников

Сражение при Азенкуре

Ночь накануне дня святого Криспина коннетабль Франции Шарль д'Альбре, граф Дро, покинул армейский лагерь, чтобы осмотреть равнину, выбранную им как место предстоящей битвы. Его сопровождал герцог Алансонский. От темного, густого леса Траменкура до рощ Азенкура к безлунному небу взлетали искры сотен лагерных костров. Между коническими шатрами суетились слуги и лакеи; и роскошь шатра, и количество слуг при нем прямо зависели от богатства хозяина. Лучники в кожаных безрукавках, непременно украшенных шитым гербом сеньора, держали над головой зажженные факелы, освещая пространство между шатрами и прославленные штандарты, горделиво стоявшие перед каждым из них. Виват Бургундия, виват Арманьяк, Орлеан, Бурбон, Алан-сон, виват Брабант! Цвет рыцарства, собравшийся на свой последний турнир. От шатрового поселка аристократии грязная проселочная дорога вела к лагерю совсем иного рода. Здесь грелись у костров арбалетчики вперемежку с кухарками, проститутками и мародерами, люди, для которых война стала средством заработать себе на хлеб, а при удаче и обогатиться. В некотором отдалении от пьяных криков, мужских проклятий и женского визга неслышно бормотал молитву коленопреклоненный монах.

Двое благородных рыцарей не обращали внимания на шум и гвалт, их глаза ощупывали темные очертания поля. За этот день коннетабль успел трижды изменить свой выбор поля будущей битвы. В конечном итоге он остановился на поле, шириной приблизительно в половину мили, принадлежавшем, как и вокруг, сеньору Азенкура. Вассальные крестьяне вспахали эту жирную, богатую землю, готовя ее к озимому севу.

Коннетабль указал на далекие огоньки английских костров.

— Мы атакуем двумя колоннами. Вы возьмете под свое командование шестьсот рыцарей и gens d'armes Левого крыла. Опасайтесь английских лучников, пересеките поле поскорее и втопчите их в грязь.

— А кто будет с правым крылом? — поинтересовался герцог. — Я. А теперь вернемся в лагерь, нужно приготовиться к турниру.

Турниром он именовал предстоящую битву. 8000 французских рыцарей, поддержанным 10000 рядовых кавалеристов и пехотинцев, противостояли жалкие 1000 кавалеристов да 5000 полуголодных лучников и пехотинцев, противник менее чем серьезный. Даст Бог, завтра английская чума навсегда исчезнет с лица Франции.

На противоположной стороне поля, так близко, что ветер доносил из французского лагеря обрывки криков, стояла английская армия короля Гарри. Затравленный, измотанный сброд, страдавший от недоедания и дизентерии. Их гнали сюда от самой Нормандии. Теперь англичан приперли к стенке, французская армия отрезала им путь отхода к крепости. Король Генрих V понимал, что ему нужно сражаться и выстоять; собственно говоря, у него просто не было иного выхода. А еще он знал, что ошеломляющая мощь французского рыцарства попросту втопчет его пехотинцев в грязь.

— Французы наступают с восемью тысячами копий,— размышлял он,— а у меня всего одна тысяча.

Королю Гарри случалось уже выбираться из подобных передряг, однако на этот раз он чувствовал себя особенно неуютно. Он остро сознавал свою несолидную молодость — какие-то двадцать восемь лет. Надо думать, король обладал ярко выраженной харизмой, в противном случае люди попросту игнорировали бы его приказы. Его лагерь затих, в резком контрасте с веселым галдежом, долетавшем через поле с фпанцузской стороны, где пьяная солдатня и наглые лагерные шлюхи заранее праздновали завтрашнюю, неизбежную, как восход солнца, победу.

Генриха слегка знобило от сырого ночного воздуха, а частью, пожалуй, и от страха. Он подошел к костру, вокруг которого отдыхали его лучники, шайка сомнительных головорезов, одетых в кожаные безрукавки и замызганные килты. Один из лучников, мосластый парень с задубелым от солнца и ветра лицом, узнал ночного гостя.

— Вставай, ребята, вы что, не видите, кто пришел? — хрипло заорал он.— Поприветствуйте своего короля. Лучники дружно вскочили на ноги и выразили свое почтение нестройным криком: Привет, Гарри!

Они были главной силой Англии, так повелось еще с тех пор, когда Эдуард III, прадед Генриха V, разбил французов при Креси (1346 год). Генрих мог положиться на этих людей, но сейчас он ощутил перед ними что-то вроде вины.

— Перебьют нас всех, и зачем только завел я вас в эту чужую страну?

— Мой король,— усмехнулся мосластый вожак,— да разве это хуже, чем подыхать от голода в Англии? Голодать в Англии? Как же мало знал он о бедах простых людей — он, с утра до вечера и с вечера до утра ставивший на уши все лондонские кабаки и бордели, за компанию со своим жирным, как боров, дружком Фальстафом.

— Как тебя звать, лучник? — спросил он солдата, смерив его взглядом. — Флюэллен, сир. Флюэллен из Уэльса.

Взгляды короля и безвестного лучника на мгновение встретились.

— Ну что ж, Флюэллен из Уэльса, пусть Господь дарует нам победу, твердо обещаю, что с завтрашнего дня ни ты, ни твои люди, никто из вас никогда не будет голодать. — Да здравствует Гарри Английский! — проревел Флюэллен, его крик, подхваченный десятками глоток, покатился волной, через минуту кричал уже весь лагерь, «Гарри, Гарри, Гарри...»

Генрих Ланкастерский, Божьей милостью король Англии, с трудом заставил себя сохранить внешнее бесстрастие. Однако он не мог отделаться от мыслей о смерти. Завтра, чуть взойдет солнце, на свежевспаханном поле, вдали от дома. Пока король, стоя на коленях, совершал вечернюю молитву, начало моросить. Вскоре морось превратилась в ливень, загасивший лагерные костры;- падавшая с неба вода быстро впитывалась в развороченную плугом землю. Дождь продолжался до самого утра.

Мы находимся в 1415 году. Средние века подходят к концу. Никаких наций нет еще и в помине — только владения королей, князей и прочих феодальных властителей, унаследовавших от своих предков право вести личные войны и чеканить монету. Строители соборов утратили свою веру, по континенту прокатилась чума, крестьянам надоела война — опустошительная война, длящаяся уже семьдесят пять лет.

Что бы там ни говорили историки, столетняя война длилась не сто лет, она началась чуть не триста лет назад а точнее — в год 1152 от Рождества Христова, когда Алиенор Аквитанская сочеталась браком с Генрихом Плантагенетом, графом Анжуйским, герцогом Нормандским. Ее приданым стал юго-запад Франции, богатое герцогство Аквитанское. Двумя годами позднee Генрих прибрал к рукам английскую корону и прибавил к своему имени слово «Второй». Ну а дальше следовало триста лет истории, насквозь пропитанных кровью. Это время называют по-разному, кто «высший расцвет рыцарства», кто — «мрачное срдневековье».

Франция с ее 14-ю миллионами жителей была самой густонаселенной страной Европы, в то время как король английский мог похвастаться всего лишь четырьмя миллионами подданных. Каждый из противников имел свою феодальную армию — люди служили в ней долгий, но ограниченный срок, после чего получали вознаграждение землей. Основной боевой единицей каждой из армий было «копье» — рыцарь, его оруженосец плюс несколько лучников и легких копейщиков. Победа или поражение верховых рыцарей, как правило, определяли и судьбу вспомогательных сил. В том далеком прошлом английская армия компенсировала свою малочисленность качественными преимуществами, а особенно — умелым использованием длинного лука, примитивного оружия, позаимствованного у полудиких валлийцев и шотландцев. Лук стрелял дальше, чем принятые у французов арбалеты, и имел в четыре раза большую скорострельность. С его помощью английские короли выиграли целый ряд битв, в том числе при Креси и при Пуатье. Английская армия шла от победы к победе — как это будет с армией Наполеона через 450 лет и с армиями союзников после Сталинграда и Эль-Аламейна. Но здесь, на этом поле, в 1415 году, противник Генриха V имел такое подавляющее численное превосходство, что англичанам было не на что надеяться, разве что на доблестную смерть в бою.

Генрих Ланкастерский взошел на престол в 1413 году, после смерти своего отца Генриха IV. Это был безгранично амбициозный молодой человек, стремившийся к победам и воинской славе. Он вспомнил о своих (весьма сомнительных) правах на французский престол и решил за них побороться. Собрав армию, он высадился в Нормандии, неподалеку от Арфле, произошло это 13 августа 1415 года. Узнав, что против него направлена огромная французская армия, король Генрих решил укрыться в своей крепости Кале. Однако голод и болезни замедлили движение его армии, французский авангард успел перекрыть единственный проходимый брод через Сомму, 24 октября основные силы французских рыцарей нагнали его неподалеку от деревни Азенкур, в одном дне перехода от Кале.

25 октября 1415 года, день святого Криспина. К рассвету дождь прекратился. Король Генрих собрал свое жалкое воинство. Он призвал каждого из соратников укрепить свои сухожилья и мускулы, взогреть кровь и драться, подобно тиграм. Его рука в кольчужной перчатке взялась за древко королевского стяга.

Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом. Иль трупами своих всю брешь завалим. (Шекспир, «Генрих V», Ш-1)

— Генрих! Генрих! — кричали лучники — У них есть копья, зато у нас — луки. Посмотрим, им понравится вкус английских стрел. Лучники нарубили небольших деревьев, сделали из них колья, обожгли для крепости острия на огне и устроили заграждение, способное отчасти сдержать напор верховых рыцарей. Генрих собрал все свои силы в один кулак. Рядом с ним были все его благородные рыцари — Уорвик, Оксфорд, Толбот, Глостер, Эксетер, Бедфорд. Король снова преклонил колени.

Memento Nostri Dominel Наши враги собрались, их сердца преполнены гордыни. Господи, лиши их отваги, обрати их в бегство, чтобы знали, что ты сражаешься на нашей стороне, Господи.

Затем он прислонился к древку королевской орифламмы и начал ждать.

По небу ползли серые, тяжелые облака. Беспристрастный герольд граф Монжуа взял на себя обязанность проследить, чтобы предстоящая битва велась в строгом соответствии с рыцарскими обычаями. Он въехал в английский лагерь, сопровождаемый двумя знаменосцами, под белым штандартом герольда.

— Милорд,— спросил Монжуа у Генриха,— вы хотите сражаться? — Нет,— качнул головой Генрих.— Передай моим кузенам, что я предпочел бы мирную беседу. Но если нужно сражаться — мы сразимся.

Герольд обещал передать его слова и поскакал через поле. Расстояние между двумя изготовившимися к битве армиями не превышало тысячи ярдов.

— Коннетабль, ваш противник говорит о мире. Вы готовы прийти к соглашению?

Шарль д'Альбре вопросительно посмотрел на собравшихся вокруг него герцогов и графов. — Так вот, мессиры, le roi Henri предлагает нам мир. Что вы на это скажете?

Общее мнение французских рыцарей выразил герцог Алансонский:

— Sans pardon. Во имя чести мы должны сразиться. Так что по коням, и вперед.

Коннетабль согласно кивнул. — Вы слышали решение рыцарей, герольд. Отправляйтесь к королю Генриху и скажите, что он должен сразиться с нами.

Герольд снова поскакал в английский лагерь, чтобы передать вызов. С этого момента предстоящая катастрофа стала неизбежной. На французской стороне поля благородные рыцари исповедовались своим священникам. Впервые за многие годы они отложили в сторону взаимное недоверие, интриги и борьбу за власть, свое тщеславие и амбиции. Их обьединил дух национального единства, даже такие заклятые враги, как герцоги Арманьяк и Бурбон, пожали друг руки. Протрубили рожки герольдов. Рыцари в до блеска начищенных кольчугах и кованых, стальных латах тяжело взгромоздились (с помощью своих оруженосцев) на коней. Кони не выразили по случаю ровно никакой радости. Затем оруженосцы вручили рыцарям и сопровождавшим их всадникам копья. По случаю мокрой, вязкой почвы копья были укорочены. Перед когортой верховых рыцарей выстроились пешие арбалетчики. Коннетабль построил свою армию тремя волнами: впереди — две волны пехотинцев и лучников, за ними — рыцари. От мокрой земли поднимался пар; вымпелы, украшавшие рыцарские копья, отсырели и бессильно обвисли. Перед тем как сесть в седло, коннетабль проверил состояние грунта. Готовясь к предстоящей битве, он учел буквально все. Все — за исключением погоды. Дождь превратил свежевспаханное поле в бурую, противно чавкающую трясину. Коням, несущим на себе закованных в сталь рыцарей, придется очень трудно. Почва была настолько вязкой, что оруженосцы подсаживали рыцарей в седло на спешно изготовленных настилах.

Шарль д'Альбре был опытным воином, он прекрасно понимал, что конские копыта будут вязнуть в грязи. В отличие от многих благороднейших рыцарей д'Альбре никогда не забывал об осторожности. Воинская мудрость, накопленная в бесчисленных сражениях, не позволяла ему радоваться еще не достигнутой победе. Он имел под своим началом армию, многократно превосходившую силы англичан,— и беспокоился о состоянии грунта. Он не хотел атаковать противника, пока не сложатся более благоприятные условия, не хотел рисковать.

— Мессиры, нам следует повременить, земля слишком мокрая.

— А я считаю, что нечего нам медлить. В атаку — и дело с концом,— проворчал Антуан, герцог Брабантский.

— Наши кони увязнут в этом болоте,— предостерег его Филипп де Невэр. — Неужели вы, благороднейший граф, боитесь каких-то там сапаillе aux pieds nus?1 — высокомерно вскинулся герцог Брабантский.

Сапаillе aux pieds nus, буквально — «сброд с босыми ногами», оборванцы.

Непрерывные свары, раздиравшие французскую аристократию, снова всплыли на поверхность, недавнее согласие перед лицом общего врага мгновенно испарилось.

Коннетабль понял бессмысленность дальнейших споров; чтобы доказать свою абсолютную неустрашимость, французский рыцарь готов поступиться чем угодно, в том числе и здравым смыслом. Д'Альбре потребовалось все его дипломатическое искусство, чтобы остановить перебранку благороднейших рыцарей, выдвигавших все новые и новые доводы за и против скорейшей атаки. Они не понимали, что все уже решено — без их участия.

Нельзя не отметить, что Генрих Ланкастерский прекрасно знал человеческую натуру. Ответ, принесенный ему герольдом, со всей ясностью свидетельствовал: французы рвутся в бой. Генрих понимал, что теперь ему нужно действовать быстро и решительно. Ни один военачальник находящийся в здравом уме, не пошлет тяжелую кавалерию в атаку по грунту настолько мокрому, что просто не смогут разогнаться. А если так, надо спровоцировать французов на преждевременное выступление, и поскорее, пока земля не успела высохнуть, пока ангглийские лучники и легкие копейщики имеют дополнительное преимущество над увязающими в грязи рыцарями. Англичане были легче и подвижнее французов, к тому же им благоприятствовали условия на месгности. Французы сделали крайне неудачный выбор. Несмотря на свое огромное численное превосходство, они решили дать бой на поле, слишком узком для такой массы кавалерии. Леса, окаймлявшие поле с обеих сторон, ограничивали свободу маневра. Если заманить рыцарей под английские стрелы, появится вполне реальный шанс пережить этот день.

Генрих приказал отвести обоз подальше в тыл. В обозе находились королевская казна, корона и личные вещи аристократов; нельзя забывать и о «трофейных фурах» с добром, награбленным англичанами во время их chevaucbe'e (верховой прогулки) по северной Франции. Крайняя малочисленность английской армии принудила Генриха оставить обоз почти без охраны — фактор, сыгравший в течении битвы неожиданную, трагическую роль. Далее он сознательно пошел на определенный риск, приказав лучникам приблизиться к противнику на расстояние, с которого стрелы могли уже наносить ощутимый ущерб. Цепочка английских лучников начала осторожно выдвигаться. Правый фланг, находившийся под командованием герцога Йоркского, упирался в лес, то же самое относилось и к левому флангу лорда Камуа. Центр, которым командовал сам Генрих, выдвинулся несколько меньше, в результате чего английская линия обороны образовала нечто вроде полумесяца; в случае ожидавшейся лобовой атаки фланговые лучники получали возможность поражать французов стрельбой с флангов. Приблизившись к противнику на восемьсот ярдов, английские лучники установили свое ограждение из кольев.

Далее последовал эпизод, так никогда и не получивший у историков внятного объяснения. То ли по приказу короля, то ли по собственной отчаянной инициативе небольшая группа английских лучников прокралась вперед по краю поля, под укрытием деревьев. Выйдя на расстояние эффективного выстрела, они первыми вступили в бой. Три или четыре стрелы попали в цель; французские рыцари не понесли особого ущерба, однако пришли в неописуемую ярость.

Этот булавочный укол резко ускорил события, рекомендация коннетабля д'Аль-бре отложить атаку до того времени, когда земля подсохнет, была окончательно отвергнута. Взвились знамена и вымпелы, затрубили горны, зазвенела сталь. Среди французских аристократов завязалась свара — каждый из них старался быть впереди. Рыцари жили войной, бранная слава сопровождалась весьма ощутимыми материальными вознаграждениями: титулами, замками и земельными наделами. Д'Альбре сбился с ног, тщетно пытаясь построить свою армию более или менее упорядоченно. Рыцари соединялись в отдельные группы, каждый крупный сюзерен собирал своих gens d'artnes1 под свое знамя. Арбалетчики и пехотинцы, спешно построенные командирами в цепи, начали продвигаться вперед. Скованные вязкой, налипавшей на ноги землей, они шли очень медленно. Французские рыцари на своих тяжелых боевых конях нетерпеливо ждали сигнала к наступлению.

Генрих напряженно наблюдал за развитием событий. Как только французский авангард приблизился на пятьсот шагов, лучшие из английских лучников, специально отобранные за умение поражать цель издалека, ратянули луки. Большая часть стрел ушла в «молоко», и все же несколько арбалетчиков упало, наступающая цепь нерешительно остановилась.

Это переполнило чашу терпения взвинченных долгим ожиданием рыцарей. Аристократическая спесь, порывистость и презрение к жалкому противнику делали их абсолютно неуправляемыми, лишали всякой осторожности. Д'Альбре предпринял последнюю попытку построить сражение сколько-нибудь разумным образом, однако его план выдвинуть вперед заслон из арбалетчиков и подождать, пока те уничтожат английских лучников, был высокомерно отвергнут. «Вы хотите лишить нас заслуженной славы!» — таково было всеобщее мнение рыцарей.

Самые горячие из них, не дожидаясь приказа, вонзили в бока своих коней стальные шпоры. Французские аристократы не привыкли подчиняться кому бы то ни было, не знали, что такое дисциплина; они выводили свои личные отряды на  вспаханное поле совершенно хаотичным образом, не заботясь о взаимодействии. Примеру лидеров вскоре последовали и все остальные — никто не хотел пропустить предстояшей забавы. Рыцари и их сопровождение двигались тяжелой рысью, с воинственными криками. По пути они взломали строй арбалетчиков, привели его в окончательный беспорядок. Более того, теперь арбалетчики были фактически выведены из боя, они не могли стрелять из опасения поразить своими короткими стальными стрелами своих же собственных господ. На англичан двигались две отдельные колонны, руководимые Гийомом Савойским и Клинье Брабантским, в каждой из них было около шестисот вооруженных всадников. Как и предсказывал коннетабль, наступление захлебнулось в грязи. Распаханное, раскисшее после дождя поле не позволяло коням, изнемогавшим под тяжестью закованных в сталь седоков, двигаться сколько-нибудь быстро. То, что планировалось как яростный, стремительный бросок, превратилось — и по темпу, и по конечному итогу — в нечто, вроде похоронной процессии. Кони поскальзывались и спотыкались, стесненные чрезмерно узким полем всадники постоянно сталкивались друг с другом. Рыцари изо всех сил понукали своих коней, стремясь поскорее добраться до английских лучников, однако все их усилия были тщетны: конские копыта вязли в черной мокрой грязи, как в патоке.

Английские лучники, растянувшиеся в цепь перед своим заграждением, молча наблюдали за приближением противника. Их замызганные кожаные безрукавки не выдерживали никакого сравнения с великолепием до блеска начищенных рыцарских доспехов. Протрубил рожок.

Всадники перестроились в шеренги по двести человек в каждой и взяли свои тяжелые копья наизготовку.

Генрих напряженно наблюдал за наступлением противника. Опытный турнирный боец, он видел, что черепашья медлительность рыцарей превращает их в идеальную мишень для лучников, оставалось только выбрать момент. Выждав, пока рыцари не приблизились на триста шагов, он выхватил меч и воскликнул; — За Англию и Георгия Победоносца! Каждый из тысячи лучников натянул тетиву до правого уха. Затем раздался громкий, дружный звон, в небо взметнулась туча стрел. Английские длинные луки позволяли вести массированный обстрел противника, долго не имели себе равных и были превзойдены только огнестрельным оружием. Плоские, в форме зубила наконечники стрел били по стальной броне с оглушительным звоном. Шлем-басинет достаточно хорошо защищал голову и плечи рыцаря, поэтому основными жертвами обстрела были кони, а не их всадники. Не ожидая результатов первого залпа, английские лучники сделали второй. Каждую минуту на французскую кавалерию обрушивалось до 40000 стрел, что имело самые сокрушительные последствия. Выполняя приказ короля Генриха, лучники целились низко, стремились поразить не столько закованных в сталь рыцарей, сколько почти не защищенные крупы их коней. Кони вставали на дыбы и сбрасывали седоков в грязь; упав на спину, обремененные доспехами рыцари не могли самостоятельно подняться, они валялись на земле, как огромные стальные жуки. С каждым новым залпом английских лучников наступающая кавалерия несла все больший урон.

Уцелевшие, удержавшиеся в седлах французские рыцари с криками рвались вперед, к спасению от оперенной смерти — и к победе. Лучники обрушили на приближающуюся кавалерию еще три тучи стрел, а затем, чтобы не погибнуть под конскими копытами, отошли за свое остроконечное заграждение. Французские рыцари, чудом уцелевшие под градом стрел, неожиданно для себя оказались перед смертельно опасным препятствием. Кони тех, кто скакал впереди, напарывались на острые колья, кто-то успевал вовремя остановиться — и тут же вылетал из седла, сбитый своим же, сзади скакавшим соратником. Некоторые кони шарахались от препятствия и сбрасывали седоков прямо на колья. Гийом Савойский, возглавлявший атаку, погиб на кольях одним из первых. Теперь лучники стреляли не по массе атакующих, а по отдельным целям, незначительное расстояние позволяло их стрелам про-бивать стальные доспехи рыцарей.

Сидевший на коне Генрих наблюдал за этим побоищем с мрачным удовлетворением. Настало время переходить в контрнаступление. Он поднял свое знамя, подавая сигнал правому флангу. Верховые рыцари графа Эксфордского обогнули заграждение и помчались на врага. Французы, наступавшие в центре на боевые позиции самого Генриха, попали под таранный удар английских копий. Тяжелые мечи обрушивались на броню, раскалывали шлемы, копья с маху пробивали самое слабое место доспехов — подмышки кольчуг. Однако французы даже не помышляли о бегстве, ведь на кону стояла рыцарская честь. Они забывали, сколько битв было проиграно из-за чрезмерной гордости, из-за слепого повиновения законам этой самой чести.

Накатила следующая волна французской кавалерии. Картина, открывшаяся рыцарям, когда они приблизились к заграждению, вряд ли укрепила их боевой порыв.

Когда же кони атакующих начали спотыкаться о конские и человеческие трупы, началась полная сумятица. Отсгупающие рыцари и лишившиеся седоков, в панике уносящиеся прочь кони врезались в строй атакующей пехоты, сшибали солдат с ног, как кегли. Французские пехотинцы наступали тремя плотными колоннами; несмотря на потери, понесенные от своих же собственных рыцарей, они сумели сохранить строй. Из-за плотного построения на относительно узком фронте французы не могли толком использовать свое подавляющее численное превосходство. Запыхавшись после изматывающего марша по вязкой земле и заключительного броска, они вступили наконец в соприкосновение с противником, в ход пошли копья. Глубина французского строя была до двадцати шеренг, давление задних шеренг буквально накололо первую на английские копья. Задние не видели, что происходит впереди, и рвались вперед, чтобы вступить в бой. Строй смешался, линия атакующих колебалась, попытка быстрого, решительного прорыва явно не удалась. Копья не выдерживали напряжения и ломались, расстояние между сражающимися противниками быстро сузилось, в ход пошли алебарды, булавы и мечи.

Битва «стенка на стенку» превратилась во множество отдельных поединков. Рыцари валились на землю, их место тут же занимали другие, из задних шеренг. Задние спотыкались о трупы передних и тоже падали, сраженные ударами сквозь забрало или в слабо защищенные под мышки. На поле вырастали кучи трупов; теперь, чтобы вступить в бой, французским рыцарям, отягощенным стальной броней, приходилось карабкаться через эти скользкие, неустойчивые препятствия. Над полем стоял оглушительный грохот, битва не стихала, а становилась все яростнее. А задние французы продолжали напирать, опрокидывая передних на трупы павших, это был самый неподходящий момент для новой атаки. И все же, вместо того чтобы перегруппироваться и выровнять строй, пехотинцы второй волны беспорядочно вступили в бой. Им повезло ничуть не больше.

Рукопашные схватки кипели настолько яростно, что отдельные кучи трупов превратились, по словам летописцев, в стену из мертвых, рьщарей. Вскоре вал из мертвой человеческой плоти и стали поднялся так высоко, что полностью преградил путь последующим волнам атакующих. Эти первые пятнадцать минут ужасающей бойни окончательно определили исход сражения при Азенкуре. Генрих V опустил забрало, вознес меч над головой и воскликнул: Святой Георгий !

Возглавляемые им рыцари проехали между кольев Заграждения и ударили по отступающим французам. Армия Шарля д'Альбре разбилась на отдельные мелкие группки, неудержимый вал сверкающей стали превратился в беспорядочную, ищущую и не находящую спасения толпу. Все пути отхода были блокированы трупами коней и их седоков. Герцог Алансонский, возглавлявший атаку на позиции герцога Глостера, был окружен английскими пехотинцами. Стараясь перекрыть грохот битвы, Алансон крикнул, что сдается на милость короля Генриха, однако был тут же убит — Генрих пытался спасти жизнь благородного герцога, но не успел.

У английских лучников почти не осталось стрел. Перед кольями их заграждения на скользкой, вязкой земле валялся цвет французского рыцарства. Не в силах подняться из-за своих шестидесятифунтовых доспехов, рыцари лежали навзничь, подобно огромным стальным жукам, и беспомощно дергали закованными в сталь конечностями. Стальные доспехи обеспечивали хорошую защиту, но в подобных ситуациях они превращались в ловушку. Когда лучники увидели, что французы смешались и частично обратились в бегство, они бросились вперед и начали нападать на отбившихся от своих отряды рыцарей. По трое, по четверо на одного, эти canaiues aux pieds nus лупили аристократов по головам тяжелыми кувалдами, предназначенными для забивания в землю кольев — примерно так же мясник оглушает борова, прежде чем его зарезать. Это неожиданное нападение презренных простолюдинов завершило разгром французского рыцарства. Лучники торопливо грабили убитых и раненых, срывали с них драгоценности, если какое-нибудь кольцо плохо снималось — отрубали вместе с пальцем. Нищие парни из лондонских трущоб, йомены из Уэльса, Кента и Сассекса думали уже не о битве, а только об огромных ценностях, переходивших в их колчаны.

Некоторые из английских рыцарей вмешались в этот ужас и отогнали распаленных добычей мародеров от беспомощных жертв, их вмешательство спасло жизнь многих французских аристократов. Лишенные шлемов и латных перчаток, они были препровождены в тыл и остались там под весьма внушительной охраной — каждый английский рыцарь бдительно сторожил своего пленника, надеясь получить за него очень и очень внушительный выкуп.

В тот момент когда король Генрих считал уже сражение окончательно выигранным, обнаружились две новые опасности. Одна из них возникла в тылу. Мародеры напали на обоз, перебили его малочисленную охрану и чуть было не утащили королевскую казну. Генрих решил, что это новая вылазка противника, совершившего тайный обходной маневр, и поручил урегулирование ситуации большому отряду рыцарей. Те выполнили королевский приказ с величайшим энтузиазмом и жестокостью, хотя сразу же выяснилось, что обоз грабят местные крестьяне, не устоявшие перед соблазном быстрой наживы, а никаких французских рыцарей в тылу нет и в помине.

И тут английская линия обороны, заметно поредевшая из-за эпизода с обозом, подверглась новой опасности. Ее левый фланг был яростно атакован внушительным отрядом французов, бретонцев, гасконцев и пуатуанцев. Не считаясь с потерями, рыцари пришпорили коней и прорвались сквозь строй лучников, а затем нанесли тяжелый урон пешим английским копейщикам. В прорубленные ими проходы устремились все, находившиеся рядом французские рыцари.

Обострившееся положение заставило Генриха лично вмешаться в схватку. В какой-то момент король оказался отрезан от своих соратников. Юный французский рыцарь шевалье де Роган увидел прекрасную возможность запечатлеть свое имя в истории и с радостью ею воспользовался. Он рванулся вперед и прежде, чем Генрих сумел уклониться, рубанул его мечом по шлему.

Генрих ответил аналогичным ударом и расколол голову пылкого юноши пополам. Однако опасность сохранялась. Мощное давление французов заставляло английских лучников и копейщиков отступать к королевскому штандарту. Если французы окончательно разгромят фланг, они бросят силы на возглавляемый королем центр. Наступил критический момент сражения. Без поддержки рыцарей английские копейщики были обречены на гибель, французы гонялись за ними и уничтожали одного за другим. Генрих не мог оказать им никакой помощи, так как его собственный рыцарский отряд едва отбивался от наседавших в центре французов. У короля не было под рукой никаких резервов — отряд, высланный на защиту обоза от мародеров, так и не вернулся, а многие лучшие английские рыцари, в чьей помощи король отчаянно нуждался, охраняли своих личных, весьма и весьма ценных пленников. Генрих понимал: если не остановить атакующих французов, они сомнут линию обороны и освободят пленных соотечественников. Освобожденные рыцари вооружатся мечами убитых (чего-чего, а уж этого-то добра на поле хватало) и ударят по англичанам с тыла.

Надо было найти выход из безвыходного положения — и Генрих V его нашел. Он нарушил все законы рыцарства, запятнал свое имя в глазах современников и потомков, но зато выиграл битву. Команда, отданная английским королем, вошла в историю:

— Пусть каждый из моих ръщарей убьет своих пленников.

Рыцари дружно осудили своего сюзерена.

— Это противоречит законам честной битвы.

Они наотрез отказались выполнить его приказ. Трудно сказать, что двигало при этом рыцарями в большей степени — веление чести или соображения более меркантильные: убьешь пленника — не получишь выкуп. Чистоплюйство аристократов заставило Генриха обратиться к людям попроще, он вызвал к себе Флюэллена, командира лучников. Подлое деяние, предложенное Генрихом, грозило рыцарям полным бесчестием, с лучниками же все обстояло иначе. Простолюдины, не включенные в рыцарскую систему ценностей, они не боялись запятнать себя соучастием в массовом убийстве — тем более что значительную их часть составляли осужденные преступники, воры и убийцы, рекрутированные в армию буквально с эшафота. Выполняя приказ своего командира, двести лучников принудительно отвели в тыл большую, в 2000—3000 человек, группу пленников. По большей своей части французы находились в весьма жалком - состоянии, были слишком измотаны, чтобы хотя бы помышлять о сопротивлении. Они покорно плелись нимало не догадываясь о предстоящем ужасе. Затем лучники разделились на несколько групп и принялись за дело. Когда Флюэллен опустил свою кувалду на голову первого рыцаря, по атакующим французским войскам прошел страдальческий стон мучительного отчаяния. Головы безоружных пленников разлетались одна за другой, уцелели лишь те из них, кто мог обещать особенно большой выкуп. Палачи Генриха V жестоко и хладнокровно перебили значительную часть французской родовой аристократии. Кровь текла ручьями, хрипели перерезанные глотки, предсмертные вопли заглушали грохот боя. Атакующие французы наблюдали эту кошмарную сцену в бессильном отчаянии, их боевой дух заметно упал. Генрих собрал своих немногочисленных рыцарей и повел их вперед, чтобы укрепить отступающую цепь лучников и копейщиков. Французы дрогнули и бросились бежать; английская кавалерия, возглавляемая герцогом Йоркским пустилась в погоню, безжалостно убивая беглецов, так что спастись удалось только части конных воинов, все остальные полегли в жирную грязь вспаханного крестьянского поля. В самом конце продолжавшейся четыре часа битвы герцог Йоркский был сражен ударом копья.

Генрих V поднял забрало и окинул взглядом бесчисленные трупы подло умерщвленных пленников. Эти отважные рыцари заслуживали лучшей участи. Генрих приказал их убить из крайней необходимости, однако он понимал, что теперь история запомнит его как человека жестокого и бесчестного.

Победно завершив сражение, Генрих поднял свое знамя, английская армия разразилась торжествующими криками. Король спешился, преклонил колени и обратился к Господу с благодарственной молитвой. Затем он послал за Монжуа, французским герольдом, взявшим на себя обязанность беспристрастно следить за ходом битвы. Рыцарь в белом прижал бронированный кулак к закованной в сталь груди и спросил:

— Сир, вы звали меня? — Герольд, как вы назовете исход этой битвы?

— Победа англичан. Гнусное деяние ланкастерца возмутило герольда до глубины души, однако лицо его сохраняло ледяную бесстрастность. Герольд не судья, он фиксирует события, не давая им никакой оценки. Пусть этого гнусного типа судят равные ему по положению. Или история. Или Бог.

— Скажите мне, герольд, как называется вон тот замок?

— Азенкур, сир. — Тогда сообщите всем, что стойкие и отважные англичане выиграли битву при Азенкуре.

Над усеянном трупами полем сгущались вечерние сумерки. Здесь полегли лучшие из французских аристократов, 1500 рыцарей, в том числе и такие видные, как герцоги Брабантский и Алансонский, граф Наварский, Жак де Шатильон, сеньор Гишар и коннетабль Шарль д'Альбре. Помощники герольда насчитали до 10000 убитых французских пехотинцев. Но были и французы, сумевшие обернуть битву при Азенкуре к своей выгоде — мародеры, следовавшие за армией с целью наживы. В пылу битвы они умудрились даже утащить корону Генриха V.

Англичане потеряли герцога Йоркского, графа Оксфордского и несколько сотен бойцов попроще. Распаленная победой армия вкушала заслуженный отдых.

На следующее утро Генрих V Английский в последний раз окинул взглядом поле, на котором он победил, хотя и находился на волосок от поражения. Его глазам открылось скорбное зрелище — везде валялись неприбанные трупы блестящих французских аристократов, людей, отдавших жизнь за своего сюзерена, Карла VI, умственно отсталого короля, который прятал свое слабоумие за стенами отдаленного замка. Мародеры успели уже поживиться доспехами павших рыцарей. Эти люди дорого заплатили за свою спесь и тщеславие.

Король Генрих сел на коня и направился — теперь уже безо всяких помех — в сторону Кале.

Ну а если бы...

Ну а если бы — ночь перед битвой была ясной? Французские рыцари с разгона втоптали бы лучников Генриха V в грязь, в результате чего Столетняя война закончилась бы на полстолетия раньше.

А теперь о фактах

В битве при Азенкуре пешие солдаты Генриха V, отребье тогдашнего общества, уничтожили цвет средневекового рыцарства. Французы забыли урок, преподанный им в 1346 году при Креси, старомодные представления о чести и отваге — вкупе с огневым (если это слово применимо к луку) превосходством противника — снова привели их к катастрофе.

Массовое избиение безоружных пленников потрясло все рыцарское общество и отметило Генриха V, потомка славного рода Плантагенетов, несмываемым позорным пятном. Именно эта намеренная подлость, а не поражение на поле боя на много веков вселило во французов прочную ненависть ко всему английскому. Волна французского реваншизма, поднятая этой ненавистью, не улеглась окончательно и по наши дни.

1429 год, Орлеан. Пылкий энтузиазм Жанны д'Арк превозмог охватившую французов обреченность, заставил их поверить в победу — это был переломный момент. Смерть Жанны на костре возвеличила ее до положения мученицы за правое дело, дух Орлеанской Девы сплотил Францию воедино. Столетняя война пришла к своему кровавому завершению 17 июля 1453 года, при Кастильоне, когда последний английский полководец, престарелый граф Толбот, повел свою кавалерию в лобовую атаку на пушки — оружие, которому предстояло вскоре полностью изменить облик войны.

Эра феодализма закончилась, наступала эра пороха.

Решающим фактором в битве при Азенкуре

явилась погода, поле, размокшее от дождя, а также роковое презрение аристократов к социально низкому противнику.