4.3. Художественные ошибки. Художественные ошибки при выборе критерия совершенства:

1. Отождествление художественного предмета с красотой.

Художественный предмет не нужно отождествлять с красотой! Создать художественное, а не красивость – вот задача художника. Внутреннее является той мерой, которая приводит к художественности.

2. Отождествление художественного совершенства с яркой изобразительностью или живописностью.

Художественное совершенство не следует отождествлять с яркой изобразительностью или живописностью. Художественное может быть лишено и яркости, и живописности, и живости, и, наоборот, яркое, живое, живописное произведение может оказаться совсем не художественным.

4.4. О художественном предмете.

Верное понимание искусства ведет человека к художественному предмету. Оно, понимание, служит воплощению замысла в точной эстетической материи, чтобы человек воспринял художественный предмет через материю и образы. В предмете содержится первый источник художественного образа.

Что такое художественный предмет? Как его воспринять?

Чтобы это понять, уразуметь и верно ответить на этот вопрос, прежде всего необходима воля к предмету. Человек, лишенный этой воли, не только не найдет его сам, но и совсем не поймет, о чем здесь пойдет речь. А для того, чтобы воля эта проснулась, достаточно установить, что

художественный предмет есть главное в искусстве.

Он есть основное, духовное содержание искуства, которое воображается, то есть облекается в образы /как иконы-образа в ризу/ и воплощается, то есть находит для себя плоть эстетической материи.

Предмет есть то таинственное сказуемое, которому должна принадлежать вся власть при творческом выборе материи. Предмет – это источник органически-символического единства произведения, то есть он становится духовным солнцем, излучающем себя в эти образы и в эту материю и излучающимся через них во все новые и новые человеческие души.

Нам всем надо научиться находить художественный предмет, «требовать» это от себя, от художника и от всего произведения искусства в целом. Надо не успокаиваться, пока не найдешь его, помогать в поиске друг другу, требовать этого от третьих лиц.

В каждом произведении искусства надо искать и находить тот главный помысл, тот художественный заряд, то драгоценное и священное творческое ядро, ради которого стоило комбинировать эти массы, плоскости, краски, слова, звуки, жесты. Ибо все, что изображает настоящий художник, служит для того, чтобы высказать, выразить этот главный помысл. Нельзя быть искусству без него, как человеку без души, как природе без солнца, как миру без Бога.

Итак, искусство есть глубже всего – это культ тайны искренний, целомудренный, непритязательный.

Где нет этого сосредоточенного вынашивания тайны, где нет художественного тайновидения, там нет и настоящего искусства, там или совсем нет творческого замысла, или же он подменяется рассудочными выдумками и произвольными построениями.

Истинный художник – жрец мировой тайны, посылаемый им в глубину сердечного созерцания. Он внемлет этой тайне во всем: и в «дольней лозы прозябенье», и в «подводном ходе гад морских», и в «песне девы за холмом», и в «крике сельских пастухов», и в «бездне мрачной на краю», и в «аварийном урагане и в дуновении чумы».

Если художник желает, чтобы зрители поняли до конца его собственные творения, не останавливаясь на материи и образах, а проникая в заветный замысел и вникая в художественное совершенство целого, то он сам должен также воспринимать все явления природы внутреннего мира, вникая в их сокровенную сущность: и ночь, и звезды, и сумерки, и море, и цветы, и горы, и человеческую страсть, и комнатный интерьер, и кружащуюся в солнечном луче золотинку, и великое творческое событие… Его духовное чувствилище должно иметь зоркий глаз и чуткое ухо, чтобы постигать его главное и существенное, как бы его собственный, предметный помысл о себе самом – то зерно священное, что заложено в нем от века, то дуновение уст Божиих, коим она животворится.

Художник должен обращаться к каждой вещи как бы со сказочным заклятьем Ивана Царевича: «Избушка, избушка, стань ко мне передом, а к лесу задом». Так, чтобы повертывалась избушка дверью передом. Художник должен взывать ко всякой вещи тайным, властномолчаливым зовом: «Открой мне душу свою, покажи мне лице свое, дабы мне верно увидеть Божию идею, в тебе скрытую». Ибо в каждой вещи есть сокровенное, тихое пение, пение о ее собственном, священном естестве, о том, что она есть пред лицом Божиим.

Художник есть очевидец мировых тайн и духовных обстояний, ибо есть «некий час в ночи всемирного молчания, и в оный час живая колесница мироздания катится в святилище небес». Это видение художник получает в созерцающей медитации, то есть в сосредоточенном и всецелостном погружении души, развертывающейся в обстоянии мира. В этой медитации художник художественно отождествляет самой сутью мир с его предметным составом с естеством. И в этом отождествлении его иррациональный опыт приобретает медитативные заряды и те духовные содержания, которые становятся в дальнейшем творческом процессе художественным предметом его созданий.

Вступая в чувствилище художника, мировая самосуть дается ему в том обличье, которое соответствует его творческому акту: музыканту – в виде звучащих тем, живописцу – протяженный зрительный облик, драматургу – в виде героических характеров и деяний. Каждому из них она дает некое требовательное бремя, некий содержательный заряд, некое предметное богатство, требующее послушного и ответственного творчества, цельного и точного раскрытия.

Это означает, что художественный предмет, как медитативный помысел художника не есть его произвольная выдумка, этот помысел выступает от Бога или из богозданных недр мирового бытия в качестве субстационного отрывка, или состояния, или видоизменения мировой сущности. Этому помыслу соответствует некое объективное обстояние в Боге, в человеке, в природе. Иногда только в Боге художник помыслит совершенство или благодать, или откровение Неупиваемой Чаши, или пучину милосердия, необуреваемое пристанище, Неопалимую Купину. Иногда это обстояние соответствует и Богу, и человеку – это любовь, милость, прощение; только человеку – молитва, страсть, преступление, совесть, ревность, бессонница; человеку и природе – томление, гроза, тревога, мрак, страдания, одаренность, вознесенность. И в Боге, и в человеке, и в природе – покой, глубина, гармония, чистота.

Все эти предметные обстояния сами по себе не художественны и доступны не только художнику. Они могут быть восприняты актом религиозным, философским, нравственным или познавательным, но когда они воспринимаются художником и входят в глубину, творчески воплощаемую, они получают место в художественном опыте и становятся художественными предметами. Таких обстояний множество, им нет числа и лишь немногие из них имеют названия на человеческом языке.

Философский ум дает наименования, религиозный ум обходится без имени, все вместе они образуют как бы некую, неопределимую сокровищницу, из которой каждый человек почерпает то, что может удержать, воспринять и вместить. Это есть тот звездный мир, у которого музыканты подслушивают, а поэты списывают свои создания, здесь – корень, священный родник искусства. К нему возводил свою поэзию Лермонтов в стихотворении «Ангел», его писал А.К. Толстой: «вечно носились они над землей». У Лермонтова Ангел поет о Боге, о безумности, у Толстого – сочетание слов, звуков, так и носятся от века в умопостигаемом пространстве, у Пушкина сама муза играет, у Фета осеняет вдохновение «светлый ангел шепчет мне неизреченные глаголы...»

Художественным предметом следует называть то духовное содержание, которое художник почерпает из объективной сущности Бога, человека и мира с тем, чтобы облечь его верные образы и воплотить в точной эстетической материи.

По составу содержания художественный предмет объективен; по уверению, облечению и воплощению он субъективен, но раз воображаемый и воплощенный, он как бы входит символически в образы и в материю, насыщает их и объективно присутствует в них, хотя уже иной осубъективленной объективностью. В этом виде он дается для того, чтобы воспроизводящие его артисты, музыканты, певцы и зрители или слушатели извлекли его из этой объективности и, может быть, через ее посредство возносились бы к первоначальному обстоянию, им измеряя, им выполняя и критикуя изображаемый и воплощенный художником художественный предмет.

Вот почему иногда гениальный исполнитель раскрывает произведение лучше, чем композитор. При таком понимании искусства обнаруживается, что художественный предмет есть некое существенное и главное в каждом художественном произведении – и в душе автора, и в объективном создании мироздания.

Эстетический предмет есть то главное сказуемое, которому служат все образы и материя. Он подобен телу, облеченному в свою одежду, или душе, живущей в своем теле, или солнцу, пронизывающему мироздание лучами. Оно центро-стремительно, ведет по радиусам: все исходит по радиусам – центробежно.

В совершенном произведении власть едина, неограниченна и всепроникающа. Оно есть самодержание художественного предмета и служит общей цели. Все ведет к нему, все являет его. От каждого свойства эстетической материи, от каждого образа идет линия радиуса к предметному центру – линия, приобретаемая одухотворенным, символически постигаемым чувствительным восприятием, духом сквозь слух, сквозь зрение. Такое художественное произведение получается тогда, когда душа художника, творя, пребывала в предмете, как в своем главном предмете, выращивая и проверяя им все.

Восприятие зрителя должно пройти тот же самый путь. Художник из глубины к предмету, а зритель от поверхности к образу, к центру.

Художественный предмет есть существенное и главное, объективное в мироздании перед лицом Божиим. Именно там, где он перестает быть предметом искусства, он является существенным обстоянием в плане объективного бытия.

Настоящее искусство не создает призраков и не играет ими, оно утверждает сущее «так есть» или «внемлите, вот что обстоит в недрах бытия».

Духовная рука художника ищет существенного, глубинного коренного, а не типичного, часто встречающегося и наглядно доступного, ищет субъективного и поэтому властно определяющего.

Такому обстоянию надо подлинно приобщиться. И это есть главная задача каждого художника. Вот почему всякий художник хочет великого и успокаивается только тогда, когда в нем слагается уверенность, что он действительно несет и неошибочно дает существенную предметность Бога, мира и человека.