18. Панург как пикарескный персонаж в романе ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль». Развенчание общепринятых верований и представлений.

Второй по своей значительности характер в романе — Панург. Этот веселый авантюрист и остроумный насмешник, занятнейший собеседник и собутыльник, фантазер и хвастун, плут, «знавший шестьдесят три способа добывания денег, из которых самым честным и самым обычным была кража исподтишка», кутила и мот, который «поедал свой хлеб на корню», представляет собой общественный тип, весьма характерный для эпохи первоначального накопления.

(Ярче всего это соединение проявляется в речи Панурга о долгах (кн. III, гл. III), где он доказывает, что мир распался бы, не будь в организме животных, в круге небесных светил и т. п.,— словом, во всей природе,—взаимных обязательств и одолжений. Эта глубокая, хотя и облеченная в шутливую форму мысль служит в истолковании ее Панургом лишь целям реабилитации безделья и мотовства.)

Панург — обыкновенный человек, ничем не похожий на своего друга великана Пантагрюэля. Панург — бродяга, знающий шестьдесят три способа добывания денег. Рабле говорит о нем, что «был он озорник, шулер, кутила, гуляка и жулик».

С первой же встречи Пантагрюэль и Панург клянутся друг другу в вечной дружбе и с этого момента составляют неразлучную пару, отчасти напоминающую Дон Кихота и Санчо. Характер Панурга противоречив. Он может быть жесток (знаменитый эпизод с купцом Индюшонком и его баранами), труслив (во время бури на корабле) и в то же время любезен, остроумен и учтив (в обществе пантагрюэльцев).

Панург представляет собой живое воплощение знаменитого девиза: «Делай, что хочешь!». Он — образец свободного индивидуума, не подчиненного ни человеческому, ни божескому закону. У него нет определенного социального статуса, но герой и не стремится к нему. Он свободен и одновременно парадоксальным образом не свободен.

На протяжении всей третьей книги Панург решает вопрос: жениться или не жениться? И не может его решить, потому что не способен взять на себя ответственность за последствия этого решения. На чужой совет он тоже не может положиться, потому что не верит никому на слово, полагается только на свой жизненный опыт. Свобода оборачивается для Панурга тяжким бременем. И он уже сам не понимает, чего хочет.

Панург – типичный городской житель, порождение улиц ренессансного города. Он не глуп, дерзок, упрям, в нем силен дух авантюризма и озорства, а кроме того, он студент-недоучка и голова его завалена кучей разнообразных знаний. он не лишен какого-то большого обаяния, которым сам зачастую любуется и на которое надеется в критических ситуациях. Но самое главное, что он предчувствует лучшее будущее, в котором такие, как он будут иметь место под солнцем.

Панург нужен не только Пантагрюэлю, но и самому Рабле. Великому писателю нужен его острый язык, его дерзость, его умение выставлять в смешном виде все то, с чем боролись гуманисты.

Начиная с 3й книги звучит призыв к умеренности. Вера в естественную доброту человека и благость природы чувствуется на протяжении всего романа. Рабле считает, что естественные требования и желания человека нормальны если их не насиловать и не неволить (телемиты)., он утверждает доктрину «естественной нравственности» человека, не нуждающийся в религиозном обосновании. Но и вообще понимании мира для религии нет места. Рабле практически исключает религиозную догматику. Всё что связано с католицизмом подергается жестокому осмеянию (сравнивает монахов с обезьянами, насмешка о непорочном зачатии Христа – рождение Гаргантюа). Но и кальвинизм Рабле недолюбливал. Евангелие Рабле приравнивает к античным мифам. Презирая всякое насилие над чеовеком, Рабле высмеивает теорию благородных родов и «благородства по наследству», выводя в своём романе «простых людей», а людей из

высшего общества (исключая сказочных королей) наделяет саркастическими именами (герцог де Шваль, военоначальник Малокосос и т.д.). Даже в описании загробного мира, где побывал Эпистемон, царственны особ Рабле принуждает выполнять самые унизительные работы, тогда как бедняки наслаждаются прелестями загробного существования.

Монах по социальному своему положению, брат Жан принципиально противостоит лицемерным эгоистам, ханжам и обскурантам в сутанах. На память неизбежно приходят «монашество» и «священничество» самого Рабле. Жан — крестьянский сын, на свой лад взыскующий правду, скоро убедился в том, что монастырское существование в корне противоречит здоровым, природным желаниям человека и его предназначению.

Сильный, энергичный брат Жан, не дурак выпить и провести время в обществе женщин, любитель острой, сильной шутки, в то же время величайший альтруист. Всем своим существом воспевая радость бытия, Жан хочет делить ее со всеми — и этим принципиально отличается от Панурга. Жажда справедливости и прямота делают его бойцом и защитником против насилия, а мечта о гармоничной, свободной и веселой жизни рождает в уме этого весьма поверхностно образованного крестьянина идею Те-лемского аббатства, обители счастья для достойных, здоровых, не знающих принуждения людей.

Религию наиболее часто разило перо сатирика. Пародия на нетерпимость и преследования, которым подвергаются со стороны всякого рода «папеманов» все их религиозные оппоненты, обнажает всевластную хищность, умопомрачительную жестокость римской католической церкви. Но Постник, папец со всем его окружением и папефиг в равной мере ненавистны Рабле; его антиклерикализм вызван прежде всего ненавистным отношением к паразитическому существованию духовенства, к его ханжескому отрицанию мирских радостей, его обскурантизму, стоящему на страже одряхлевшего мира. Рабле провозглашает свободу религиозных верований, но лично себе позволяет откровенную насмешку над первоисточниками всех христианских ветвей, издеваясь над молитвами, житиями святых, божьими чудесами, над святая святых верующих — Библией. Идея загробного мира (посещение его Эпистемоном) вызывала у автора только улыбку.

В эпоху религиозных войн, когда политическая позиция гуманиста во многом предопределялась его, пусть относительными, симпатиями к католикам или гугенотам, Рабле был свободомыслящим, едва ли не атеистом, в равной мере чуждым религиозному фанатизму враждующих сторон.

Важным элементом борьбы Рабле за свободное, естественное развитие человека было развенчание религиозных, богословско-схоластических методов воспитания. Рабле не принимает средневековую систему воспитания. Как гуманист он протестует против методов, отупляющих мозг и ставящих препоны нравственному совершенствованию человека. В сценах обучения Гаргантюа софистом Тюбалем Олоферном автор осуждает бессмысленную зубрежку ветхозаветных текстов тысячелетней (!) давности, составляющих основы премудрости для школяров многих поколений. Отвлеченность, религиозный догматизм, абсолютная невозможность соотнесения заученного с реальной практикой — вот пороки системы воспитания и обучения, осмеянные Рабле.

19. Энциклопедизм романа Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль». Пародирование культурных ценностей современности как конструктивный принцип Рабле; ирония, сарказм, гротеск, гипербола; языковая игра в романе

Начало романа пародирует Библию, показывая, как от фантастических персонажей Фарибота – великого охотника до супов, и мифологического Атласа, подпиравшего плечами небо, ведет свой род Гаргантюа, который родил грозного Пантагрэюля.

Реабилитация плоти — задача столь важная для Рабле, что он сознательно заостряет ее, беря иногда нарочито грубый и циничный тон. Во всем романе его мы не находим иного понимания любви между полами, кроме как простой физиологической потребности. Отсюда смелость выражений у Рабле, многочисленные пищеварительные и «анатомические» подробности и пр. Однако утверждение первенства физического начала в человеке отнюдь не означает у Рабле высшей оценки его. В конечном счете Рабле требовал подчинения телесного начала интеллектуальному и моральному и картина невоздержанности в пище и питье часто носит у него сатирический характер.

Источник: http://svr-lit.niv.ru/svr-lit/bilety-8/bilet-14.htm

М. М. Бахтин подчеркивал пародийный характер форм народной смеховой культуры с присущими ей площадными и непристойными формами комического. М. М. Бахтин рассматривал роман Рабле как энциклопедию народной смеховой культуры, являющую себя в мифологических формах, поскольку именно к архаической культуре генетически восходили приемы карнавальной образности. Например, в главе XYII кн. I описано, как из ветров Пантагрюэля народились маленькие мужчины, а из газов – маленькие женщины. Ситуация, будучи спроецированной на архаическую мифологию, прочитывается как интерпретация мифа о происхождении мира из частей тела первосущества (например, великана Имира в «Старшей Эдде»). Эта глава пародирует, следуя карнавальному принципу низа, архаический миф, с одной стороны, с другой – библейский о сотворении и одушевлении человека (сема «духа, воздуха» присутствует и в одной и в другом порождающем пантагюэлевском начале – и в ветрах и в газах, правда, исходящих из кишечника). Бахтин подчеркивает, что карнавал знаменовал временную приостановку действия официального порядка и утверждение мира «утопической свободы». Именно к такому миру принадлежат герои Рабле, испытывающие смехом и пародией прочность и правильность, а главное, естественность и жизненность официального мира, возвращающего себе права после карнавала. Собственно утопия, к которой принадлежат Гаргантюа и Пантагрюэль, может быть соотнесена с миром карнавала, и герои, перемещаясь в мир официальной культуры применяют к ней свои карнавальные возможности.

Центральным событием карнавала, равно как и праздников дураков, было избрание, увенчание и развенчание карнавального короля, которого изгоняли пинками и побоями. В четвертой книге романа Пантагрюэль с друзьями попадает на остров сутяг, жители которого позволяют избивать себя за плату. Дюжий брат Жан выбирает одного «краснорожего» сутягу и от души колотит его за двадцать экю. Избитый «поганец» вскакивает с таким счастливым видом, как будто «он король или даже два короля вместе взятые». М. М. Бахтин в контексте семиотики карнавального действия, генетически связанного с праздниками начала весны, объясняет значение этого эпизода следующим образом: «Существует плоскость, где побои и брань носят не бытовой и частный характер, но являются символическими действами, направленными на высшее – на «короля». Эта плоскость есть народно-праздничная система образов, ярче всего представленная карнавалом… В этой системе образов король есть шут. Его всенародно избирают, его затем всенародно же осмеивают, ругают и бьют, когда время его царствования пройдет, подобно тому как осмеивают, бьют, разрывают на части, сжигают или топят еще и сегодня масленичное чучело уходящей зимы или чучело старого года («веселые страшилища»). Если шута первоначально обряжали королем, то теперь, когда его царство прошло, его переодевают, «травестируют» в шутовской наряд. Брань и побои совершенно эквивалентны этому переодеванию, смене одежд, метаморфозе. Брань раскрывает другое – истинное – лицо бранимого, брань сбрасывает с него убранство и маску: брань и побои развенчивают царя.»66

Шокирующие материально-телесные подробности, взятые вне целостной концепии книги Рабле, в самом деле, выглядят непристойными. В контексте исследования М. М. Бахтина именно эти образы выступают наиболее символичными и философски нагруженными. В начале главы об образах «материально-телесного низа» Бахтин приводит слова жрицы Божественной Бутылки, которая сообщает: «Философы ваши ропщут, что все уже описано древними, а им-де нечего теперь открывать, но это явное заблуждение. Все, что является вашему взору на небе и что вы называете феноменами, все, что вам напоказ выставляет земная поверхность, все, что таят в себе моря и реки, несравнимо с тем, что содержат в себе недра земли». М. М. Бахтин подчеркивает, что «могучее движение в низ – вглубь земли, в глубь человеческого тела – проникает весь раблезианский мир с начала и до конца. Этим движением вниз охвачены все его образы, все основные эпизоды, все его метафоры и сравнения. Весь раблезианский мир, как в его целом, так и в каждой детали, устремлен в преисподнюю – земную и телесную. Мы уже говорили, что по первоначальному замыслу Рабле центральное место в сюжете всего романа должны были занимать поиски преисподней и спуск в нее Пантагрюэля (дантовский сюжет в плане смеха).»67 Именно здесь происходит обновление и перерождение вещей и человека, то есть всего мира, таким образом, утверждается не только мифологический принцип «все во всем», но диалектический – вечного движения и изменения материи.

Воплощение смеха Рабле находит в его языковой игре, которая прежде всего проявляется в стилистике романа. Строго говоря, у Рабле нет так называемого “авторского стиля”, потому что его книга целиком построена как сугубо пародийная имитация чужих стилей, начиная от интонаций балаганного зазывалы, в которых выдержан, например. Пролог ко Второй книге, и кончая псевдоученым гуманистическим жаргоном, на котором изъясняется встреченный Пантагрюэлем студент-лимузинец: “Мы трансфретируем Секвану поутру и ввечеру, деамбулируем по урбаническим перекресткусам, упражняемся во многолатиноречии” и т. д., так что ирония возникает из подчеркнутого “зазора” между “высоким” латинизированным языком школяра и “низостью” предмета, о котором идет речь.

Пародия на отдельные стили дополняется их смешением, когда они, непрестанно накладываясь друг на друга и друг другу противореча, взаимно остраняются и обесцениваются. Для Рабле смешна сама мысль, будто чья-либо (пусть даже самая авторитетная) позиция, воплощенная в определенном социально-языковом стиле, способна полностью охватить мир и его исчерпать.

Огромную роль играет в романе языкотворчество Рабле. Его книга буквально переполнена разного рода неологизмами, выдуманными языками (вроде тех, на которых говорит Панург при встрече с Пантагрюэлем), бурлескными паронимами, каламбурами, акрофоническими перестановками, составными словами, “словами-монстрами” (antipericatametanaparbeugedamphicribationes), которые даже выговорить невозможно и др.

Суть неологизмов в том, что они вызывают к жизни совершенно новый мир, который начинает существовать либо параллельно с освоенной нами действительностью, либо внедряется в нее, перестраивает и заставляет взглянуть на нее остраненно. Переполняя свой роман неологической стихией, Рабле порождает особый мир - ирреальную реальность, утрачивающую привычную устойчивость и непоколебимость, чреватую любыми мыслимыми возможностями; реальность, где все проблематично и открыто.

Расшатывают мир обыденного здравого смысла и знаменитые перечисления Рабле, когда игры, в которые играл маленький Гаргантюа, древние народы, философы, поэты, ремесла, травы, животные, блюда и т. п. исчисляются сотнями. Перечисления эти, как правило, более всего далеки от серьезности и документальности, но, наоборот, строятся на разрушении реального ряда предметов путем их смешения с предметами фантастическими и комическими. Таково, например, перечисление игр Гаргантюа (247 названий) или его подтирок (60 названий), или книг из библиотеки св. Виктора (140 названий).

Аналогичного эффекта добивается Рабле и путем подчеркнуто случайного, непредсказуемого объединения в один синонимический ряд слов, которые в обычном языке не имеют между собой ничего общего, как, например, в обращении Панурга к брату Жану (III, XXVI): “Послушай, блудодей-лиходей, блудодей-чародей, блудодей- чудодей, блудодей плодовитый, блудодей знаменитый, блудодей мастеровитый, блудодей взлохмаченный, блудодей истый, блудодей проконопаченный, блудодей шерстистый, блудодей узорчатый” и т. д. (всего 141 эпитет), так что столкновение принципа упорядоченности, предполагаемого всяким перечислением, с принципом полнейшего беспорядка, которому на деле это перечисление подчиняется, в конце концов лишает слова, вовлеченные в такую семантическую игру, всякого предметного смысла.

Даже мир чисел мобилизован у Рабле для тех же целей. Строясь на контрасте между подчеркнутой точностью называемых цифр и их заведомой фантастичностью, этот мир (в котором для кормления младенца Гаргантюа было доставлено ровно 17 913 коров, а его мать могла выцедить 1 402 бочки и девять горшков молока, где на пошив куртки для Гаргантюа пошло 813 локтей атласа и т. п.) также ирреализуется.

Итак, участвуя в гигантской языковой игре, насквозь пронизывающей роман, слово Рабле тяготеет не столько к тому, чтобы твердо определить предметы, сколько к тому, чтобы оторваться от них, приобрести автономию и тем разрушить привычные представления об этих предметах. На фоне неслыханной языковой свободы, царящей в мире Рабле, обычный язык начинает казаться обманчивым в своей бедной однозначности, претендующей, однако, на догматическую авторитарность.

Таким образом, первая функция смеха у Рабле на всех уровнях романа (от сюжетного до языкового) - разрушительная, и в этом отношении его поэтика родственна поэтике Вийона. Однако Вийон, разлагая все готовые культурные языки своей эпохи, совлекая их с себя как фальшивые одеяния, в конце концов остался один на один с миром, но без собственного прямого слова о нем. Скепсис Вийона, превращавшего все эти языки в условные “маски”, не приносил ему внутреннего освобождения и граничил с нервическим литературным нигилизмом, абсолютно чуждым Рабле. Смех Рабле радостен, потому что он имеет раскрепощающий характер.

Сомнение и отрицание всегда перерастают у Рабле в утверждение и наоборот, потому что он ничего не отрицает полностью и ничего не утверждает окончательно, как, например, в сцене рождения Пантагрюэля, когда его отец не знает, смеяться ли ему от радости, что родился сын, или плакать от горя, что его жена умерла во время родов. Рабле одновременно и насмешливо остраняет механизм наших реакций на противоречивые ситуации и в то же время раскрывает их глубокую человечность. Поэтому если он и разрушает, то немедленно восстанавливает разрушенное, но так, что оно освещается новым светом, а восстановленное - вновь разрушает - и так до бесконечности, ни на секунду не обретая покоя. Мы видели, что в Первой книге, подвергнув осмеянию схоластическую систему образования, Рабле противопоставил ей гуманистическую педагогику, но сделал это лишь затем, чтобы показать, как она, подобно Левиафану, рушится под собственной тяжестью.

Роман Рабле дает грандиозную, энциклопедичную картину жизни современного общества. Реалистический пласт романа совмещается с гиперболизацией, мифологизацией образов, гротеском. Образы Рабле индивидуальны, конкретны, единичны, но в то же время - типизированы, обобщенны. Смех Рабле то сатиричен, то просто комичен. Сатирические принципы изображения действительности вели к появлению гротескных образов, лишенных буквального, внешнего правдоподобия. Однако внутренняя правда образа отражала внешнюю правду социальной жизни человека. Последняя глава в монографии М. М. Бахтина «Образы Рабле и современная ему действительность» посвящена установлению прототипов и соотнесению фантастических образов и событий в романе Рабле с текущей действительностью, исторической современностью. Художественная структура романа Рабле синкретична. Рабле, человек широкой гуманистической культуры, насыщает свои книги цитатами, реминисценциями, аллегориями из произведений античных и современных авторов, ссылками на современные географические открытия, достижения техники и науки. Синкретизмом отмечен и стиль книги Рабле, то пародийный, то серьезный. Жанр романа Рабле трудно определить однозначно: это и роман-пародия, и роман воспитания, и философский роман-путешествие. Рабле был создателем новой французской прозы, с ее жанровым многообразием, богатством приемов сюжетосложения и построения образов.

Однако читателей привлекала не только фольклорная основа романа, а главным образом содержащаяся в нем явная сатира на фантастику и авантюрную героику старых рыцарских романов и глубокое философское содержание. Это изогнутое зеркало, в котором причудливо отобразилось буйное жизнелюбие «старой веселой Франции», пробужденной к новой жизни в эпоху Возрождения. Под маской шуток, анекдотов и острот спрятано особенное идейное содержание

Взять хотя бы воспитание Гаргантюа. Король Грангузье поручил решение этого вопроса схоластикам и богословам сорбоннского типа, людям старой культуры и старой науки, для которых главный метод обучения – «зубрежка», в результате которой Гаргантюа выучил азбуку наизусть в обратном порядке

всего лишь за 5 лет и 3 месяца. Бедный Гаргантюа стал заметно глупеть и на смену учителям-схоластикам пришли гуманисты. И здесь Рабле в очень яркой форме раскрывает свои идеалы. Педагогика в культуре Ренессанса играла очень большую роль. Ведь Ренессанс – это время научного подхода и открытий, пришедших на место слепой вере, это время воспитание нового человека с новым образом мыслей.

Воспитание по Рабле – это не только умственное, но и физическое образование, чередование различных дисциплин и отдыха, а так же не насильственное «вдалбливание» дисциплин, а свободное обучение,

воспринимаемое учеником с радостью.

Схоластки, будучи представителями старого мира, душили на корню новые идеалы, вот поэтому-то так жестоко осмеивает их Рабле, выставляя на посмешище их умственную немощь, издеваясь над их человеческими слабостями.

Не менее важная проблема, рассматриваемая Ф.Рабле – это не удовлетворяющая политика феодализма. Рассмотрена она в сюжете войны Гранузье и Пирохла. Поводом для нападения войска Пирохла на утопийцев

стали не поделенные плюшки. Война в романе – это возможность показать не только отрицательные черты существующего строя, но главным образом изобразить тип правителя. Что представляет собой Пирохл Это король- феодал, король в старом стиле, далекий от гуманизма и других передовых идей, это варвар, который принимает только идею грубой силы. Ему противопоставлен Грангузье – полная противоположность, добрый король, который заботится о славе и о благе своих подданных. Оба портрета сатира, крайность, но отдельные черты обоих королей можно найти в любом из правителей европейских государств. Из чего ясно, что Рабле, не отвергающий принципа монархии, не видит достойного короля и достойной системы правления ни в одном из реально существующих государств.

+ церковь