In die Philosophic).

человек говорящий отказывается от слова и делает самые сложные

соображения только при помощи условных знаков.

Из всего этого видно, что область языка далеко не совпадает с об-

ластью мысли. В средине человеческого развития мысль может быть

связана со словом, но вначале она, по-видимому, еще не доросла до

него, а на высокой степени отвлеченности покидает его, как неудов-

летворяющее ее требованиям, и, как бы потому, что не может вполне

отрешиться от чувственности, ищет внешней опоры только в произ-

вольном знаке.

Если, несмотря на такую нетождественность мысли и слова, мы

удержим в полной силе необходимость слова для мысли, чтоб не

впасть в ошибки теорий, стоящих ниже Гумбольдта, и если спро-

сим, когда и для какой именно умственной деятельности необходи-

мо слово, то, по Гумбольдту, можно будет отвечать: слово нужно

для преобразования низших форм мысли в понятия, и, следователь-

но, должно появляться тогда, когда в душе есть уже материалы,

предполагаемые этим преобразованием. В этом смысле следует

понимать и следующее место: <Язык есть вместе и необходимое

усовершение (дополнение) мышления, и естественное развитие спо-

собности, свойственной одному только человеку. Это развитие не

есть физиологически объяснимое развитие инстинкта> (и язык нель-

зя назвать инстинктом, хотя вполне последовательное и искусное

строение языка возможно при совершенной грубости народа, точно

так, как правильное строение ячеек сота не предполагает в пчеле

никаких познаний). <Не будучи делом ни непосредственного созна-

ния, ни свободы, язык может, однако, принадлежать только суще-

ству, одаренному сознанием и свободой; в этом существе он

вытекает из неисследимой глубины его индивидуальности, ибо он

вполне зависит г.т того, с какой силой и в какой форме человек

бессознательно возбуждает к деятельности всю свою духовную

личность> . Заключенное здесь г.ротиворечие уничтожается тем, что

слово нужно душевной деятельности для того, чтобы она могла

стать сознательной, и появляется, как дополнение, тогда, когда есть

уже все прочие условия перехода к сознательности.

Принявши, после этого, д)'х > смысле сознательной умственной

деятельности, предполагающей понятия, которые образуются только

посредством слова, мы увидим, ч^^> дух без языка невозможен.

потому что сам образуется при помощи языка и язык в нем есть

первое по времени событие. Мы можем даже признать язык само-

стоятельным по отношению к духу, разумеется в том только смыс-

ле, в каком дух, как высшая познавательная деятельность,

самостоятелен по отношению к другим душенным ив;:'.'пиям. и

Steinihal. Gr. 1... и Psychol. 153 и след.

<Seiner gfsarrimten geisligen IndividlialitSl der, treibenden Anstoss cr;ht.^- (Li

^]. die

Versch. Pie. 303 4).

притом если примем, что формы творчества мысли в языке отлич-

ны от тех, которые назовем собственно духовными. Язык и дух,

взятые в смысле последовательных проявлений душевной жизни,

мы можем вместе выводить из <глубины индивидуальности>, т.е. из

души, как начала, производящего эти явления и обусловливающего

их своей сокровенной сущностью.

То же следует сказать об отношении языка к духу народному.

Язык не может быть тождествен с этим последним; как в жизни

лица, так и в жизни народа должны быть явления, предшествую-

щие языку и следующие за ним. Взявши во внимание, что язык

есть переход от бессознательности к сознанию, можно сравнить

отношение данной системы слов и грамматических форм к духу

народному, с отношением к нему известной философской системы.

Как та, так и другая, завершая один период развития и подчиняя

его сознанию, служит началом и основанием другому высшему.

При всем этом божественность языка остается в стороне, и вопрос

о его происхождении становится вопросом о явлениях душебной жиз-

ни, предшествующих языку, о законах его образования и развития, о

влиянии его на последующую душевную деятельность, т.е. вопросом

чисто психологическим. Сам Гумбольдт не мог оторваться от метафи-

зической точки зрения, но он именно положил основание перенесе-

нию вопроса на психологическую почву своими определениями

языка, как деятельности, работы духа, как органа мысли. Признание

вопроса о происхождении языка вопросом психологическим опреде-

ляет уже, где искать его решения и какое именно создание языка

здесь разумеется: то ли, о котором говорили теории произвольного

изобретения и божественного откровения языка, или то, на которое

указывал Гумбольдт, говоря, что <язык не есть нечто готовое и обоз-

римое в целом; он вечно создается, притом так, что законы, по кото-

рым он создается, определены, а объем и даже род произведения

остаются неопределенными>^

Законы душевной деятельности одни для всех времен и народов;

не в этих законах разница между нами и первыми людьми (по

крайней мере вероятная разница в строении тела не кажется нам

достаточным основанием утверждать противное), а в результатах их

действия, потому что прогресс предполагает два производителя, из

коих один, именно законы душевной деятельности, представляется

величиной постоянной, другой - результаты этой деятельности -

переменной. Если, поэтому, будем в состоянии определить законы

прогресса языка, узнать, как он изменяется в течение веков под

влиянием действующей на него мысли, как постепенно растет

переменный агент в прогрессе языка, т.е. найдем постоянные отно-

шения, в какие становится уже сформированная масса языка к

Ueb. die Versch. 56.

новым актам творчества, то и в этих последних, взятых в том виде,

в каком их застаем в нас самих, сможем найти черты, общие нам

с первыми говорившими людьми. Таким образом, в истории языка,

в психологических наблюдениях современных нам процессов речи

- ключ к тому, как совершались эти процессы в начале жизни

человечества. Этим устраняются мнения, подобные тем, которые мы

видели у Шлейхера, и можем встретить у других' , будто время

создания языка прошло, будто создание это требовало особенных,

не известных нам и не существующих теперь сил. Так называемое

падение языка, которое Шлейхеру казалось постепенным его омер-

твением, с точки зрения Гумбольдта, представляется постоянным

повторением первого акта создания языка.

Неделимое из себя создает свое развитие, но стеснено в этом

направлением путей, пройденных его народом. В применении к

языку это выражается антиномией: <Язык есть столько же создание

лица, сколько и народа>. Законы развития языка в неделимом

относятся к индивидуальной психологии; законы же языка, как

народного произведения, открываемые языкознанием, требуют до-

полнения со стороны нового еще отдела психологии, содержанием

коего должно быть исследование отношений личного развития к

народному. Как индивидуальная психология указывает нс только

общие для всех законы душевной жизни, но и возможное разнооб-

разие и оригинальность неделимых, так психология народов долж-

на показать возможность различия национальных особенностей и

строения языков, как следствие общих законов народной жизни.

Таким образом, то направление науки, которое нам кажется луч-

шим, предполагает уважение к народностям, как необходимому и

законному явлению, а не представляет их уродливостями, как

должно следовать из принципа логической грамматики.

Впрочем, здесь, оставляя почти совсем в стороне народно-психо-

логические вопросы, тесно связанные с историей отдельных языков.

обратимся к более легким - о значении слова в развитии недели-

мого.

IV. Языкознание и психология

Сближение языкознания с психологией, при котором стала

возможна мысль искать решения вопросов о языке в психологии, и,

наоборот, ожидать от исследований языка новых открытий в области

психологии, возбуждая новые надежды, в то же время свидетельст-

вует, что каждая из этих наук порознь уже достигла значительного

развития. Прежде чем языкознание стало нуждаться в помощи пси-

хологии, оно должно было выработать мысль, что и язык имеет свою

Шиллинга, Реиана. CM.: Stcinlh. Пег lJrsp. der Spr.

2* А.А. ПОТЕБНЯ

историю и что изучение его должно быть сравнением его настоящего

с прошедшим, что такое сравнение, начатое внутри одного языка, вов-

лекает в свой круг все остальные языки, т.е., что историческое языко-

знание нераздельно со сравнительным. Мысль о сравнении всех

языков есть для языкознания такое же великое открытие, как идея

человечества - для истории. И то и другое основано на несомненной,

хотя многими несознаваемой истине, что начала, развиваемые жиз-

нью отдельных языков и народов, различны и незаменимы одно дру-

гим, но указывают на другие и требуют со стороны их дополнения.

В противном случае, т.е. если бы языки были повторением одного и

того же в другой форме, сравнение их не имело бы смысла, точно так

как история была бы одною огромною, утомительною тавтологиею,

если бы народности твердили зады, не внося новых начал в жизнь

человечества. Говорят обыкновенно об исторической и сравнительной

методе языкознания; это столько же методы, пути исследования,

сколько и основные истины науки. Сравнительное и историческое ис-

следование само по себе было протестом против общей логической

грамматики. Когда оно подрыло ее основы и собрало значительный

запас частных законов языка, тогда только стало невозможно прими-

рить новые фактические данные со старой теорией: вино новое потре-

бовало мехов новых. На рубеже двух направлений науки стоит

Гумбольдт - гениальный предвозвестник новой теории языка, не

вполне освободившийся от оков старой. Штейнталь первый, как ка-

жется, показал в Гумбольдте эту борьбу теории и практики, или, вер-

нее сказать, двух противоположных теорий, а вместе и то, на которую

сторону должна склониться победа, по суду нашего времени.

С другой стороны, психология не могла бы внушить никаких

ожиданий филологу, если бы до сих пор оставалась описательной на-

укой. Всякая наука коренится в наблюдениях и мыслях, свойствен-

ных обыденной жизни; дальнейшее ее развитие есть только ряд

преобразований, вызываемых первоначальными данными, по мере то-

го, как замечаются в них несообразности. Так и первые психологиче-

ские теории примыкают к житейскому взгляду на душу.

Самонаблюдение дает нам массу психологических фактов, которые

обобщаются уже людьми, по умственному развитию, не превышаю-

щими уровня языка. Кто называет одним словом испытанные в себе

или замеченные в других различные обнаружения любви, и кто эти

явления, взятые вместе с другими, например гневом, печалью, обоз-

начает словом чувство, тот не чужд подобной разработки понятий.

Подвигаясь этим путем, подводя частные явления под общие схемы,

психология пришла к известным понятиям, между которыми общего,

40

с ее точки зрения, было только то, что обнимаемые ими явления про-

исходили в душе; на этом основании она приписала душе столько от-

дельных способностей производить в себе или испытывать известные

состояния, сколько было групп, не подводимых под одну общую: ра-

дость, печаль - это чувство; решимость, нерешительность - воля;

память, рассудок, разум - деятельность познавательная; но чувство,

воля, разум не имеют общего понятия, кроме понятия души, а потому

душе приписаны отдельные способности понимать, чувствовать,

иметь волю. Если цель всякой науки - объяснить явления, подлежа-

щие ее исследованию, то теория душевных способностей не имеет на-

учного характера. Как вообще понятия, образованные из признаков,

общих многим единичным явлениям, должны говорить нам не более

того, что в рассмотренных нами явлениях есть такие-то общие при-

знаки, так и понятия разума, чувства, воли должны быть только об-

щими и потому неясными очерками, повторяющими события, ярко

изображенные нам самонаблюдением. В естественных науках общие

понятия, правильно и постепенно образуемые из частных, ни для ко-

го не имеют реального значения и всякому кажутся только средст-

вами, созданными мыслью и нужными ей для обзора разнообразных

явлений. Зоолог, например, не станет искать причины таких или дру-

гих свойств этой собаки в отвлеченном понятии собаки вообще. Если

же опытная психология утверждает, что познавательная способность

производит представления, понятия, что человек помнит, потому что

имеет память, то она нелогично принимает то, что в нас происходит,

за реальные начала самих явлений и, по выражению Гербарта, из

опытной науки превращается в мифологию.

Между тем нас действительно преследует необходимость искать

причины душевных явлений. Язык, вообще соответствующий среднему

уровню понимания в народе, не ограничивается обозначением душев-

ных явлений посредством сравнения их с чувственными или другими

душевными: назвавши любовь огнем, он от сравнения переходит к при-

чине и говорит, что от огня в нас любовь, точно так же, как, наоборот,

народный стих, не довольствуясь сравнением физических явлений с

психическими, ночи с думой, утверждает, что у нас ночи темные от дум

Божьих. Темный человек по-своему, грубо удовлетворяет потребно-

стям, создающим впоследствии науку; в сравнении он ищет средства

произвести самое явление, раскаляет следы, взятые из-под ног другого,

чтобы произвести в нем любовь. И при высшей степени развития вся-

кий, кому нужно иметь влияние на душу, ищет разгадки ее состояниям.

Нельзя себе представить воспитателя без известной, истинной или

ложной, сознательной или бессознательной теории причинных отно-

шений между явлениями душевной жизни, точно так, как без знания

причин болезни можно быть только страдательным ее наблюдателем, а

не врачем. Теория способностей, превративши общие схемы явлений в

их реальные начала, сбилась с пути, указываемого обыденной жизнью

и сошла с действительно причинной точки зрения. Так, например, если

говоря, что страсть ослепляет человека, т.е. дает одностороннее на-

правление его рассудку, мы выражаем общее бессознательное убежде-

ние, что психические явления различных групп видоизменяют друг

друга своим влиянием, то тем самым указываем на явление, необъясни-

мое теорией способностей. В этой теории разум, чувство, воля - только

логически соподчиняются друг другу и не могут быть приведены в дру-

гую зависимость, потому что как же будет возможно влияние познания

на чувство, чувства на волю, если самое название их душевными спо-

собностями было следствием невозможности привести их к одному

знаменателю?

Отсутствие причинной связи между явлениями нераздельно с

другим важным недостатком теории душевных способностей, именно

с тем, что явления представляются в ней одновременными и непод-

вижными членами системы. Как предмет грамматики того направле-

ния, которое называют практическим, есть литературный язык,

притом не действительный, потому что в таком случае эта грамма-

тика должна бы стать исторической, вследствие разновременности

слоев, заметных в каждом языке, а идеальный; так и предмет опыт-

ной психологии есть не действительный, а какой-то мыслимый, не-

возможный человек. Положим, мы представили описание найденного

нами в современном человеке; можем ли ми устранить вопрос о том,

встречается ли нам такая совокупность явлений в дикаре, в человеке

прежних веков? Мы не избегнем также другого вопроса, всегда ли в

этом образованном была такая совокупность? Если не всегда, то где

начинается в нем то состояние, которое мы назвали образованностью?

Опыт нам скажет, что во многих образованных мы не встретим изве-

стных явлений и что в одном и том же эти явления постоянно меня-

ются, так что не только чувства и акты воли мгновенно то являются,

то исчезают, но и познавательная способность действует в разные

времена с различной силой. Такое постоянное волнение не может

быть обнято неподвижными схемами. Опытная психология, чтобы не

разойтись с опытом, должна предположить, что способности до свое-

го действительного появления существуют как возможности, так что,

например, разум может быть без познаваемого, чувство без чувству-

емого, причем между возможностью и действительностью будет ни-

чем не заполненная пропасть.

Очевидно, что при таком состоянии науки сближение ее с языко-

знанием невозможно. Напрасно будем ей предлагать вопрос об усло-

виях зарождения языка и его влиянии на последующее развитие,

если ей самой чуждо стремление исследовать условия явлений.

Руководясь необходимостью внести причинный взгляд на душев-

ную жизнь, легко можно заметить, что не все ее явления могут быть

названы равно первоначальными. Так, относительно познания давно

уже известно, что nihil est in intellectu, guod поп prius fuerit in sensu,

т.е. что все действия, приписываемые различным способностям этой

группы, - только видоизменения материала данного чувствам, или,

если захотим отрицать причинную связь между душой и миром, со-

здаваемого душею во время чувственного восприятия. Согласно с

этим память и воспоминание, которые удерживают и воспроизводят

впечатления, фантазия, прихотливо их группирующая, рассудок, пре-

образующий их в понятия и суждения, как олицетворения без реаль-

ного значения, как мифические существа, которые сами рождаются в

одно время с тем, что производят, могут быть устранены. Преобразо-

вания чувственных впечатлений могут быть выведены из сил, кото-

рые не таятся в этих восприятиях до времени, а действительно

возникают при известных условиях, подобно тому, как физические

силы не пробуждаются в веществе, а рождаются в нем при его взаи-

модействиях с другим. Условия появления сил, видоизменяющих вос-

приятия, будут взаимодействия этих последних; если иное

представление забывается, другое помнится, то это не потому, что мы

имеем способность помнить и забывать (это не объясняет дела), а по-

тому, что одно испытывает большее давление со стороны других, а

другое - меньшее, подобно тому, как одна чаша весов опускается, а

другая поднимается, не потому только, что способны к этому, а по-

тому что на одной лежит тяжесть, на другой нет. Не следует сму-

щаться тем, что употребленное нами слово <давление> имеет

материальный смысл; психология, как и всякая наука, принуждена

пользоваться языком, а язык и невещественное обозначает словами,

первоначально выражавшими подлежащее чувствам. Сила не в сло-

вах, а в том, что при таком воззрении дается возможность определить

психо-механический процесс возникновения сложных явлений из

простейших стихий и управляющих ими законов и изгоняются мелкие

душевные способности, столь же ненужные, как флогистон в химии

и жизненная сила в физиологии. Это нисколько не противоречит

опыту. Представления восстают из глубины души, сцепляются и тя-

нутся вереницами, слагаются в причудливые образы или в отвлечен-

ные понятия, и все это совершается само собой, как восхождение и

захождение светил, без того двигателя, который необходим для ку-

кольного театра.

Подобным образом разложимы и две другие области душевной

жизни: чувство и воля. Признавши их первичными, необходимо было

бы отказаться от их объяснения, потому что всякое объяснение было

бы разложением их на простейшие представления. Но наблюдение

показывает, что чувства не только сопровождаются мыслью, но и на-

ходятся от нее в зависимости. В этом можно увериться, сравнивши

проявления чувства и воли в людях разных степеней развития. Раз-

витие ума порождает новые чувства и стремления и подавляет ста-

рые. В дитяти желания настойчивее, чувства мельче и вообще все

состояние духа изменчивее, чем во взрослом. Воля, посредством мыс-

ли, то совсем разрушает чувство, то подавляет его только на мгнове-

ние, давая ему возможность в следующий раз проявиться с большей

силой. Вообще сомневаться во влиянии умственного развития на чув-

ство и волю - значит сомневаться во всесторонности прогресса и от-

рицать, что в образованном обществе менее возможны неукротимые

порывы чувства, чем между дикарями. Не без основания мы ценим

человека не по одному развитию ума, но и по степени власти над

собой, которая, как сказано выше, посредствуется мыслью.

Эстетические и нравственные чувства зависят от самого содержа-

ния представлений, но об остальных этого сказать нельзя. Поэтому

причины чувства вообще можно искать не в том, что вообще пред-

ставляется, а в том, каким образом представления действуют друг на

Друга.

Возьмем для примера чувство ожидания и предположим извест-

ным во-первых, что различные восприятия при известных условиях

ассоциируются, соединяются между собой, так что одно, которое мы

вспомнили, приводит на память и другие; во-вторых, что одинако-

г-ые представления сливаются между собой. Положим, мы едем по

-накомой дороге; представления предметов, замеченных нами преж-

,

", образовали в нас ряд, первый член которого вызывает в созна-

ни-: ^'е остальные. Мы видим мост через речку и при этом думаем,

чт-, -а мостом начнутся пески, потом лес, затем гора, на которой

стоит .монастырь. Если бы прежние представления возникали в нас,

по мере того как мы видим все эти предметы, то вновь полученные

нами их образы сливались бы с прежними и не произошло бы

никакого определенного чувства; но мысль наша забегает вперед и

представляет нам гору и монастырь, тогда как перед нами еще

пески, и представление гори, вызванное к сознанию другими, свя-

занными с ним, 'то вновь подавляется тем, что мы действительно

видим, то всплывает опять. При таком колебании представлений

происходит неприятное само по себе' чувство ожидания. С ожида-

нием сродно другое неприятное чувство - желание. Оно происхо-

дит тогда, когда мы представляем предмет, от которого можем

ожидать удовольствие, но вместе сознаем, что для удовольствия

нашего недостает действительного присутствия этого предмета. Мы

желаем есть, когда в более или менее заманчивом т<:гл<." представ-

ляем пищу, но чувствуем недостаток чувственных пчсчатленнй,

сопровождающих еду. Таким образом мы желаем не самого пред-

мета, а известных видоизменений его представления, известного

приятного чувства удовлетворения. На возражение, что можно

представлять отсутствующий приятный предмет и ^ желать его,

отвечают, что в таком случае и предмет вовсе не представляется

приятным для нас в эту минуту: мы думаем, что он когда-то

доставлял нам удовольствие. Этими примерами мы хо.йм сказать,

что чувство вообще может быть названо состоянием души, при

известных движениях представлений (в обширном смысле этого

слова), при изменении их взаимных отношений.

В основании третьего разряда душевных явлений, воли, лежит

желание, но между волей и желанием сеть разница. Я могу желать

совершенно независимо от моей воли, совершенно несбыточного по

моему собственному мнению, например, чтобы подул такой ветер,

при котором я найду затишье, чтоб взошла такая-то звезда, чтоб

судьба дала мне богатство, и от этой несбыточности нисколько не

уменьшается сила желания. Желание нередко идет даже наперекор

воле, например, можно думать про себя: <чтоб он пропал>, но при

встрече не только не пустить ему камня в голову, что вполне бы за-

висело от воли, но снять шапку и раскланяться. То, чего я хочу, не-

пременно должно мне казаться возможным (причем, конечно,

возможно с моей стороны заблуждение); оно должно вызывать в со-

знании известные представления, с которыми ассоциировалось преж-

де и которые необходимо должны осуществиться при моем

содействии прежде, чем достигну того, чего хочу. Таким образом, во-

ля происходит тогда, когда, желая, мы видим вместе возможность по-

средственно или непосредственно произвести желаемое; она есть, как

и желание, результат известного отношения представлений^

Такова в общих чертах господствующая теперь Гербартова теория

представлений, как сил, вся основанная на стремлении постигнуть за-

конность душевной жизни. Она первая поставила психологию на сте-

пень науки, освободивши ее от грубого, непригодного и в

практическом отношении эмпиризма и от некоторых ошибочных

предположений. Признавая в ней многое неопровержимым и не ос-

паривая самой мысли о душевном механизме, можно и должно, од-

нако, спросить, все ли может объяснить этот механизм и нет ли в

параллелограмме душевных сил такой, величина которой для нас не-

определена и неопределима? На этот вопрос Лоце^ отвечает следую-

щим образом: <Без сомнения наша наука не станет выше средств

нашего познания и должна будет признать за ряд данных фактов то,

чего не сможет вывести из одного основания. Усилия во что бы то ни

стало свести все к одному - вводят только в искушение бессозна-

тельно устранить кое-что из данного содержания фактов, чтобы лег-

че объяснить остальное. Мы признаем законным всякое требование

видеть во всех проявлениях одного и того же существа лишь различ-

ные следствия его собственной природы, но не в состоянии удовлет-

ворить этому требованию в науке. По немногим местам, какие комета

в разные времена занимала на небе, мы заключаем о дальнейшем ее

пути; прошедши чрез известные ночи, она, по законам небесных дви-

жений, необходимо должна пройти через другие, принадлежащие

вместе с первыми к одной, законом определенной, кривой. Такую же

последовательность мы предполагаем в душе. Если природа ее таким,

а не другим образом проявилась при известном возбуждении (Reiz),

то и следующее ее проявление, каким она ответит на другое возбуж-

Lehrbuch der Psychologie als Naturwissenschaft v. Th. Waitz. Braunschweig, 1849.

Mikrokosmus. Ideen zur Naturgeschichle und Geschichte der Menschheit. Versuch

einer Antropologie v. Herm. Lotze. Leipzig, 1856-7.

дение, уже не предоставлено ее произволу. Один шаг определяет все

следующие, и как бы ни были разнообразны внешние возбуждения,

отношения души к ним обусловлены тем, как она относилась к пер-

вому из этих возбуждений. Различные воздействия души на внешние

возбуждения не лишены взаимной связи, а слагаются в цельное вы-

ражение последовательной многосторонности души. Но как астро-

номия по одной точке в пути кометы не может судить о ее быстроте

и направлении, так и мы в одном способе проявления души не най-

дем средств предсказать то, как она выскажется при других условиях.

Тем не менее, в небесном теле в каждую минуту вполне есть движе-

ние, определяющее его дальнейший путь; точно так и в каждом от-

дельном проявлении души может уже заключаться внутренняя

необходимость таких, а не других следующих проявлений. Связь всех

точек в пути кометы заключается в законах притяжения и инерции;

закона, который бы представил нам все различные деятельности ду-

ши, несмотря на их формальное различие, звеньями одной и той же

цепи развития, следовало бы искать гораздо глубже. Этот закон

предполагает знание, почему существо, видящее свет и цвета, когда

возбуждено волнами эфира, необходимо должно слышать звуки, если

колебания воздуха действуют на его слух или почему его природа,

при одних впечатлениях (Eindrucke) производящая наглядные, но

безразличные восприятия (wahrnehmungen), под влиянием других -

испытывает удовольствие и неудовольствие. Вряд ли нужно говорить,

что такая задача никогда не была решена и что не видно никакой

возможности ее решения. Всякая психология будет убеждена, что та-

кая непрерывная последовательность есть в природе души, но ни од-

на не сумеет выразить ее закона. Требование такого единства души

может всегда быть путеводной нитью наших исследований, но при

самом исполнении их мы принуждены довольствоваться признанием

различных проявлений души за данные факты^.

Было бы ошибочно принимать полную независимость разума,

чувства и воли. Наблюдение слишком явственно показывает, что с те-

чением представлений связано чувство, что из удовольствия и неудо-

вольствия развивается стремление достигнуть желаемого и устранить

нежелаемое. Но такая очевидная зависимость не решает того, пред-

ставляет ли предшествующее событие полную удовлетворительную

причину, своей собственной силой производящую последующее, или

же предшествующее есть только обстоятельство, служащее поводом

последующего, и действует вместе с другой силой, ускользающей от

нашего наблюдения. Точный разбор фактов устранит это сомнение.

Если нам удастся в данном найти решительно все зародыши и стихии

будущего, и вместе - их движение, из которого само собой должно

образоваться будущее, то мы будем иметь основание считать предше-

Lotze Mikr. 1.189-191.

ствующее достаточной причиной последующего. Если же в результа-

те окажется излишек, необъяснимый предшествующими обстоя-

тельствами, то мы принуждены будем заключить, что в них не было

полного основания последующего явления, что к ним следует приба-

вить еще одно, незамеченное нами условие.

<Сравнение упомянутых душевных явлений принуждает нас, как

кажется, принять последнее. Если будем рассматривать душу, как су-

щество познающее (vorstellendes Wesen), то ни в одном из состояний,

в какие она может быть приведена совершением этой деятельности,

мы не откроем достаточного основания, которое принудило бы душу,

оставив такой способ своего проявления, развить в себе чувства удо-

вольствия и неудовольствия. Конечно, может казаться, что ничего нс

может быть естественнее того, что непримиренные противоположно-

сти представлений, борьбою своей причиняющие насилие душе, про-

изводят в ней чувство неудовольствия, из которого должно

возникнуть стремление к исцелению. Но это так кажется только нам,

существам более чем познающим; эта последовательность не сама со-

бою разумеется и выводится из внутреннего опыта, давно приучив-

шего нас к ее неизбежности и заставившего нас упустить из виду, что

на деле есть перерыв между предшествующим и последующим чле-

ном ряда, перерыв, который можем заполнить, только принявши но-

вое, еще незамеченное нами условие. Независимо от опыта,

познающая душа не нашла бы в себе причины иначе воспринимать

свои внутренние изменения, даже угрожающие ее бытию, чем с тою

же равнодушной точностью наблюдения, с какой она смотрит на

борьбу посторонних сил. Если бы, при таком холодном восприятии,

из других источников возникло чувство, то душа только чувствую-

щая, даже при самом жестоком страдании, не нашла бы в себе ни

причины, ни способности перейти к стремлению изменить свое состо-

яние; она бы страдала, не возбуждая себя к воле. Так как в действи-

тельности - не то, то в душе должна с самого начала заключатся

способность чувствовать удовольствие и неудовольствие, и течение

представлений, воздействуя на природу души, должно не создавать

из себя. а только возбуждать проявление этой способности; далее,

чувства, какие бы они ни были, становятся только мотивами

(Beweggrunde) способности воли, которую они уже застают в душе,

которой дать, если б ее не было, они бы не могли. Это убеждение ни-

как не могло бы быть заменено уступкой, которую нам могут делать:

что, конечно, известное отношение представлений само по себе еще

не есть вытекающее из него чувство удовольствия и неудовольствия,

или воля, но что чувство и стремление - не что иное, как формы, в

каких эти отношения воспринимаются сознанием. Мы должны бы

были прибавить, что именно эти формы восприятия вовсе не второ-

степенные прибавления (Beiwerk), о коих можно бы было упомянуть

только по поводу расположения представлений, составляющих сущ-

ность дела; существенное здесь именно в том, как эти представления

являются душе (das wesentliche liegt hier vielmehr in der Andes

Erscheinens). Чувства и стремления, именно как чувства и стремле-

ния, имеют цену для душевной жизни, значение коей не в том, что

бывают разные сочетания представлений, которые между прочим до-

ходят до сознания в формах чувства и воли, а в том, что природа ду-

ши в состоянии испытывать от чего бы ни было чувства и

стремления>^

Принимаемые таким образом три способности <не отдельными

корнями вырастают из почвы души>, но представляются тремя сте-

пенями се деятельности, так что воля возбуждается чувством, а чув-

ство - представлениями. Что до затруднения, представляемого

бытием способностей в возможности (in potentia), то оно, и по мнению

Дробиша, одного из представителей школы Гербарта, не существует

и для Лоце, потому что способности - это <не зародыши, лежащие

в душе в ожидании развития и развиваемые возбуждениями (Reiz), не

сжатые пружины, которые распрямляются от внешних влияний, а

только роды отношений души (Verhaltungsweiser) ко внешним влия-

ниям, возникающие в ней не раньше и не позже самих влияний; а их

возможность есть только отвлеченное понятие в мысли человека, рас-

суждающего об условиях их действительного существования, потому

что эти условия заключаются не в одной сущности души, но вместе

и в свойстве внешних возбуждений>, в отношениях души к этим по-

следним. <Душа, - говорит Лоце, - не по частям проявляется в этих

способностях, не так что одни из ее частей пробудились, а другие еще

спят. напротив, в каждой форме своей деятельности действует вся ду-

ша; уже в представлении она приводит в действие не одну свою сто-

рону, а всей своей целости дает одностороннее выражение, потому

что на известное возбуждение она может отвечать не всеми, а только

известной возможностью своего проявления. Сравнивши четыре с

пятью, увидим, что первое единицей меньше второго; но без особого

требования само это число не прибавит, что оно вдвое больше двух

и вдвое меньше восьми и нужны новые сравнения, чтоб привести себе

на память и эти отношения. Однако в каждом из этих отношений

выражается вся природа четырех, но только односторонним образом,

соответственно нашей точке зрения. Или, возвращаясь к прежнему

сравнению, по одной точке никто не может судить о направлении и

быстроте движущегося тела, а между тем в каждое мгновение в нем

вполне действует сила, определяющая его дальнейший путь. Так в

деятельности представления для нас высказалась не вся природа ду-

ши и не видно, что в следующее за тем мгновение представление мо-

жет перейти в чувство и волю; однако в этой частице пути развития

души действует вся ее природа. Божественный разум мог бы по одной

Lotze Mikr. 194-196.

^ 7^itschrifl Гйг Philosophic v. L'lrici u. Wirlh. XXXIV. II. Ueber l,ot.res

psychologischen Slandpunct.

неделимой точке судить о направлении небесного тела, не нуждаясь

для этого в протяженной части его пути, точно так, как ц в одном

проявлении души ему бы предстала вся ее природа и необходимость

при других условиях перейти к другим формам действия; человече-

скому же разуму остается только исподволь исчерпывать эту глуби-

ну знания и при этом помнить, что в основании принимаемой нами

множественности способностей лежит единая сущность души. Впро-

чем, мы не имеем основания считать признание различия способно-

стей только следствием слабости нашего ума; в некотором смысле, то

- самая сущность дела. Быть может, даже божественный разум не

нашел бы в одном акте представления, почему за ним должно следо-

вать чувство; он бы только во всем разумном смысле душевной жизни

яснее нас увидел причину, повелевающую этим явлениям быть вме-

сте и следовать друг за другом, причину, подобную идее, одушевля-

ющей стихотворение, крепко и необходимо связующей разнообразные

его части, из коих ни одна сама не развила б из себя другой.

Всякая психологическая теория необходимо признает несколько

таких способов проявления души, которых нельзя свести в один. Од-

нако учение, которому психология обязана столь многим, признает

множественность только в непосредственных воздействиях души на

возбуждение извне, т.е. только в чувственных восприятиях. И оно по-

лагает, что нельзя вывести друг из друга этих первейших проявлений

души, и не берется сказать, почему существо, видящее свет, воспри-

нимает другие впечатления в виде звуков. Напротив, все высшие де-

ятельности (по этому учению) будто бы вполне вытекают из этих

первичных состояний; душа, раз создавши этот первичный материал,

как будто оставляет свою творческую деятельность, предоставляет

свои произведения законам их взаимодействия. Таким образом, душа

в своей дальнейшей жизни оказывается только сценой, которая хотя

и сопровождает сознанием то, что на ней происходит, но не обнару-

живает на это никакого другого влияния. Против этого именно на-

правлены наши замечания. Творчество души обнаруживается не

один только раз при создании простых ощущений; напротив, хотя

ощущения и подчиняются в своих взаимодействиях известным меха-

ническим законам, но эти законы не исчерпывают и нс объясняют

высших явлений духовной жизни. Механическое течение восприятий

служит только поводом, только вызывает новые формы деятельности

души, которые никак бы не вышли из самого этого механизма. Душа

точно так относится к каждому из своих внутренних состояний, как

относилась ко внешним возбуждениям: на каждое свое состояние она

может ответить такого рода деятельностью, какой мы не в состоянии

вывести из предшествующих обстоятельств, которая действительно

заключена не в одних только этих обстоятельствах>' . . .

' Mikr. 1.196-199.

Нам остается только сказать несколько слов об отношении изло-

женных здесь мыслей к нашему предмету. Не только чувство и воля

не могут быть выведены вполне из отношений между представлени-

ями, но и в более тесном кругу явлений умственной жизни представ-

лять последующее и высшее прямым следствием немногих известных

нам предшествующих обстоятельств, значит невольно обольщать се-

бя и других. Говоря о переходе образа предмета в понятие о предмете,

в более исключительно человеческую форму мысли, мы увидим, что

этот переход может совершиться только посредством слова, но при

этом будем помнить, что само слово никак не создаст понятия из об-

раза, что понятие, как и многое другое в личной и народной жизни,

навсегда останется для нас величиной, произведенной, так сказать,

умножением известных нам условий на неизвестные нам и, вероятно,

неисследимые силы. Здесь нет призыва к смиренному бездействию,

основанному на том, что ум наш слаб, а пучина премудрости Божьей

бездонна, и есть только законное сомнение в близости конечной цели

мысли, т.е. знания связи явлений. Кажется, лучше, при равенстве зна-

ний, находить, подобно Лоце, темные стороны в предмете, чем счи-

тать этот предмет почти или совершенно ясным.

Слово, предполагаемое известными степенями развития мысли, в

свою очередь, предполагает чувственные восприятия и звук, а потому

мы начнем с этих последних условий.