Природа символа. Проблема градации

Очерк этот без всяких сомнений может быть рас­смотрен как беглая зарисовка бездонных и колорит­нейших перспектив. По отношению к самому символу, во всей необходимой конкретности его жизненных про­явлений, он находится в таком же положении, как карта Швейцарии по отношению к самой Швейцарии, если воспользоваться спенсеровским сравнением. Нам, поэтому, остается утешить себя «апологией» карты, не-шуточностью ее и—в ряде случаев—незаменимостью.

В остальном анализ природы символа может быть завершен нами в следующих обобщениях, · которые должны иметь не только методологическое, но. и. специ­ально-практическое значение.

175

1. Символ всегда диалектичен. Логика его—логика противоречия, и мыслим он, стало быть, как конкрет­ный органический синтез изменчивости и постоянства, формы и содержания, тождественного и различного, одного и многого, подвижности и покоя, конечного и бесконечного. Указанные оппозиции суть ракурсы ι природы символа, открывающие ее с различных сторон. Но как бы мы ни подходили к символу, как бы ни раз­личались меж собой «специальные» методы его рас­смотрения, все они рисуют нам собственно одно и то же, распадающееся в проекции «специальностей» на множество характеристик и тем не менее сохраняющее свое единство в этом множестве. Можно заняться гно­сеологическими проблемами символа или особенностя­ми его феноменологии, и можно углубиться в него с позиций эстетики или, скажем, математики; правиль­ность путей, несмотря на их видимое расхождение, обес­печивает встречу в центральном пункте, ибо символ— не плоскость, где расхождение имеет стабильный и окончательный смысл, а пространственная фигура, или контрапункт, темы которого уносятся в разные стороны, расширяя звуковое пространство и как бы нарушая единство мелоса, и внезапно стремятся друг к другу, искривляя траекторию путей, дабы, слившись на мгновение в гармонической вертикали, вновь разлететь­ся в легконогом «capriccio» фантазии, слагающей фугу. При этом слышна в отдельности каждая тема, невычленимая из целого; для музыканта-исполнителя это—очевиднейший факт, ставящий его перед трудностя­ми так называемого «голосоведения». Что такое «голосо­ведение»? Что оно есть технический термин, с этим согласны все. Есть ли оно вместе с тем и нечто боль­шее, нетождественное себе, направленное к другому, указующее на другое? Не есть ли оно эмблема не только музыкального ex professo, но и иного смысла:· некий намек, кивок, символ? Разумеется, формалист тотчас же отметит необязательность такого подхода;

ведь этический «имплицит» его собственного подхода (причем, говорить следует именно об этике, ибо логи­чески «имплицит» этот никак не эксплицируем и, стало быть, неформализуем) зиждется на благополучии прин­ципа «хата с краю», что значит: «хата» эта равна себе

176

лишена «окон и дверей», как лейбницева монада («предустановленная гармония», , положенная Лейбни­цем в основание своего монадизма, при этом, конечно же, устраняется за «необязательностью» · и «неформа­лизуемостью» своей).. Этический пафос диалектики ν иной: «тат твам ази»—«то есть ты»—лежит в ее осно­вании. Диалектика ищет связи, единства, братства; не отрицая за каждым атомом его технический и самодо­статочный смысл, она в то же время рассматривает его в связи со всеми остальными, так что в самой этой связи свершается прокол атома, образующий, так ска­зать, протонную систему, вокруг которой носятся элек­троны, как пустые объемы и продукты распада. Форма­лизм занят явлениями распада, или, физически выра­жаясь, зарядами отрицательного электричества; дна--лектика обращена к протонному очагу атома, таящего огромные ресурсы тепла и энергии; не пустые скачки электронов интересуют ее, , но соотношение и связь этих скачков с протонным центром. Вернемся к «голо­соведению». Диалектически нам явлен здесь некий центр, музыкальная проекция которого и рождает эмблему, имеющую строго технический и профессио­нальный смысл для «специалиста». Диалектика—не специальность; она — специальность специальностей, ибо интересуют ее не технические проблемы специаль­ностей, а проблема смысла их и оправдания с познава­тельной точки зрения (не узко прагматической). И вот, диалектик, обозревая ряд специальностей, видит и в них разительное проявление единства, тщательно за­маскированного в различного рода эмблемах, ошибоч­но принимаемых за суть. Ошибка эта приводит к так называемому номинализму, или воцарению «словесных идолов», занавешивающих подлинное существо проб­лемы. Первейшая обязанность диалектика—в устране­нии этих шор; «сумерки идолов или как философствуют молотом»—так может быть сформулирована начальная процедура очищения ситуации. Ибо только мумифици-розанные формы мешают нам узревать за так называе­мыми «техническими терминами» реальный смысл эмблем; проблема «голосоведения» реальна не только для музыканта; на нее натыкаются и гносеолог, и хи­мик, и математик, давая ей всякий раз соответствую-

177 12—359

щие наименования и сводя ее, как правило, к этим наи­менованиям.Но суть не в наименовании; знание не сво­дится к терминологии; сведенное, оно распадается на ряд специальных дисциплин, очерченных строгими гра­ницами, вся строгость которых котируется фонетиче­ским гипнозом условных словечек. «Когда... известный физик Роберт Оппенгеймер, выступая на собрании Американской психологической ассоциации, сказал, что науке известна физическая теория поля, но с термином «психологическое поле» он никакой идеи соединить не может, в зале раздались смех и аплодисменты. Касаясь аналогий в науке, Оппенгеймер сказал: «То, что сде­лали псевдоньютонианцы с социологией,—просто сме­хотворно. Это же относится к объяснению психических явлений в механических понятиях. Когда я слышу, как слово «поле» употребляется и в физике, и в психоло­гии, я испытываю нервозность, которую полностью объ­яснить не могу»'. Здесь следует заметить: апелляция к нервозности—довольно неубедительный аргумент, -ко­торому не помогут даже «смех и аплодисменты». Она есть просто отказ от внятного понимания сути вопроса, и только непониманием полностью объяснима нервоз­ность, удостоивающаяся аплодисментов. Разумеется, аналогии, которые имеет в виду Оппенгеймер, далеко не всегда оправданы; в данном случае психологи на­ткнулись на феномен, поразительно схожий по струк­туре с понятием физического «поля»; это реальное событие вызвало ответную реакцию номинализма с егз акустическими аргументами: «когда я слышу... я испы­тываю нервозность». Но если физик испытывает нервоз­ность, слыша термин «психическое поле», то какие же потрясения придется выдержать бедному землепашцу, услышавшему термин «физическое поле»! Следовало бы понять, что суть вовсе же не в условном термине «поле», а в тех -реальных явлениях, которые термин этот обозначает, и что сводить реальность к термину— нелепо, настолько же нелепо, как, глядя на свое зер­кальное отражение, водить расческой по зеркалу, тщет­но тщась причесаться. И подобно тому, как «не вы яв­ляетесь отражением, а отражение есть вы» (как гла­сит древняя восточная притча), так и не реальность является термином, а термин есть реальность, т. е. не 178

реальность терминологична, а термин реален; номи­нальный, он присваивает себе всю реальность. Суть' номинализма—не в отрицании реальности вообще, а в отрицании ее помимо и вне себя, где она есть пусто-

звучие.