Битва при Азенкуре

Карта общей обстановки к сражению при Азенкуре

Схема битвы при Азенкуре

Вся сила Англии идет на нас, И приложить должны мы все старанья, Чтоб царственный отпор пришельцам дать. Вы, герцоги Керрийский и Бретонский, Бpaбантский, Орлеанский, двиньтесь в путь, А также вы, дофин, и подготовьте Все наши крепости к войне, снабдив Припасами и смелым гарнизоном. Вперед свирепо рвутся англичане, Как воды в пасть разверстую пучины. Должны мы осторожность проявить, Которой учит нас пример недавний, Когда на нивах наших англичане, Столь презираемые нами, страх На нас нагнали.

Шекспир У. «Генрих V» (пер. Е. Бируковой)  

Стр.

6

В ряду великих сражений прошлого битва при Азенкуре занимает особое, можно сказать уникальное место. Она является одним из крупнейших военных конфликтов не только в истории Столетней войны, но и, пожалуй, всего западно-европейского средневековья. Говоря о более чем вековом противостоянии Англии и Франции, мы обычно вспоминаем в начале длинный ряд побед английского оружия - Слейс, Креси, Кале.-Пуатье, Азенкур, а затем сразу же переходим к коренному перелому в войне - феномен Орлеанской Девы, рост национального патриотизма французов и изгнание англичан с континента. В данной схеме Азенкур - это рубеж и перелом в войне, до него верх одерживали леопарды Плантшенотов, а после - слепящим золотом расцветут лилии Франции. Это последняя, серьезная победа Англии, после которой король Генрих V ещё 13 лет будет оставаться хозяином положения на континенте, но с 1428 года капризная Фортуна отвернется от победителей и характер войны изменится радикально, ибо «эта самая обыкновенная семейная ссора ... между Капетингами - Валуа и Плантагенетами»[1] перерастет в национально-освободительную борьбу французского народа против иноземных поработителей.

О самой битве при Азенкуре мы на первый взгляд знаем достаточно. Описания её остались у очевидцев и хронистов[2], реконструированы карты и схемы боевых порядков, но многое, однако, продолжает быть неясным и спорным.

7

Так, все дошедшие до нас источники в один голос говорят о том, что французская армия имела значительный численный перевес над англичанами (примерно 30 тысяч против 6). Но необходимо помнить, что те французские источники, которыми мы располагаем, принадлежат авторам Бургундского дома, злейшего врага партии Орлеанцев - Арманьяков, разбитых при Азенкуре. Победившие англичане и их союзники - бургундцы явно исказили факты в угоду либо политическим, либо чисто человеческим амбициям. Поскольку очевидно, что чем сильнее и многочисленней был разгромленный враг, тем замечательней и величественней одержанная над ним победа. Немецкий военный историк Ганс Дельбрюк пишет: «У нас вообще нет сообщения, которое представляло бы точку зрения сторонников Орлеана - Арманьяков. Источники все сообща и каждый в отдельности исходят из лагеря противников»[3]. Оnсюда становится очевидным, что сделать какие-либо объективные выводы о численности враждебных армий, тактике и ходе боя, обоюдных потерях и т. п. на базе существующих источников более чем затруднительно и для достижения поставленной задачи нам необходимо собрать воедино имеющиеся факты.

Итак, шаткое перемирие 1396-1413 годов, официально закрепленное условиями Парижского 30-летнего мирного договора, постепенно разрушалось. И инициатором его нарушения выступила французская сторона, желающая взять реванш за неудачи прошлых десятилетий, а также вернуть северный порт Кале и территории на юге с городами Бордо и Байонна, оккупированные англичанами. Стабильным мир не был никогда, ибо обоюдные пограничные стычки, набеги и спровоцированные мятежи не прекращались ни на один год. Враждующие монархи - и Карл VI Французский, и Генрих IV Английский, хоть на словах и выступали против нарушителей перемирия, однако на деле либо смотрели сквозь пальцыулибо втайне поощряли эти деяния.

За более или менее мирный 17-летний промежуток, Англия, находясь под скипетром Генриха IV и Генриха V, сумела не только восстановить пошатнувшуюся было централизованную власть, но и значительно укрепить финансы и армию. Во Франции же обстановка складывается практически кризисная, поскольку; «Начиная с 1392 года, короля Карла VI периодически поражало безумие, приступы помрачения рассудка чередовались с периодами ясного сознания»{4]. Английский историк Вивиан Грин так охарактеризует создавшуюся в стране ситуацию: «Франция созрела для урагана в результате длительной психической неустойчивости Карла и слабого правления, внутренней борьбы, несогласия советников и иностранного вторжения. В политическом вакууме, созданном болезнью короля, разрослась борьба между группировками внутри королевской семьи, между соперничающими претендентами на политическое влияние, особенно между братом короля Людовиком Орлеанским, и его дядей Филиппом, герцогом Бургундским. Королева не разбиралась в политике, поскольку она была более заинтересована в опустошении королевской казны с целью обогащения себя и своих баварских родственников <...> чем в попытках вылечить болезни своей новой страны»[5]. С 1401 года начинается конфликт двух мощных аристократических блоков: Орлеана и Бургундии. Борьба этих группировок, вначале тайная, и подковёрная, постепенно переросла в полномасштабную гражданскую смуту, расколовшую Французское королевство пополам.

8

В о главе сторонников дипломатического и политического разрыва с Англией встал брат короля герцог Людовик Орлеанский, явившийся выразителем интересов более патриотически настроенной аристократии. Но 23 ноября 1407 года он был вероломно убит в центре Парижа на Вьей Рю дю Тампль (старая Храмовская улица) бандой вооруженных подручных Жана Бесстрашного, герцога Бургундского. Данное событие в значительной мере сыграло на руку Генриху IV, поскольку оно стало отправной точкой широкомасштабной гражданской войны во Франции. Павшее было знамя Орлеана, поднял свояк покойного герцога^ Бернар VII, граф д'Арманьяк, -будущий коннетабль Франции [6]. А в 1411 году плечом к плечу с ним встал его зять - молодой Карл, граф Ангулемский, сын убитого Людовика Орлеанского, который «<...> взялся за оружие, чтобы отомстить за смерть своего отца».[7] С этой целью он заключил со своим тестем союз, и гражданская война вспыхнула с новой силой. В 1413 году, во время очередного витка англо-французских переговоров, когда обсуждались разные способы установления мира между противоборствующими державами, один из них видели в супружестве Екатерины Валуа, младшей дочери Карла VI Безумного и Изабеллы, с наследником Генриха IV, принцем Генрихом[8], король Англии скончался.

На престоле Плантагенетов утвердился новый молодой и энергичный, но еще не искушенный в политических интригах, государь - Генрих V. В мае 1413 года он заключил союз с герцогом Жаном Бесстрашным, который в обмен на увеличение своих земель пообещал соблюдать нейтралитет в англофранцузских отношениях и признал Генриха V своим законным сюзереном. Заручившись, по крайней мере, политической поддержкой столь влиятельного союзника на континенте, Генрих V начал подготовку к вторжению. [9]

Ища подходящий повод к войне, Генрих в 1414 году вновь вернулся к вопросу о своем браке с Екатериной Валуа, «но он потребовал такого приданного и заявил такие претензии на трон Франции, что его предложение руки и сердца скорее походило на объявление войны».[10] Получив отказ, Генрих V в апреле 1415 года официально объявил Карлу VI войну. Весь конец весны и большая часть лета ушли на сбор войск, и 10 августа, когда завершилась погрузка на суда, около 12 тысяч англичан [11] отплыли в Нормандию, чтобы вновь попытаться положить корону Франции к ногам своего государя.

9

Через 3 дня плавания, т.е. 13 августа, армия Генриха V высадилась на побережье Нормандии в устье Сены близ города Онфлёр, что западнее Шербура. Оставить у себя в тылу этот французский город-порт английский король не решился; а поскольку гарнизон Онфлёра отказался отворить ворота и выкинуть белый флаг, то началась его осада, которая продлится до 22 сентября[12]. Ход её нам досконально не известен, но, судя по всему, осажденные сражались героически, поскольку им приходилось в течение 40 дней выдерживать штурм за штурмом.

К упорству французов добавилась еще одна проблема, грозящая перерасти в катастрофу - в армии Генриха началась эпидемия. Она выкашивала ряды его армии быстрее и надежнее, чем ядра и стрелы неприятеля. Как же звали эту зловещую гостью? Большинство дошедших до нас источников называют её чумой[13]. Такое название по традиции дает ей Шекспир в своей трагедии «Генрих V», и с его легкой подачи оно перекочует в сочинения историков XVIH - начала XX веков [14]. Но других свидетельств о вспышках чумы в данном регионе и в данное время нет. Не могла же эта заморская болезнь обрушиться только на армию островитян под Онфлёром и не затронуть ни Англию, ни Францию. Не лишен интереса и тот факт, что как только Генрих покинет стены взятого штурмом города, эпидемия тут же оставит его подданных. В. Грин называет эту болезнь дизентерией[15], что выглядит более правдоподобно. Осень во Франции: изобилие овощей и фруктов, большое скопление людей в лагере англичан, отсутствие элементарных гигиенических условий. Было бы странно, если бы эпидемия не началась. Она унесла жизни по меньшей мере нескольких десятков, а то и сотен человек. Чуть ли не половина армии была больна[16]. Как только Онфлёр пал, Генрих приказал отослать в Англию пять тысяч своих больных воинов. Это была катастрофа для юного государя.

Итак к 22 сентября можно было подвести следующие итоги. Под стенами небольшой французской крепости король Англии потерял около шести тысяч своих солдат убитыми, ранеными, умершими от дизентерии или эвакуированными на родину. Это половина армии, а надо было еще оставить гарнизон во взятом Онфлёре. С силами в 5,5 - 6 тысяч человек идти на завоевание одного из крупнейших государств в Западной Европе, даже расшатанного гражданскими распрями и правлением безумного короля, было немыслимо. И Генрих, видимо проклиная злую судьбу, упорство онфлёрцев и обжорство 'своих солдат, был вынужден повернуть на Кале, самую мощную цитадель англичан во Франции, чтобы привести свои войска в боевую готовность и, получив подкрепление с.родины, продолжить дело своего прадеда Эдуарда III.

Еще находясь в Онфлёре, Генрих отправил посольство в Париж, чтобы объявить о своих правах на французскую корону [17]. Это были те же самые притязания, что заявил Эдуард III. Собираясь отступить на Кале, Генрих, тем не менее, не желал терять лицо, и официально подтвердил свои предыдущие требования к королю Франции.

Таким образом, покинув 10 октября разгромленный Онфлёр, Генрих двинул свои войска через северную Нормандию и Пикардию во Фландрию к Кале[18]. Ни артиллерии, ни тяжелого обоза он с собой не взял - это показывает,:что шел он не сражаться, а отступал, и отступал весьма спешно.

10

Данный поход не является показателем великого стратегического гения молодого короля, как его представляют некоторые, особенно английские историки. Он скорее носит характер мало героического отступления, если не бегства.

Однако возникает вполне законный вопрос: почему нельзя было переправить армию из Онфлёра в Кале по морю? Здесь, вероятно, свою роль сыграли два фактора. Во-первых - погода. Конец сентября - начало ноября, время бурь и штормов. Вероятно, Генрих решил, что сухопутный марш-бросок будет менее рискованным. А во-вторых , не следует забывать, что примерно половина его судов была отправлена в Англию с грузом больных дизентерией солдат. Встреча же в Па-де-Кале с эскадрой французских полупиратов - полупатриотов[19] совершенно не входила в планы юного короля. Исходя из вышеизложенных соображений, Генрих повел свою армию на северо-восток, держась невдалеке от берега, и опасаясь углубляться на территорию противника. Это был поистине настоящий марш-бросок. «Проходя в день больше 23 км, он направился к броду Бланшетак»[20], через Сомму. Здесь в 1346 году переправлялся Эдуард III перед битвой при Креси.

Но англичане опоздали и их ожидало глубокое разочарование. Форсиро1 ванный 5-дневный марш оказался напрасным. Брод Бланшетак оказался блокированным местным рыцарским ополчением. Отдавая себе отчет в сложности ситуации, Генрих принял весьма рискованное решение двигаться на восток, вверх по течению Соммы, в поисках моста или брода. А это означало углубиться на территорию противника без связи, налаженных коммуникаций и потерять всякую надежду на получение подкреплений. Однако «все мосты были или разрушены или охранялись, а броды или тоже охранялись, или были непроходимы из-за высокой воды»[21]. Безусловно, на данном этапе Генрих имел явное как количественное, так и качественное преимущество над местным рыцарским ополчением и сумел бы без труда опрокинуть его. Но позиционно французы были практически недосягаемы, ибо атаковать по пояс в воде стоящие на твердом берегу неприятельские соединения невозможно. Английские войска делали огромные переходы, ни на один день не останавливаясь на отдых. В это время и начинается та великая гонка французов за армией островитян, которая завершается на полях близ Азенкура. В погоне приняло участие три практически не зависимые друг то друга армии. Первая, наиболее сильная и дисциплинированная, шла из Руана. Она состояла из 4-6 тыс. воинов под командованием коннетабля Франции Шарля I д'Альбре, который вел свои силы двумя отрядами. С северо-запада на соединение с первой армией спешил герцог Антуан Брабантский, имевший вероятно около 2 тыс. пехоты и конницы. Помимо этого, продвигающиеся на восток войска Генриха видели, что параллельно им по другому берегу Соммы, шли отряды рыцарей из Нормандии, Пикардии и Фландрии. Видимо в данный момент, эта армия, насчитывавшая по весьма приблизительным оценкам около 1,5-2 тыс. ополченцев, больше всего заботила Генриха, поскольку именно она рушила мосты и занимала броды, не позволяя англичанам переправиться на другой берег. Положение армии интервентов с каждым днем становилось все более отчаянным. Однако 19 октября Генриху улыбнулась удача: его передовые разъезды обнаружили у деревни Ати, близ Перонны[22] незанятую переправу.

11

За 4 дня его войска были вынуждены пройти свыше 100 километров вверх по реке[23], дойдя практически до её истоков, до того места, где Сомма начинает делать изгиб к северу. Французское рыцарское ополчение в ходе преследования оказалось в несколько худшем положении, так как, будучи вынуждено обходить все изгибы, получило в результате более длинный путь. Это и предопределило успех англичан, сумевших обогнать неприятеля, вероятно не более, чем на несколько часов, и переправиться на северный беper. Захлопнувшаяся ловушка оказалась с изъяном. Спешившая из Руана армия Шарля д'Альбре опоздала не более, чем на пол дня. Англичане буквально ускользнули из рук коннетабля. Переправив всю армию через Сомму, Генрих, не давая отдыха ни людям, ни лошадям, двинул армию к Перонне, видимо опасаясь быть опрокинутым в реку французской конницей. На полях севернее Перонны произошла первая встреча английской армии с рыцарским ополчением, которое вело преследование от брода Бланшетак, но битвы не произошло. Ни та, ни другая сторона не решилась начать сражение. Англичане имели безусловный численный перевес, но Генрих понимал, что время играет против него, поскольку он знал о том, что с юга спешит армия коннетабля. Иначе нельзя объяснить, почему он не атаковал численно значительно меньшего неприятеля, а продолжил движение на северо-запад к Кале, не снижая темпа. Французы же были вынуждены пропустить Генриха мимо себя, прекрасно осознавая, что враг слишком силен. Однако, не желая упускать вырывающуюся из ловушки дичь, они «попытались задержать его при помощи несколько неуклюжей военной хитрости - вызовом на рыцарский бой» [24]. Эта тактика объясняется лишь желанием выиграть время и дождаться армии коннетабля. Но «хитрость» не сработала. Генрих спасал свою армию, а также славу Англии и поэтому остался совершенно равнодушным к данному вызову, предпочтя рыцарской куртуазности сугубо практический интерес. Противоборствующие войска просто-напросто разошлись, проигнорировав друг друга.

В это время, основная французская армия под командованием Шарля д'Альбре переправилась через Сомму у Абвиля и Амьена. Близ города Корби оба отряда соединились[25] и, видимо, здесь же к армии коннетабля примкнули силы феодального ополчения из рыцарей Нормандии, Пикардии и Фландрии, Дальнейший путь на северо-восток, через Перонну и Бапом[26}, французские войска проделали, не дробя свои силы на части, вероятно, опасаясь внезапной атаки англичан. Это направление было исключительно выгодно для д'Альбре, поскольку с севера на соединение к нему спешил герцог Брабантский и рано или поздно Генрих оказался бы зажат в «клещи» с юго-востока и северо-запада.

Гонка двух армий теперь продолжалась на другом берегу Соммы. Пять дней армии двигались практически параллельно друг другу [27]. Роль дичи в этом движении исполняли английские войска, а роль охотника - французские.

Генрих, полностью отдавая отчет в сложившемся положении, тем не менее спокойно и взвешенно руководил своими силами. Не снижая темпа, он вел свою армию наикратчайшей дорогой на Кале, пытаясь выиграть у противника каждый час времени и каждую милю расстояния.

12

Более всего молодой король опасался фланговой атаки на марше. Его растянувшееся, в основном пешее, воинство могло стать легкой добычей панцирной конницы французских рыцарей. Для того, чтобы обезопасить себя от внезапного удара и, тем не менее, не снижать скорости движения, король «снабдил всех своих лучников острыми кольями, примерно в 2 м длины, которые они, в случае приближения вражеской конницы, должны были выставить в форме палисада»[28]. Это простое, но действенное средство в значительной мере предопределит будущую победу островитян.

Командующий французской армией Шарль д'Альбре был явно хорошо информирован о продвижении неприятеля и попытался во что бы то не стало перекрыть ему дорогу на Кале. И это ему удалось. Французские войска, состоящие в основном из рыцарской конницы, сумели обойти английскую, практически пехотную армию и преградить ей дорогу неподалёку от замка Азенкур.[29] Там утром, 24 октября их и обнаружили английские авангардные разъезды.

Коннетабль Франции, будучи старым и опытным воином, безусловно знал об известной на всю Европу тактике англичан, заключавшейся в спешивании рыцарей и смешении их с лучниками и копейщиками. Данная тактика превосходно оправдала себя в оборонительных для англичан сражениях при Кресси и Пуатье. Исходя из этого, Шарль д'Альбре в корне меняет и французскую тактику, заключавшуюся в массированном кавалерийском натиске тяжелой рыцарской конницы. На этот раз, наученные горьким опытом минувших поражений, французы занимают оборонительную позицию на узком пространстве, ограниченном двумя лесными массивами, между деревнями Азенкур и Трамекур, шириной от 500 м до 1 км.[30] Инициатива же сражения предоставлялась полностью англичанам.

Генрих оказался перед серьезным выбором. Стоящая впереди французская армия плотно блокировала дорогу на северо-запад. Его войска были измотаны почти трехнедельным маршем по незнакомой местности, страдали от голода и болезней. У молодого короля было, собственно говоря, три возможных выхода их создавшегося положения. Во-первых, можно было попытаться обойти французов, но в таком случае их конница легко могла атаковать англичан на марше, а коннетабль получал возможность подтянуть за это время подкрепление и дождаться подхода герцога Брабантского. Во-вторых, ещё была возможность повернуть назад к Онфлёру, однако Генрих понимал, что его люди просто не выдержат нового броска назад через Нормандию, и, помимо этого, отступление не давало гарантий того, что французы не ударят в тыл. Третьим же вариантом была лобовая атака неприятеля, по принципу «будь, что будет». Этот вариант имел два очень серьезных недостатка: численное меньшинство англичан и их измотанное состояние после похода. Но, во всяком случае, это был шанс и прорубить себе дорогу на Кале, и не дать, в случае удачи, возможность Шарлю д'Альбре соединить свои силы с герцогом Брабантским.

Однако наступать в тот же день, т.е. 24 октября, Генрих не решился. Он прекрасно осознавал, что время играет против него. Помощи ждать было не откуда, а враг, напротив, мог получить подкрепление каждую минуту.

13

Карта общей обстановки к сражению при Азенкуре

14

Припасы у англичан давно иссякли, так что островитяне последние дни жили практически одним лишь грабежом и мародерством, что приводило к постоянным, конфликтам с местными жителями. Воины Англии гибли в драках, стычках и засадах, в то время, как каждый меч и каждый лук были на счету юного короля. Невзирая на все вышеизложенные факторы, Генрих вступил с французским главнокомандующим в переговоры, желая выиграть время, чтобы дать своим людям хоть короткий отдых. Разумеется, переговоры завершились провалом, ибо Генрих не желал даже слышать об отказе от прав, на французский престол, а уверенные в своем превосходстве французы ни на какой компромисс не шли[31].

Для Шарля д'Альбре вечер 24 октября также выдался тяжелым. Решив занять оборонительную позицию, он твердо держался намеченного плана, но горделивые и запальчивые бароны, которые «ничего не забыли и ничему не научились», требовали от него немедленной атаки, желая одним мощным кавалерийским ударом смести неприятеля. Вероятно, старому коннетаблю стоило немалых усилий убедить их подождать хотя бы до завтра.

Ночь с 24 на 25 октября 1415 года выдалась холодной и дождливой. Свежевспаханные поля у деревень Азенкур и Трамекур превратились в вязкую грязевую жижу. Лишь к утру дождь унялся. Начинался новый день - день двух.святых, братьев Криспина и Криспиана. Вставшее над лесом бледное осеннее солнце осветило равнину, но его слабые лучи не могли быстро высушить взбухшую от впитанной влаги землю. Лишь на востоке забрезжил рассвет, командующие начали расставлять свои войска. Король Генрих, отправивший ещё ночью на разведку эсквайра Дэви Гема, утром получил от него следующий отчет: «С разрешения Вашего Величества, там достаточно, чтобы быть убитым, достаточно, чтобы быть взятым в плен, и достаточно, чтобы убежать» [32]. Однако, весьма сомнительно, чтобы этот горделивый рапорт хоть немного успокоил молодого короля перед его первым в жизни крупным сражением.

Генрих выстроил свою армию тремя линиями: 1-я - должна была потрясти противника своим ударом, а 2-я и 3-я - влиться в неё в этот момент[33]. По сути он не изменил общепринятого деления войска на три части (авангард, главные силы и арьергард[34]), а лишь дал им другое название «линий» (или «армий»). Но, вероятно, в этом делении первые две линии были значительно усилены лучниками за счет арьергарда (т.е. 3-е линии). Вопрос о том, сколько войск имел Генрих при Азенкуре остается спорным и по сей день. Эта цифра колеблется от 5800 (из которых - 800 рыцарей и 5000 лучников[35]), до 9000 (1000 рыцарей и 8000 лучников[36]) и 12000 (1000 рыцарей и 11000 лучников[37]). Исходя из общего количества английских войск на начало компании (10 августа 1415 года) - 12000 человек, и из потерь, которые они понесли под Онфлёром, цифра 5800 нам кажется более убедительной. Единственный не подлежащий сомнению вывод, который мы можем сделать из приведенных выше цифр, это то, что количество рыцарской конницы у Генриха было около 1 тысячи всадников. Однако и здесь мы сталкиваемся с существенной трудностью, т.к. совершенно не ясно, сколько из этой тысячи было тяжелых всадников, представлявших ленное дворянство Англии, а сколько - легких кавалеристов, составлявших ополчение графств[38].

15

Любопытно, что ни один из исследователей битвы при Азенкуре не указывает на другие рода войск. Ганс Дельбрюк же пишет: «<...> Генрих не имел пеших копейщиков и кроме тяжеловооруженных рыцарей располагал только лучниками, вооруженными наряду с луком также кое-каким холодным оружием»[39]. Скорее всего это историческая неточность, поскольку непонятно, куда делась тяжелая пехота копейщиков, состоявшая из наёмных англичан и валлийцев[40], столь широко использовавшаяся в боевых порядках еще со времен Эдуарда III. Великолепные лучники являлись безусловно, могучей силой, но, не прикрытые в рукопашном бою колоннами копейщиков, они подвергались практически полному уничтожению. Исходя из этого, маловероятным кажется тот факт, что Генрих, отправившийся на континент, не позаботился взять с собой тяжелую ударную пехоту. Ещё менее убедительным кажется объяснение, что эта часть войска целиком полегла иод Онфлёром от дизентерии и вражеских стрел. Скорее всего пешие копейщики в составе английской армии под Азенкуром были достаточно малочисленны и растворились в плотной массе лучников. А поскольку последние фактически и принесли победу английскому оружию, то им и досталась основная слава. Что же касается кавалерии, то Генрих, во всем подражая стратегии своего прадеда, приказывает ей спешится, чтобы смешаться с лучниками. Вероятно, основная масса рыцарей, наряду с пешими копейщиками, вливается в 1-ю линию английского войска. Цель проста - в случае прорыва неприятеля, тяжелые рыцари и пехотинцы должны сдержать его, не допустив избиения легковооруженных лучников.

Коннетабль Франции Шарль д'Альбре, понимая, что участок фронта слишком узок для развернутого действия всего французского войска, также выстраивает свои боевые порядки тремя линиями[41]. Какое количество войск стояло под знаменами Франции в битве при Азенкуре, нам тоже достоверно не известно. И если численность английской армии колеблется от 6 до 12 тысяч человек (т.е. в 2 раза), то французской - от 4 до 140 тысяч (т.е. в 35 раз) [42]. Чтобы с наибольшей вероятностью ответить на вопрос о численности французов, надо сперва поставить два других вопроса. Во-первых, если коннетабль имел под своим началом 4-5 тысяч человек, то каким образом меньшая по количеству армия гнала перед собой (или параллельно себе) армию большую? Во-вторых, если даже предположить, что французские войска насчитывали к 25 октября 25-50 тысяч конницы и пехоты (цифра в 140 тыс. кажется совершенно фантастической), то становится непонятным почему такая масса, в основном, тяжелой конницы выбрала оборонительную тактику боя против численно меньшего (в 4-10 раз) противника? Отсутствие ответов на эти вопросы подводит нас к выводу о том, что противоборствующие стороны по численному составу были примерно равны, с возможным некоторым перевесом в сторону французских сил, не превышающем однако 200-1200 воинов. Итак, вместо привычно описываемой «жалкой кучки» англичан, победивших «лавину» отборной французской рыцарской конницы, мы видим две приблизительно равносильные армии, кстати весьма крупные для той эпохи (чуть менее 6 тыс. англичан против 6-7 тыс. французов).

16

Коль скоро основная часть французского войска состояла из тяжело вооруженных рыцарей, а тактика была изначально запланирована как оборонительная, то значительной их части пришлось, выполняя приказ, спешится и смешаться с пехотой[43]. Благодаря этому две первые линии французских боевых порядков состояли преимущественно из пеших воинов, как закованных в броню рыцарей, так и кнехтов-пехотинцев, а также из незначительного числа наемных генуэзских арбалетчиков [44]. Третья линия состояла практически из одной конницы[45]. Однако, в таком построении существовал серьезный недостаток - это открытость первых двух линий обстрелу вражеских лучников. Генуэзских арбалетчиков было значительно меньше, чем английских[46], да и арбалет, столь удобный для защиты крепостей и замков, не мог сравниться с луком в скорострельности на открытом пространстве. В связи с этим, французские войска практически ничего не смогли противопоставить ливню английских стрел. Они были вынуждены вести в основном оборонительную тактику боя, применяя при этом, преимущественно ударное оружие, а их противник, напротив, - наступление с доминирующим использованием оружия метательного. Из этого явствует, что ещё не начавшееся сражение заведомо было проиграно французами с чисто тактической точки зрения.

О чевидно, опасаясь подобного развития событий, коннетабль разместил на флангах небольшие рыцарские отряды по 400 - 500 человек в каждом [47], которые в случае приближения английских лучников на расстояние выстрела должны были бы контратаковать и рассеивать вражескую пехоту неглубокими фланговыми налётами. Данное построение, по сути, исходило из правильной предпосылки, заключавшейся в том, что в открытом поле лучники не сумеют выдержать конной атаки бронированной конницы, считавшейся лучшей в Европе. Однако имел значение и количественный вопрос. «Кучка французских рыцарей, назначенная для атаки лучников; составляла лишь часть французской армии и при этой операции столкнулась со всей английской армией, тогда как главные силы французов оставались в оборонительной позиции, т.е. бездействовали. Следовательно, план французов приводил к раздроблению их сил»[48], что в условиях вероятного равенства численности сторон было весьма серьёзной ошибкой Шарля д'Альбре.

Построение войск противников завершилось часов в 11 утра[49]. Французскую и английскую армии разделяло расстояние километра в полтора[50], но сражение не начиналось. Генрих ждал, когда земля хоть немного подсохнет для движения вперед, а Шарль д'Альбре уповал на молодость и горячность молодого английского короля, надеясь, что противник атакует первым.

17

После долгого трехчасового стояния, Генрих решил попытаться «прощупать» силы французов и, по возможности, спровоцировать их на активные действия. Около двух часов дня, он наконец отдал приказ: предельно осторожно выдвинуться вперед примерно на 3/4 км.[51], т.е. сократив вполовину расстояние между соперниками. Нужно отдать должное дисциплине и порядку английских воинов, которые, исполнив приказ, остановились и восстановили расстроенные движением ряды. Эта остановка была необходима и для того, чтобы дать передохнуть тяжеловооруженным спешенным рыцарям, которые выдохлись, преодолев метров 700. [52] Через четверть часа, «переведя дух», англичане вновь медленно двинулись вперед, не теряя порядка и не выпуская из рук оружия. Преодолев ещё 100 -150 метров, войско вновь остановилось. Однако небольшие фланговые отряды лучников продолжали осторожное движение, держась у самой кромки леса, дабы в случае атаки неприятельской кавалерии укрыться за линией кустарников и за стволами деревьев. Зайдя за авангардные части своих войск ещё метров на 100, они тоже остановились[53]. В эти минуты основная часть лучников, находящихся в 1 -и и 2-ой линиях английских порядков, вбивала в вязкую землю перед собой двухметровые заостренные с обоих концов колья, сооружая своеобразный частокол под углом 45-50 градусов, рассчитанный на сдерживание первой, как правило, наиболее мощной атаки французских рыцарей. Воздвигнутый по английскому фронту «частокол», скорее всего, не был сплошным, а закрывал лишь наиболее уязвимые участки загибаясь на флангах[54]. Иначе, непонятно, каким образом англичане собрались атаковать или контратаковать неприятеля через собственный палисад. Теперь, под его защитой, Генрих восстановил прежний строй с глубоко эшелонированными вперёд V-образными порядками, направленными острием в сторону противника[55]. В данном построении, изобретателем которого являлся Эдуард III, плотные ряды лучников перемежались колоннами копейщиков - пехотинцев и спешенных рыцарей.

Большинство военных историков сходится на том, что из-за этого легкого укрепления английские стрелки и начали тревожить боевые порядки противника ливнем стрел, вызвавших в итоге безумную атаку французской конницы. Однако данное утверждение кажется малоубедительным в силу двух обычно не учитываемых факторов. Во-первых, расстояние между войсками было, по меньшей мере, метров 600-650, а с такого расстояния английские стрелки не сумели бы нанести французам какой - либо ущерб, поскольку дальность боя даже самого мощного лука в руках исключительно умелого стрелка не превышала 300 метров при стрельбе навесом[56].

18

И , во-вторых, безусловно, генуэзские арбалетчики в армии д'Албре вряд ли бы стали стоять спокойно, если бы на расстоянии выстрела от них английская пехота занималась строительством палисада и восстановлением боевых рядов после марша. Из этого мы можем сделать вывод о том, что основная масса лучников-островитян не участвовала в данной провокации, которая была проведена небольшим мобильными отрядами легковооруженных стрелков, вероятно, в несколько сот человек, на флангах и с фронта. Лучники небольшими группами выбегали навстречу врагу и выпускали не прицельно боем навесом по 2-3 десятка стрел[57], а затем отступали либо за частокол, либо к лесу, где пополняли запасы своих метательных снарядов и где находили защиту от ответной стрельбы вражеских арбалетчиков. Возможно, что данный прием применялся несколько раз подряд. В этой дуэли лучников и арбалетчиков французский авангард нес, несомненно, более ощутимые потери. Это объясняется тем, что скорострельность арбалета, при несколько большей дальнобойности[58], намного уступает луку. За одну минуту хороший лучник выпускал до 12 стрел[59], в то время, как профессиональный стрелок из арбалета - 1 или 2 стрелы. Помимо этого, очевидно, что попасть в плотный строй вражеской пехоты или кавалерии намного проще, чем в одиночных стрелков, быстро перебегающих по полю на расстоянии выстрела.

Эти провокационные демарши дали желаемый "эффект. Шарль д'Албре был не в состоянии удержать на месте рвущихся в бой французских рыцарей и поэтому был вынужден неохотно дать сигнал к атаке 1-ой линией [60]. Пока спешившиеся тяжеловооруженные рыцари, утопая по щиколотку, а то и по колено в чавкающей грязи начинали свое движение, мимо них на врага ринулось несколько сотен всадников флангового охранения. Совершенно естественно, что атакующая рыцарская конница, оставив далеко за спиной наступающую пехоту, первой обрушилась на врага. Но удар попал в пустоту. Небольшие отряды легковооруженных лучников, выпустивших последние стрелы, разбежались, укрывшись частично за палисадом, частично у кромки леса. Так и не настигнув вражеских стрелков, французские рыцари, однако, преодолев примерно половину расстояния между неприятельскими армиями, оказались теперь метрах в 300-х от частокола, то есть в зоне поражения английских стрел. Разумнее было бы, отступив, слиться с подходящей пехотой и совместно атаковать врага, но эмоции оказались сильнее. Горделивым и запальчивым баронам казалось унизительным отступать или дожидаться подкрепления. Победа, казалось, была близка. Вражеские лучники разбежались по всему полю в разные стороны.

19

Казалось, что стоит только атаковать неприятельские ряды, и весь этот простонародный сброд, приведенный юным и неопытным королем Генрихом на континент, будет смят, растоптан и обращен в бегство. Трагедия Креси и Пуатье повторялась вновь, ибо голос разума вновь уступил место родовой спеси и заносчивости.

Французская конница неслась на врага. Выставив перед собой щиты и о пустив копья, рыцари, вонзая шпоры в бока лошадей, всё убыстряли и убыстряли их бег. Лязгая доспехами, выкрикивая боевые кличи своих родов и провинций, они промчались одну, а затем другую сотню метров. Впереди, в английских порядках не было заметно никакого движения, не слышно ни одного звука. Шеренгами, плечом к плечу, за частоколом стояли суровые островитяне, сжимая в руках луки в собственный рост[61]. Когда до вражеской конницы оставалось с полсотни метров, следуя приказам своих командиров, пять тысяч тисовых луков согнулись дутой в сильных руках, и пять тысяч длинных стрел с навощенными наконечниками нацелились на приближающуюся конницу. Тридцать метров[62] - по рядам англичан прокатилась гортанная Команда, тут же сливаясь в единый гул с гудением отпущенной тетивы и свистом оперенных гусиным пером стрел. Залп следовал за залпом. Приученные с младенчества к луку, руки стрелков автоматически выдергивали из земли воткнутые туда перед боем стрелы и пускали их во врага. На каждого французского рыцаря в этой атаке приходилось по 5, а то и по 7 неприятельских лучников. Ливень английских стрел обрушился на вражескую конницу, хлестнув лошадям в морды и грудь. Ржущие израненные животные вставали на дыбы, опрокидывались, сбрасывая утыканных стрелами всадников. Первые ряды конницы рухнули на землю, следующие не смогли ни замедлить ход, ни отвернуть в сторону. Многие рыцари, чьи кони спотыкались о груду тел, падали, а по ним проносились все новые и новые, попадая под тот же смертельный ливень. Задние ряды смешались, толкали передние и тоже валились в грязь. Наиболее ловким и удачливым удавалось заставить своих обезумевших от боли коней перемахнуть через частокол, и если наездник при этом не вылетал из седла, то находил свою смерть или от рыцарского меча или от копья пехотинца. За несколько минут атака французской конницы захлебнулась в собственной крови.

Тут же по команде: «Грабь!»[63], английские стрелки бросились через частокол, и начали вытаскивать из груды человеческих и конских тел всех тех, кто был еще жив. Вытаскивали раненных и оглушенных падением, приставляли кинжалы к сочленению шейной пластины и нагрудника или к глазным прорезям забрала, требуя от них назвать свои имена, титулы, звания и доходы. Те, кому удавалось захватить богатого и знатного пленника, оттаскивали свою добычу в тыл, под охрану слуг, те же, кому везло меньше, просто добивали раненных и вновь кидались к нагромождению тел, пытаясь на этот раз не упустить свой шанс.

20

Однако, видя приближение неприятеля, Генрих отдал приказ прекратить мародёрство и вновь занять свои места за палисадом.

Прежде чем 1-я линия французской пехоты под командованием самого коннетабля д'Альбре приблизилась на 300 метров, т.е. расстояние полета стрелы, с конницей было покончено. Спешенные рыцари являли собой жалкое зрелище: запыхавшиеся, обливающиеся потом под тяжестью доспехов, покрытые с ног до головы грязью. Вновь загудели по команде дальнобойные луки, унося стрелы ввысь в осеннее небо, откуда они, описывая огромные дуги, падали на неприятеля. Обрушиваясь вниз с высоты 70-100 метров, их каленые наконечники проламывали шлемы, пробивали нагрудные и наплечные пластины доспехов, прошивали насквозь кольчуги. [64] Пока неприятель находился на расстоянии 200-300 метров, лучники сосредоточили основные усилия на обстреле флангов, когда же они приблизились на расстояние 200-50 метров, цель была перенесена на задние ряды атакующих, разбивая их строй [65]. .

Бредущие пешком по размокшей свежевспаханной земле, облаченные в полный боевой комплект доспехов, рыцари были настолько утомлены, что последние, простреливаемые прямым боем, 30 метров не могли преодолеть ни бегом, ни быстрым шагом. [66] Наступающие двигались медленно, как бы ощупью, переступая через тела своих погибших или раненых товарищей, обходя бьющихся в агонии лошадей. Этот последний рывок превратился для французов в кромешный ад. Особенно крупные потери понесли арбалетчики и копейщики, не имевшие полного защитного доспеха. Но большинство атакующих, все же дошло до частокола.

Отбросив ставшие уже не нужными, утыканные стрелами щиты, рыцари рушили палисад. Левой рукой выворачивая из земли колья частокола, а правой - разили мечом или коротким копьем в образовавшиеся бреши. В некоторых местах проломив, а в некоторых - сравняв с землей частокол, они ворвались внутрь. Под их натиском англичане не выдержали и начали шаг за шагом отступать. В рукопашной свалке даже утомленный израненный рыцарь стоит большего, чем легковооруженный лучник. Французы, свирепствуя, крушили и кромсали почти не защищенную броней пехоту врага. На какой-то момент могло показаться, что Фортуна отвернулась от островитян, и в сражении наступил перелом.

Однако, по приказу Генриха со 2-й и 3-й линий обороны в спешном порядке были сняты отряды лучников, туг же переброшенные на фланги. [67] Слившись здесь с теми стрелками, которые ещё с начала боя находились у кромки леса, они начали осыпать атакующих французов стрелами. Основная же часть лучников 1-й и 2-й линий обороны, на которых и пришелся фронтальный удар тяжелой французской пехоты, повесив через плечо мешающие теперь луки, взялась за мечи, тесаки, кинжалы и баклеры[68]. Оставив позиции за практически уничтоженным палисадом, английская пехота ударила по неприятельским флангам, заходя в тыл. Используя численный перевес и мобильность островитяне взяли французов в клещи, практически окружив всю 1 -ю линию атакующих.

21

Битва постепенно превращалась в избиение. Полностью отрезанная от основных твоих сил французская тяжелая пехота оказалась в безнадежном положении. Рухнуло знамя Орлеанского дома, а недалеко от него пал, получив множественные раны, и командующий - коннетабль Франции Шарль д'Альбре. Французы окончательно смешали свои ряды и попытались пробиться назад, но этот путь был отрезан. Кто-то еще продолжал сражаться, предпочитая смерть героя жизни пленника, но большинство из оставшихся в живых французов бросало свое оружие и, пав на колени, молило о пощаде. Практически, за четверть часа 1-я линия нападавших во главе с главнокомандующим перестала существовать: значительная часть погибло, множество попало в плен;

Т еперь, не имея ни малейшей координации с предшественниками, в атаку двинулось второе французское войско.[69] Боевые порядки англичан были смешаны, палисад разрушен и новый удар не менее многочисленного, чем в первый раз, неприятеля мог легко обратить победу в поражение. Однако англичанам улыбнулась удача. Остатки неприятельской конницы и те пехотинцы, которым посчастливилось вырваться из окружения, обрушились на собственные порядки. [70] Израненные лошади с еле держащимися в седлах наездниками в разорванных плащах, погнутых доспехах и со сломанными плюмажами; окровавленные, измазанные грязью пехотинцы, побросавшие свое оружие - вся эта ослепленная страхом толпа смела 2-ю линию наступающих и увлекла её за собой. Немало времени ушло у французов, чтобы восстановить свои ряды и двинуться в бой. Но энергия и напор были сбиты.

Время, потраченное французами на наведение порядка, англичане использовали для аналогичной цели. Перестраивались отряды. Командиры искали своих солдат, а солдаты свои части. Легкораненых перевязывали товарищи, а тяжело пострадавших оттаскивали в тыл или под прикрытие леса. Но большинство островитян занималось на поле собиранием стрел, грабежом убитых, поиском раненых богатых пленников и добиванием тех врагов, которые по своему общественному и имущественному положению не имели возможности внести за себя выкуп.

22

Наконец французы вновь двинулись в наступление. Перестроившаяся английская пехота сумела и на этот раз блестяще отразить новый натиск благодаря шквальному обстрелу навесом,' который вели лучники, сумевшие во время передышки отчасти восстановить запас стрел. Французы были вынуждены отступить, понеся большие потери. Отойдя на безопасное расстояние, их войска опять перестроились, слившись с конницей 3-й линии[71], и начали готовиться к решающей битве.

В этот напряженный момент Генрих получил весьма тревожное известие о том, что французы совершили обходной манёвр и, зайдя с тыла, уже атаковали его лагерь, находящийся в полутора километрах от доля боя. Ещё в ночь перед сражением король, понимая, сколь малочисленно его войско, снял практически всю охрану лагеря, переведя её в действующие боевые порядки, и оставил лагерь незащищенным. Генрих не знал сколь серьезна опасность и, не желая иметь помеху для нового боя, быстро принял жесткое и, надо сказать, убыточное решение: убить почти всех французов, взятых в плен[72], за исключением наиболее знатных и родовитых. Это проявление монаршей жестокости и «расточительства», столь не характерное для той эпохи, объясняется тем, что король, опасаясь сражения на два фронта и распыления сил, видел в нескольких сотнях пленных французов весьма реальную угрозу. Если бы пришлось выстраивать ещё одну линию обороны в тылу, то охранять пленных было бы некому и те смогли бы в лучшем случае бежать (а это потеря денег), а в худшем - поднять мятеж (а это ведет к разгрому, поскольку ни одна армия не сумеет биться на два фронта и ещё подавлять восстание внутри). Все эти стратегические размышления, моральные терзания и массовое избиение пленных безоружных людей не имели под собой реальной почвы. Как выяснилось позднее, никакого хитроумного обходного манёвра французы не предпринимали. На лагерь напали либо французские мародёры, отбившиеся от основной армии, либо местные крестьяне[73]. И двигало нападавшими не желание изменить ход битвы, ослабив англичан отвлекающим ударом в тыл, а элементарное стремление пограбить оставшееся бесхозным добро.

На равнине при Азенкуре, между тем, вновь разворачивалось сражение. Остатки 2-й и 3-я линии пошли в наступление. Однако эта атака оказалась ещё менее энергичной, относительно предыдущих. Английские лучники вновь сумели частью уничтожить, а частью отбросить уже практически деморализованное, лишенное командующего и разуверившееся в победе войско противника. Французы начали отступать. Сил еще хватало, но боевого духа уже не было. Достаточно было небольшого толчка, чтобы отступление превратилось в бегство, а поражение в разгром.

По достоинству оценив сложившуюся на поле обстановку, Генрих велел всем своим рыцарям снова сесть в седло. Вылетали из ножен клинки и над равниной прокатился исторгнутый сотнями глоток старинный боевой клич Англии: «Святой Георгий!»[74] Король сам возглавил эту кульминационную контратаку. Более семи сотен английских рыцарей понеслись на морально сломленного неприятеля. По всему фронту англичане гнали и рассеивали французов.

23

Сам Генрих вел рыцарей правого фланга в обхват вражеских позиций с тем, чтобы выйти в тыл отступающим. Однако военная удача чуть было не изменила королю Англии. В тот момент, когда казалось, что полный разгром неприятеля близок, на поле вырвался небольшой отряд французских рыцарей во главе с герцогом Антуаном Брабантским. Вновь прибывшие по приказу своего военачальника спешились и вступили в сражение. Несмотря на то, что эта группа была тут же рассеяна, а их полководец убит, Генрих отдал немедленный приказ остановить преследование неприятеле но всему фронту.[75]

Он справедливо полагал, что это лишь малая часть вырвавшегося вперед авангарда армии герцога Брабантского. Генрих приказал вновь выровнять ряды и ждать неприятеля в боевом строю, но врага не было. Позже выяснится, что Антуан Брабантский, опоздав к началу сражения, страшился не успеть и к его финалу, и поэтому, оставив свою армию, с группой воинов на наиболее сильных и выносливых скакунах кинулся на ноле боя. Его же желание сражаться пешим было продиктовано не уверенностью военачальника, по стопам которого идет войско, а рыцарской этикой, по принципу «Лучше умереть, чем отступить». [76] Данное поведение характеризует герцога как мужественного человека и великолепного рыцаря, но бездарного военачальника, больше заботящегося о личной славе, чем о благе своих вассалов и о свободе своей родины. Но, как бы то ни было, самоотверженный поступок группы рыцарей Брабанта предотвратил окончательный разгром французской армии.

К 5-ти часам дня сражение завершилось. Победа англичан была полной. Поле осталось за королём Генрихом. Цифры потерь с обеих сторон противоречивы так же, как и количества войск перед началом сражения. Английские и бургундские хронисты, преуменьшая потери Генриха, значительно преувеличивают их у французов. Безусловно «со стороны французов очень многие погибли или попали в плен как при неудавшейся конной атаке, так и в последующем пешем бою, когда для спешенных тяжеловооруженных рыцарей всякая возможность бегства была исключена»[77], однако приводимые цифры потерь всё же доверия не внушают.

Итак, французская армия потеряла в битве при Азенкуре от 5 до 10 тысяч убитыми, и от 1 до 2 тысяч - пленными. [78]. Помимо коннетабля Шарля I д'Альбре и герцога Антуана Брабантского в этом сражении сложили свои головы герцоги Жан Аласонский и Эдуард Барский, адмирал Жак Шатильон, а также множество графов, баронов и рыцарей Франции[79]. В плен к англичанам попали герцоги Шарль Орлеанский, сын покойного Людовика Орлеанского и, соответственно, племянник короля Карла VI, и Жан Бурбонский, прославленный маршал Жан II ле Менгр Бусико и многие другие [80]. Но как бы не впечатлял этот список потерь, цифры 7, 8 или 10 тысяч явно завышены, поскольку всё французское войско насчитывало в начале битвы около 7 тысяч человек. Наиболее разумными, хотя, возможно, также несколько преувеличенными, выглядят подсчеты французских потерь, произведенные военным историком Эрнестом Дюгиои, которые составляют 5 тысяч убитыми и 1 тысячу пленными.

24

А нгличане же потеряли от 100 до 400 пехотинцев - лучников и 13 тяжеловооруженных всадников[81], в том числе герцога Эдуарда Йоркского и графа Оксфорда [82]. Эти очевидно заниженные цифры вызывают также мало доверия. Дело в том, что сражениях веков минувших, когда в основном применялось оружие ударно - метательных типов, такого расклада потерь (от 1 к 12 до 1 к 85) быть просто не могло. Даже если предположить, что английские лучники перебили половину вражеского войска на расстоянии, а это маловероятно, то вышеприведенное соотношение все равно не убедительно. Исход сражений, вплоть до конца XIX века, решался исключительно в рукопашной схватке, и исходя из этого, мы получаем следующую картину: каждый англичанин должен был в этом бою убить или взять в плен 1 или 2 неприятельских воинов, а французам, желающим убить врага, приходилось бросаться на него целыми отрядами от 18 до 62 человек, что безусловно выглядит абсурдным.

25

Если исходить из того, что французы потеряли 5 тысяч убитыми и 1 тысячу пленными, то потери англичан должны были составлять около 1,5 - 2,5 тысяч человек. А если англичане потеряли 100-400 воинов, то французы, соответственно, должны были лишиться от 500 человек до одной, максимум двух тысяч пленными и убитыми. Второе соотношение выглядит наиболее убедительно.

Теперь постараемся сделать выводы из вышеописанного сражения. Во-первых, битва при Азенкуре в очередной раз наглядно продемонстрировала преимущества жесткой централизации в управлении войсками. Приказы, отдаваемые королём Англии, как на марше, так и в ходе битвы, беспрекословны, и обсуждению не подлежат. Исполнение их было обязательно не только для простых лучников и копейщиков, но и для рыцарей. За ослушание следовало весьма «простое» наказание - казнь через повешение. В отличие от английской, практически полупрофессиональной армии, спаянной железной дисциплиной, французское войско, состоящее в основном из феодальных дружин и рыцарских ополчений отдельных провинций, представляло собой малоуправляемую массу. Это, не связанное между собой ничем, кроме верности Орлеанскому дому, воинство на всём протяжении Азенкурской компании демонстрирует разболтанность и отсутствие военной дисциплины. То бароны рвутся в бой без приказа главнокомандующего, то всё войско спокойно наблюдает за гибелью первой линии собственных боевых порядков, а то отступающие сминают свои же атакующие части. Во-вторых, данное сражение продемонстрировало желание обеих сторон максимально ликвидировать собственную кавалерию, создав мощные глубоко эшелонированные пехотные порядки. Старая английская тактика, разработанная ещё Эдуардом III, заключавшаяся в перемешивании лучников, тяжелых пехотинцев - копейщиков и спешенных рыцарей, ранее применявшаяся лишь для обороны, в данном случае была использована обеими сторонами не только для защиты, но и для нападения. Г. Дельбрюк так охарактеризовал этот процесс: «Это ни в коем случае не породило новой тактики, а по тому неправильно думать, что английская пехота является переходной ступенью к современной пехоте, и усматривать в Эдуарде III подлинного создателя её. Наоборот, несмотря на блестящие неоднократные успехи такой фаланги из лучников и рыцарей, она все же осталась только эпизодом, а современная пехота выросла совсем из другой основы <...>. Лучники, копейщики и рыцари Эдуарда III и Генриха V в конечном счете - обычные лучники, копейщики и рыцари средневековья, с той лишь разницей, что некоторые их качества были гениально и максимально использованы этими королями в том отношении, что благодаря значительному увеличению числа лучников и лучшей дисциплине рыцарей были созданы новые приёмы боя. Спешивание же рыцарей, необходимое при этом, не является прогрессом в техническом отношении, так как при этом пропадает сила рыцарских коней, а фаланга из рыцарей и стрелков и до, и после этого не была в состояний устоять против энергичного наступления конных рыцарей в открытом поле».[83]

26

Схема битвы при Азенкуре

27

Однако, несмотря на все стратегические недостатки спешивания рьщарей, этот процесс охватит все страны Европы в конце XIV - XV веков, став своеобразной традицией. Спешенный рыцарь терял практически все прежние преимущества манёвра. «Получается впечатление, что конь служил рыцарям уже не в качестве боевого средства, а только в качестве средства передвижения, так как они садились на коня или для преследования, или же для бегства, а во время сражения коня придерживал оруженосец. Причина такого обычая лежит не в техническом моменте, а её нужно искать лишь в усилении того психологического фактора, который назывался обороной: этим до крайности увеличивалась серьёзность боя. Рыцари, соскакивающие с коня во время боя, сжигали за собой корабли; они объявляли, что хотят победить или умереть; этот моральный плюс с лихвой компенсировал механический ущерб, тем более что число рыцарей уменьшилось, а число рядовых наёмников увеличилось, и спешенные рыцари, давая им моральную поддержку, вливали в них мужество. Можно сказать: после того, как рядовые наёмники стали численностью настолько превосходить рыцарей, что непосредственная физическая работа последних стала приобретать второстепенное значение, благоразумнее было использовать моральный порыв рыцарей уже не непосредственно, а косвенно, для подъема духа массы бойцов». [84]

Начало XV века в Западной Европе вывело на историческую арену новую военную силу, ранее исполнявшую роль военной прислуга при своих господах, - это наемники-кнехты, и особенно лучники. И эта сила сразу же вступила в конфронтацию с уходящим в прошлое рыцарством. Новые исторические реалии требовали новых подходов. Бой пехотных фаланг сменял единоборство конных рыцарей, дальнобойное, метательное или огнестрельное оружие вытесняло оружие ударное, дисциплина национальных централизованных армий шла вразрез с анархией феодальных рыцарских ополчений. Если символом XII - XIV веков является закованный в броню рыцарь, для которого война - это стиль жизни, то в XV - XVI веках ему на смену приходит профессиональный солдат из простонародья, вооруженный луком, алебардой или по которому он становился наследником Карла VI и фактическим правителем Франции.

В битве при Азенкуре погибла или оказалась в плену почти вся верхушка партии Орлеанцев - Арманьяков. Военному и политическому могуществу национально-патриотической аристократии во Франции был нанесён сокрушительный удар. На первые роли в государстве вышла Бургундская партия. В мае 1418г. герцог Бургундии Жан Бесстрашный захватил Париж, где «жестоко расправился с застигнутыми врасплох вождями арманьяков, мстя им за те репрессии, которые они за пять лет до этого обрушили на его сторонников» [85] v Лишь нескольким руководителям арманьякской группировки удалось бежать, прихватив с собой пятнадцатилетнего наследника престола -дофина Карла, в будущем короля Франции Карла VII (1422-1461). Однако в руки герцога Бургундии попал, окончательно впавший в безумие, Карл VI, от имени которого, в качестве регента, Жан Бесстрашный и начал своё недолгое правление.

28

Регенство Жана Бесстрашного завершилось его убийством в 1419 году одним из сторонников Арманьяков во время переговоров, которые он вел с дофином Карлом.

Азенкур - это одна из последних попыток отчаявшейся Франции скинуть с себя иго иноземцев-островитян. Новая неудача ещё более углубила внутренний кризис в стране и дала толчок новому витку гражданской войны. Ещё полтора десятилетия должно будет пройти прежде, чем над Францией вспыхнет звезда Орлеанской Девы, возвестив всей Европе о начале нового этапа истории 100-летней войны.

29

Примечания

1. Амбелен. Драмы и секреты истории. М, 1993. С. 122. 2. Gesta Henrici V. London, 1850; John Capgrave. Chronicle. London, 1858; Chronicon de Evesham . London, 1863; Thomas Otterbourne. Chronica redum. Oxford, 1732; Walsingam Thomas. Historia Anglicana (1272-1422). London, 1863-64; Thomas of Elmham. Vita Henrici V. Oxford, 1727; Titus Livy. Vita Henrici V. Oxford, 1716; Versus de Henrico V. London, 1858; Annales de Bermundeseia. London, 1866; Enquerrand de Monstrelet . Chronique. London, 1840; John Capgrave. Liber de Henricis. London, 1858; Chronique du religieux. Paris, 1839-52; Juvenal des Ursins. Histoire de Charles VI .. Paris , 1838; Jean le Fevre. Chronique. Paris, 1876-81; Journal d'un bourgeois' Paris,1881. 3. Дельбрюк. История военного искусства в рамках политической истории. СПб., 1996. Т.З, С.293. 4. Амбелен. Драмы и секреты истории. С. 106. 5. Грин В. Безумные короли. Ростов-на-Дону, М., 1997. С. 137. 6. Там же. С. 138. 7. Амбелен. Драмы и секреты истории. С.239. 8. Гриффите Р.А., Томас Р.С. Становление династии Тюдоров. Ростов-на-Дону, 1997. С.48. 9. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. СПб., М., 1997. Кн. 2. С.31. 10. Гриффите Р.А., Томас Р.С. Становление династии Тюдоров. С.48. 11. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн.2. С. 31. 12. Там же. 13. Gesta Henrici V. London, 1850. P. 67; Thomas of Elmham. Vita Henrici V. Oxford, 1727. P. 113; Versus de Henrico V. London, 1858. P. 91; Enquerrand de Monstrelet. Chronique. London, 1840 P.59V 14. Niethe F. Die Schlacht bei Azincourt. Berlin, 1906. S. 18; De-Bellevai. Azincourt. Paris, 1865. P. 34; Военная энциклопедия. СПб., 1911. Т. 1. С. 176. 15. Грин В. Безумные короли. С.139. 16. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн. 2. С. 31. 17. Рыжов К. Все монархи мира. Западная Европа. М., 1999. С. 117. 18. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн. 2. С. 31. 19. Снисаренко А.Б. Рыцари удачи. Хроники европейских морей. СПб, 1991. С. 277-279. 20. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн. 2. С. 31. 21. Там же. 22. Военная энциклопедия. С.-Пб., 1911. Т. 1. С. 176. 23. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн. 2. С. 31. 24. Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. СПб., 1996. Т.З. С. 292. 25. Там же. С.293. 26. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн. 2. С. 31. 27. Там же. 28. Дельбрюк Г. История военного искусства. Т.З. С. 292. 29. Там же. 30. Там же. 31. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн.2,С.ЗЗ. 32. Gesta Henrici V. London, 1850. P. 73.

30

33. Военная энциклопедия. СПб., 1911. Т. 1: С. 176. 34.Разин Е. История военного искусства с древнейших времен до первой империалистической войны 1914-1918 гг. М, 1940. Т. 2. С.75. 35; Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн. 2. С. 33. 36. Niethe F. Die Schlacht bei Azinco.urt. Berlin^ 1906. S. 18; De-Bellevai. Azincourt Paris, 1865. P. 35. 37. Tawle CM, The history of Henry V. New York, 1866. P. 217. 38. См'.: Разин Е. История военного искусства. Т. 2. С. 75. 39. Дельбрюк Г. История военного искусства. Т. 3. С. 294. 40. Разин Е. История военного искусства. Т. 2. С. 75. . . 41. Военная энциклопедия. С.-Пб., 1911. Т. 1. С. 176. 42. 4-6 тыс. человек (см. Niethe F. Die Schlacht bei Azincourt Berlin, 1906; Дельбрюк Г. История военного искусства, СПб., 1996), 4-7 тыс. человек (Военная энциклопедия. СПб., 1911), 25 тыс. (Church A.J. Henry V. London, 1889), 50 тыс., в том числе 14 тыс. всадников (Goodwin Thomas. History of the reign of Henry V. London, 1704), 140 тыс. ( Walsingham Thomas. Historia Anglicana (1272-1422), London, 1863-64. Vol 2). 43. Дельбрюк Г. История военного искусства . Т.З. С. 294; Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн. 2. С. 33; Военная энциклопедия. СПб., 1911.. Т. 1. С. 176. 44. Разин Е. История военного искусства. Т. 2. С. 75; Дельбрюк Г. История военного искусства. Т. 3. С. 294. 45. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн. 2. С. 33. 46. Это подтверждает святой Ремигиус, епископ Линкольнский, присутствовавший при сражении (Дельбрюк Г. История военного искусства. Т. 3. С. 294). 47. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн. 2. С. 33. 48. Дельбрюк Г. История военного искусства. Т. 3. С. 29*4. . 49. Так как до 2-х часов дня войска не трогались с места, а на ожидание, пока подсохнет земля, ушло часа 3 (см. Военная энциклопедия. СПб., 1911. Т. 1. С. 176.), то можно сделать вывод, что построение завершилось около 11 часов угра. 50. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн.2. С.33. 51. Там же. 52. Дельбрюк Г. История военного искусства . Т.З С. 294. 53. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн.2. С.ЗЗ. 54. Дельбрюк Г. История1 военного искусства . Т.З С. 295. 55. English Longbowman 1330-1515. Warrior Series. Osprey, 1995. P. 81. 56. Ibidem. P.24. 57 «Каждый лучник носил с собой связку из 24-30 стрел (пук). Остальные перевозились в обозе». ( Ibidem. P.27). 58. «Арбалет имел дальность полета тяжелой стрелы до 400 м; на 20 м его стрела пробивала рыцарские доспехи». (Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн. 1. С. 703) 59. «Во время битвы никто не стремился стрелять по щелям в доспехах. Основной задачей лучника было поддерживать определенный темп стрельбы (10-12 выстрелов в минуту), целясь на определенную дистанцию. (English Longbowman 1330-1515. Warrior Series. P. 81). 60. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн. 2. С. 33. 61. «Боевой лук того времени представлял собой деревянное изделие длиной 1,7 - 1,9 м. (это зависело от роста стрелка) так называемого D-образного сечения». (English Longbowman 1330-1515. Warrior Series. P. 80). 62. «Дальность прямого выстрела из лука <....> - околр 30 метров» (Ibidem. Р.24).

31

63. «Havoc!» (разрушение, разорение, опустошение, грабёж) - сигнал к разграблению и взятию заложников для выкупа. 64. «Хотя существовало много разновидностей и наконечников, в военных действиях использовались в основном два: широкий с отогнутыми усами (broadhead) и узкий, иглообразный (bodkin). Бррдхед использовался для стрельбы по малозащищенным пехотинцам и по лошадям. Бодкин имел трёхгранное иглообразное остриё и использовался для поражения тяжеловооруженных солдат, в том числе и на больших расстояниях». (English Longbowman 1330-1515. Warrior Series. P. 84). 65. Ibidem. P. 108. 66. Walsingham T. Historia Anglicana (1272-1422). London, 1863-64. Vol 2. P. 311. 67. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн. 2. С. 33. 68. Баклер - небольшой круглый щит, который использовался только в рукопашных схватках, а при стрельбе из лука привешивался к эфесу меча. (Зелделер. История военного искусства средних веков. СПб., 1843. С. 311). 69. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн. Кн. 2. С. 33. 70. Военная энциклопедия. С.-Пб., 1911. Т. 1. С. 176.), 71. Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история-войн. Кн. 2. С. 33. 72. Keen М. Chivalry. New Haven - London, 1990. P. 222. 73. Niethe F. Die Schlacht bei Azincourt. Berlin, 1906, S. 47. 74. Этот боевой клич происходит от знаменитого английского креста св. Георгия, впервые появившегося при Эдуарде I в качестве опознавательного, знака английской армии. «Кресты пришивались на верхнюю одежду либо были нарисованы на'доспехах. Согласно действовавшим законам, смертная казнь ждала любого вражеского бойца, пойманного носящим Крест. По указу Генриха V убийство одним англичанином другого англичанина во время войны не считалось преступлением, если последний не имел Креста на одежде или доспехе.». (English Longbowman 1330-1515. Warrior Series. P. 98). 75. Харботл Т. Битвы мировой истории., М, 1993. 76. Дед герцога Антуана Брабантского, король Франции Иоанн основал в память легендарного короля Артура «Орден звезды», статус которого гласил, что его члены «никогда во время боя ... не отступят больше, чем приблизительно по их оценке, на 4 arpents, но лучше умрут»' (Дельбрюк Г. История военного искусства. Т. 3. С. 297). 77. Дельбрюк Г. История военного искусства. Т. 3. С. 295. 78. 5 тыс. убитыми и 1 тыс. пленными (Niethe F. Die Schlacht bei Azincourt. Berlin, 1906. S. 31); 1,5 тыс. рыцарей, в том числе 12 представителей высшей знати и 4,5 тыс. пехотинцев убитыми и пленными (Харботл Т. Битвы~мировой истории., М, 1993. С. 43; Басовская Н.И. Столетняя война U37-1453 гг., М., 1985. С. 235); 7 тыс. убитыми (Грин В. Безумные короли. С. 139), 8 тыс. убитыми и 2 тыс. пленными (Towle С. М. The history of Henry V. N-Y., 1866. P. 281), 10 тыс. убитыми (Лесны И. О недугах сильных мира сего. Ростов-на-Дону, 1998, С. 146). 79. Walsingham T. Historia Anglicana (1272-1422), London, 1863-64. Vol 2. P. 313. 80. Ibidem, p.313 81. Погибло 100 лучников и 13 тяжеловооруженных всадников (Niethe F. Die Schlacht bei Azincourt. Berlin, 1906. S. 30), 400 лучников погибло (Towle CM. The history of Henry V. N-Y., 1866. P. 282). 82. Walsingham T. Historia Anglicana (1272-1422), London, 1863-64. Vol. 2. P. 313. 83. Дельбрюк Г. История военного искусства. т.З. С. 296. 84. Там же. 85. Райцес В.И. Жанна д'Арк. Л., 1982. С. 9.

Текст сверен по изданию: Вестник Всеобщей истории. Межвузовский сборник. Выпуск IV. /Под ред. В.В. Носкова, СПб, 2000. С. 6-31.

КОРОЛЬ ОЦЕНИЛ ЛУК ПРОТИВНИКА

В 1282— 1284 годах, усмиряя валлийцев (уэльсцев), король Англии Эдуард I высоко оценил длинный лук противника. Он распорядился принять его на вооружение своей пехоты. Применение длинного лука возымело ошеломляющий эффект в битве при Креси (1346 г.), когда 9 тысяч англичан разгромили 30 тысяч французов.

Кистень — короткая палка, к одному концу которой привязана на ремне металлическая тяжесть вроде гири. К другому концу прикреплена петля для надевания оружия на кисть.

Ок-мейдан означает «площадь стрел».

Нумидийцы — в древности жители Северной Африки.

Парфяне — жители Парфянского царства, находившегося южнее и юго-восточнее Каспийского моря.

Скифы — древние жители Северного Причерноморья.

КОРОЛЬ ОЦЕНИЛ ЛУК ПРОТИВНИКА

В 1282—1284 годах, усмиряя валлийцев (уэльсцев), король Англии Эдуард I высоко оценил длинный лук противника. Он распорядился принять его на вооружение своей пехоты. Применение длинного лука возымело ошеломляющий эффект в битве при Креси (1346 г.), когда 9 тысяч англичан разгромили 30 тысяч французов.

ЯПОНСКИЕРЕКОРДЫ

Японские лучники отличались не только меткостью, но также скорострельностью и выносливостью. Известно, что в 1686 году не-кто Вада Дайхати послал 8133 стрелы из одного конца тренировочного зала в другой за 24 часа непрерывной стрельбы, с за ката до заката. Расстояние от лука до мишени составляло около 117 метров, а скорострельность — в среднем 5 стрел в минуту. Однако в 1852 году этот рекорд был побит. Цурута Масатоки в том же самом зале за 20 часов непрерывной стрельбы выпустил 10 050 стрел, из которых 5383 попали в центр мишени, а средняя скорострельность составила 9 стрел в минуту.

Еще в очень далекие времена люди научились пускать небольшие дротики с помощью лука — гибкой палки, согнутой в дугу и стянутой по концам струной. Лук был очень важным изобретением: он увеличил дальность удара. Дротики для метания из лука стали делать еще меньше и тоньше. Так появились стрелы.

Было время, когда первобытные люди жили в пещерах. При свете костров они иногда делали на стенах разные рисунки. Эти рисунки очень любопытны. На одном из таких рисунков в пещере Сальтадора в Испании изображен охотник, стреляющий из лука дротиком. Лук большой, в рост человека. Левой рукой охотник держит лук и три дротика, правой — натягивает тетиву.

Этому рисунку около 25 тысяч лет. Значит, лук — очень древнее изобретение.

Первоначально копья, дротики, луки и стрелы применялись для охоты на зверей. Но потом ими стали пользоваться и как боевым, военным оружием.

Боевое применение луков показано на другом первобытном рисунке — в пещере Марелла-ла-Велла, тоже в Испании. На этом рисунке изображена битва между двумя отрядами охотников. В одном отряде — четыре человека, в другом — три. Они пускают друг в друга стрелы из луков.

Это, вероятно, самая древняя картина боя. Она нарисована около 20 тысяч лет назад.

На древних ассирийских и вавилонских памятниках, найденных при раскопках по берегам Тигра около иракского города Мосул, и на старинных постройках египтян также встречаются изображения охотников и воинов, вооруженных луками и поражающих стрелами врагов или диких зверей.

Древнейшие письмена упоминают о луке и стрелах. История указывает на мидян, персов, индийцев и скифов как на искусных стрельцов из лука.

Так как древнейшая человеческая культура возникла и сосредоточивалась на Востоке, то можно полагать, что и лук был происхождения восточного и оттуда попал в Европу. Существует и другое предположение — что лук мог быть изобретен разными народами в различные времена.

Стрелы улучшались так же, как и копья. Сначала наконечники для них делались из камня, потом из меди, бронзы, а еще позже — из железа и стали. Совершенствовались и луки.

Древние греки додумались применять для изготовления луков тонкие рога антилоп длиной до 70 сантиметров. Два таких рога толстыми концами вставлялись в короткую железную трубку. Тонкие концы стягивались струной. Получался красивый, очень упругий лук. Он стоил дорого. Такие луки могли иметь только богатые воины.

Древние персы, египтяне, греки, римляне в составе своих войск обязательно имели и стрелков из лука — лучников.

Как видим, идея лука проста и гениальна. Лук представляет собой палку, удерживаемую в слегка согнутом положении веревкой (тетивой). Устройство и форма луков показаны на рисунках. Наиболее распространенные образцы луков были первых двух типов, то есть с прямыми или же выгнутыми наружу концами, так называемыми рогами.

Главные части лука — древко и тетива. Древко является пружиной, тетива — струной. Части древка (см. рис. на с. 25): средняя — кибить, середина — рукоять, или рукометь, концы — рога, толстая часть рогов — подзоры, тонкая — мадианы, вставки против мадиан — кости, или пороги (они были из кости или рога, на них лежала тетива). Чтобы тетива хорошо держалась на месте и не протирала деревянные концы рогов, на них укрепляли накладки из рога или кости. Сторона лука, обращенная к тетиве, называется «живот», противоположная ей сторона называется «хребет».

Для лука нужен подходящий материал. Каждый народ вырабатывал образец лука и стрел в зависимости от имевшихся у него материалов и своего технического развития. Если древко цельное (из одного куска древесины), тогда лук называется простым. Такие луки были у африканцев, полинезийцев, американских туземцев, а в Европе — у англичан. Так как простой лук с течением времени терял свою упругость, слабел, то стали делать составной лук, древко которого составляли из двух кусков древесины разных пород. Составные луки, будучи даже меньших размеров, чем простые, оказались более мощными и долговечными. Позже был создан еще более сильный и живучий сложный составной лук — из нескольких частей дерева, рога и сухожилий. Затем появился стальной лук и, наконец, — составной стальной лук: кибить и рога такого лука — отдельные части, свинченные вместе.

Тетиву делали из крепкой пеньковой или шелковой веревки, из жил животных, скрученных кишок или же из скрученного сыромятного ремня. Один конец тетивы привязывали к луку наглухо, другой надевали петлей, чтобы можно было снять, когда держали лук в ненапряженном состоянии. Лук с натянутой тетивой называется оснащенным.

Древнерусский и скифский боевые луки были сложные составные. Охотничьи русские луки были преимущественно простые. Сложные составные луки имелись у монголов, китайцев и в Древнем Египте. На рисунке показан составной лук, найденный в гробнице египетского фараона Рамзеса II, царствовавшего с 1348 по 1281 год до нашей эры.

Лук Рамзеса сделан из дерева, рога и сухожилий. Все это указывает на то, что тогда существовали правильные расчеты конструкции лука. Часть сухожилий истлела от времени и превратилась в пыль; на деревянных частях сохранились следы позолоты. Лук был длиной 1025 миллиметров. Вероятно, это был наилучший боевой лук того времени.

Историки полагают, что составные луки существовали за 2 тысячи лет до нашей эры.

На рисунке показаны разрезы более нового турецкого сложного составного лука. Насколько велика была упругость хороших луков, показывает рисунок, на котором изображены неоснащенный лук (он выгибается в обратную сторону), оснащенный и в состоянии самого сильного напряжения при пускании стрелы.

Некоторые северные народы нашей страны еще недавно имели составные луки из двух пластин древесины разных пород, скрепленных жилами и бечевками. Японцы делали лук из китового уса и бамбука. Материалом для русских луков служила древесина рябины, можжевельника, ясеня, вяза, тиса, иногда и других пород деревьев. Боевые луки были длиной до 113—213 сантиметров, охотничьи — около 122—152 сантиметров. Сибирский мощный лук имел длину 183 сантиметра.

Стрела должна быть легкой, крепкой и хорошо уравновешенной. Она состояла из копьеца и древка; копьецо называлось также железцом, иногда — наконечником. Его изготовляли первоначально из кремня, осколков лавы и кости, потом — из меди и бронзы, наконец — из железа. На тыльном срезе древка делали полукруглое углубление, которое называется ушком и служит для упирания тетивы. Чтобы ушко не раскололось от удара тетивы, древко в этом месте обматывали жилкой или крепкой ниткой. Для поддержания равновесия стрелы при полете хвост древка оперяли перьями с двух, трех или четырех сторон. Это называлось перьём. Для этой цели служили перья орла и других крупных птиц, причем перо раскалывали пополам продольно. Стрелы, предназначенные для стрельбы на небольшие дистанции, не имели оперения.

Древко стрелы изготовляли из яблони, кедра, кипариса и прочих крепких и легких пород деревьев, а также из разных тростников. Древко дорогих стрел было составное. Такие составные стрелы назывались калеными. Составное древко склеено продольно из четырех брусочков, из которых каждый занимал четверть круга в поперечном разрезе стрелы. Составные стрелы были хорошо защищены от искривлений при продолжительном хранении, когда они неоднократно то отсыревают, то высыхают. Наилучший бой дают совершенно прямые стрелы.

Копьецо для стрел делали различной формы; наиболее распространенным было плоское копьецо с трубкой для насаживания на древко стрелы. Иногда плоское копьецо имело острый тонкий хвост в виде гвоздя, который вбивали в центр древка стрелы, затем древко в этом месте скрепляли прочной обмоткой. Стрелы с копьецом треугольного и четырехугольного сечения имели малое распространение, впоследствии по их образцу были устроены копьеца для арбалетных стрел, которые хорошо пробивали рыцарские доспехи. Весьма редко применяли копьецо в виде долота или двурогой вилки, еще реже делали копьецо с заусеницами, такое копьецо застревало в ране, его применяли против опасных хищников или для стрельбы по рыбе; в последнем случае использовали стрелу на привязи, чтобы можно было притянуть к себе добычу. Для охоты на белок и других мелких зверей служила стрела, имевшая вместо копьеца шарик — такая стрела убивала зверя не портя шкурку.

Нередко стрела с подожженным пучком прикрепленной к ней просмоленной пакли служила зажигательным снарядом при осаде укрепленных пунктов, а стрела с навернутой на нее бумажкой или берестой применялась для перебрасывания записок.

Длина стрел находилась в зависимости от величины размаха натянутого лука и была от 75 сантиметров «до семи четвертей аршина» (125 сантиметров). При натянутом луке копьецо стрелы должно находиться сбоку лука (возле рукомети), поэтому если стрела коротковата, тогда нельзя натянуть лук на полную его мощность. Толщина стрел была от 10 до 14 миллиметров, вес — от 50 до 80 граммов. Вместо оперения боевых стрел иногда применяли гребешки из тонкой кожи, исполнявшие роль стабилизаторов.

Древние стрельцы использовали яд для боевых стрел. Яд составляли из гниющей змеи, жабы и разлагающейся человеческой крови. Царапина от стрелы, смазанной таким ядом, была смертельна. Применяли для стрел и растительный яд. Отравленные стрелы представляли собой немалую опасность и для носителя этих стрел. Такие стрелы необходимо было смазывать ядом незадолго до употребления в дело, укладывать их отдельно от прочих стрел, обращаться с ними крайне осторожно. Для хранения яда трудно было устроить надежную посуду. Кроме того, противник, против которого использовали яд, тоже мог применять подобное средство. Учитывая все это, предпочитали не пользоваться ядом.

В зависимости от своей величины и формы стрелы носили разные названия. Прежние русские названия таковы: просто стрелы, перёные стрелы, охотничьи стрелы, северен, срезни, тамарки и другие.

Русские луки разных образцов имели такие названия: московские, сибирские, ядринские, крымские, бухарские, черкасские, машетцкие (персидские), турские (турецкие) и другие.

Чехол для лука назывался лубье, налучное вместилище или налуч. Чехол для стрел — тул, втул или колчан. Лук носили у левого бока, колчан — у правого. Налуч и колчан надевали на специальный или сабельный пояс; такое соединение налуча с колчаном называлось саадак, или сагадак, у казаков — сагайдак. Бывали колчаны увеличенного размера с отделением снаружи для помещения плети, кистеня и других мелких и нужных в походе предметов (нож, шило и т. п.). В походе, когда не было вблизи опасности, для сбережения стрел от сырости и взаимного трения в колчане на весь колчан надевали кожаный чехол, который имел круглый верх (круг), завязывался внизу колчана и назывался тохтуй. Лук в таких случаях возили неоснащенный, тщательно сохраняя тетиву от сырости. Неоснащенный лук лучше сохранял свою упругость. При домашнем хранении саадак закрывали специальным покровцом.

Налуч, колчан и тохтуй изготовляли из разной кожи, нередко из цветного сафьяна, а при богатой отделке обтягивали снаружи атласом, бархатом, парчой, украшали шитьем и дорогими камнями.

О скорострельности, меткости и силе луков имеются довольно точные сведения. Древнегреческая боевая стрельба из луков производилась на дистанции до 215 метров, или 300 шагов, хотя предельная дальность полета стрел достигала 500 метров. Известен, например, рекорд грека Анаксагора, метавшего стрелы из лука на 521,7 метра. Это было в IV столетии до нашей эры и относилось, вероятно, к дальнобойному луку.

Известный завоеватель Азии Чингисхан (1155—1227 гг.) требовал, чтобы каждый его воин, стреляя из лука на 50 аршин (30,5 м) с коня стоя, всегда попадал в мишень диаметром 1 аршин (71 см). Такой стрелец, спешившись, мог поражать противника на 100 аршин (71 м) и дальше. Для рядового воина это считалось достаточным.

По сведениям английских историков, лучники средних веков при стрельбе на скорость и поражение выпускали от 8 до 10, иногда 12 стрел в минуту, всеми попадая в цель на 100 ярдов (91,4 м). Отличный стрелок из лука английский король Генрих VIII (1509— 1547гг.), поощряя искусство стрельбы, запретил лучникам, достигшим 24 лет, то есть полной силы, стрельбу на дистанции ближе 140 ярдов (128 м), это для простой (неоперенной) стрелы, а для оперенной стрелы — не ближе 220 ярдов (201 м). Генрих VIII попадал из лука в яблоко мишени с 240 ярдов (219,3 м).

Предельные дальности полета стрел у английских лучников получались от 400 до 600 ярдов (548,4 м), в зависимости от силы и натренированности стрельца, от качества лука и стрелы.

В новое время самыми сильными и долговечными считались сложно-составные турецкие луки. В память дальней стрелы на Окмейдане возле Константинополя (современный Стамбул) были поставлены колонны Тоз-Копорана. Рекорд стрельбы тогда показал турок Искандер Тоз-Копоран: его стрела пролетела 1281,5 шага (909 м). Одна из улиц Стамбула названа в честь Тоз-Копорана.

Секретарь турецкого посольства в Англии Махмудэффенди в 1793 году стрелял из лука близ Лондона на 415 ярдов (379,3 м), это была стрельба против ветра. По ветру он стрелял на 482 ярда (440,5 м). Махмудэффенди пользовался сложно-составным турецким луком и рассказывал, что его повелитель, султан, стреляет из лука на 500 ярдов (457 м). По словам рассказчика, стрельба султана была лучшим образцом этого искусства у современных турок.

Пробивная сила стрел хороших луков была такова, что на самых больших расстояниях стрелы вонзались в дерево, а на 300 шагов пробивали дюймовую (2,5 см) дубовую доску.

Еще недавно (в конце XVIII — начале XIX столетия) американские индейцы били из луков бизонов, а наши сибиряки в конце XIX столетия били из лука оленей, лосей, медведей. Индийцы охотились с луком на тигров.

Увеличения дальности стрельбы из лука достигали таким же путем, как при метании копья, то есть увеличивая движение стрельца в направлении метания стрелы. При стрельбе с боевых колесниц дальность увеличивалась до 20 процентов. Еще значительнее она увеличивалась у всадников. Искусство стрельбы из лука на скаку с коня известно было давно у нумидийцев, парфян, скифов, монголов и других народов. При стрельбе с коня на скаку дальность полета стрелы увеличивается на 30—40 процентов сравнительно со стрельбой стоя на месте.

Из луков стреляли и по подвижным целям. Охотники поражали крупных птиц влёт. Применяя лук для охоты на птиц, пользовались иногда вместо стрел круглыми камнями и глиняными пулями. При этом была необходима двойная тетива с кожаной площадкой на середине, в которую захватывали пальцами пулю. Такой снаряд пригоден для небольших расстояний. Подобные приспособления использовались среди кочевых племен в глубине Азии, в Индии, у татар и башкир на реке Урал.

Из европейских луков наиболее простым и очень сильным считался английский лук (рис. на с. 21), сдеданный из одного куска древесины клена или тиса (красное дерево). Длина лука — около 2 метров. Тетива была пеньковая, изредка — шелковая. Длина стрел — около метра.

Все же английский простой лук, изготовленный из одного куска дерева, был хуже азиатского сложно-составного лука, сделанного из полос дерева, рога, сухожилий и отличавшегося большой силой, живучестью, меньшими размерами и весом, более короткими облегченными стрелами. Поэтому лучник мог носить при себе больше таких стрел. Азиатский лук был вполне удобен и для всадника.

Для изготовления азиатского лука требовался более искусный мастер. Нужно было слои рога, вареных жил и дерева прочно склеить под сильным прессом, после чего отделанный вчерне лук подвергали специальной просушке в течение нескольких лет. Впоследствии окончательно отделанный лук для защиты от сырости обтягивали тонкой кожей, пергаментом или берестой, проклеивая все наилучшим клеем и покрывая лук прочным прозрачным лаком. Тетиву делали из жил (струн) или крепкой бечевки и обматывали шелком.

Для метания стрел лук брали в левую руку за середину или рукометь пальцами в обхват. Стрелу ставили поверх пальцев левой руки, ушком упирали в тетиву, захватив пальцами правой руки. Натягивали лук, доводя правую руку с ушком стрелы до правого соска груди или, если держали лук выше, за ухо; одновременно левую руку удаляли от себя в направлении цели. Стрела должна быть такой длины, чтобы передняя часть ее, при натянутом луке, не сходила с древка лука. Для удобства держания стрелы правой рукой древко стрелы возле ушка было обмотано крепкой просмоленной ниткой. Для предохранения кисти и большого пальца левой руки от удара тетивы на него надевали кожаное кольцо или широкий металлический перстень, иногда с большим щитиком сверху. На запястье надевали кожаный напульсник со щитиком.

Стрельба из сильных и тугих, то есть дальнобойных, луков требовала от лучника большой силы рук, хорошего глазомера, ловкости и постоянной практики. Потому хороших лучников было немного, их искусство ценили высоко. Рядовой лук, которым было вооружено большинство воинов, являлся эффективным оружием на расстоянии до 200 шагов (142 м) и был очень популярен как военное и охотничье стрелковое оружие.

К концу своего пребывания на вооружении луки французской, германской и нормандской пехоты были длиной от 122 до 152 сантиметров, изготовлялись преимущественно из древесины тиса и имели простую конструкцию. Подобные луки были и в других европейских государствах. Стрелы применяли неоперенные, оперенные и с кожаными гребешками, заменявшими оперение.

Хорошие качества лука были общеизвестны: дешевизна при простейшем его устройстве; возможность во многих случаях изготовить лук подручными средствами; долговечность, особенно сложных луков; легкий вес оружия; бесшумность стрельбы; дешевизна стрельбы, потому что стрелы могли быть самодельные, а при стрельбе в цель стрелы не скоро приходили в негодность — это способствовало развитию стрелкового искусства. Поэтому неудивительно, что лук долго служил параллельно с более совершенным метательным оружием — арбалетом и успешно соперничал с огнестрельным оружием в течение нескольких столетий, уступив место последнему лишь тогда, когда ружье смогло дать не менее действенный и недорогой выстрел, то есть стало доступным для вооружения массы войск.

Покровителем стрельцов из луков и арбалетов у западных христиан считался святой Себастьян.

С распространением огнестрельного оружия во французских войсках лук был запрещен в 1527 году. В английских войсках лук состоял на вооружении по 1627 год. В армии России лук был отменен Петром I в конце XVII столетия, но у казаков и в ополчении лук продолжал служить наряду с огнестрельным оружием. В 1813 году в сражении под Лейпцигом башкирская конница русской армии была вооружена луками.

Еще в начале XX столетия лук как охотничье оружие использовался в некоторых глухих местах Старого и Нового Света.

В настоящее время стрельба из лука как спорт существует во многих странах.