- •1. Намеренное изобретение и Божественное
- •II. Беккер и Шлейхер
- •1 Что, по мнению самого Беккера, исходная точка языка - это 462 (или
- •2. Формы. Чтобы показать, что и в грамматических формах сло
- •In die Philosophic).
- •Versch. Pie. 303 4).
- •V. Чувственные восприятия
- •VI. Рефлексивные движения и членораздельный звук
- •VIII. Слово, как средство апперцепции
- •2) Ограниченность сознания, независимая от внешних причин, го-
- •4* A.A. Потебня
- •X. Поэзия. Проза. Сгущение мысли
- •IMorav. Nir.P. FS. 300).
- •5 A.A. Потебня
- •Ibid.I. XVIII, §43.
- •1) Какое значение имеет подражательность в личной жизни?
- •1 Знаки, повторение коих мы замечаем в жизни разных народов,
- •1866, На 90-м году жизни) приверженности к русским обычаям и уди-
2) Ограниченность сознания, независимая от внешних причин, го-
раздо яснее обнаруживается при воспоминании уже воспринятого.
<Кажется, - говорит Лоце, - будто только напор впечатлений внеш-
Lotze. Mirk. 1,224-227.
него мира насильно расширяет сознание, и что, предоставленное са-
мому себе, оно так суживается, что, по-видимому, представляет раз-
нообразное не одновременным, а только последовательным во
времени>^ В таком виде факт не представляет сомнения, но при бли-
жайшем его рассмотрении мнения расходятся. Лоце полагает, что
<хотя было бы очень трудно решить непосредственным наблюдением,
точно ли могут несколько представлений в одно время находиться в
сознании, или же это только призрак, происходящий от быстроты их
смены; но факт, что вообще мы можем сравнивать, заставляет нас
принять возможность одновременности. Кто сравнивает, тот не пере-
ходит только от мысли об одном из членов сравнения к мысли о дру-
гом; чтобы совершить сравнение, он должен совместить в одном
неделимом сознании оба эти члена, и вместе - форму своего пере-
хода от одного к другому. Когда хотим сообщить другому известное
сравнение, то свойствами языка мы принуждены произносить одно за
другим имена двух членов сравнения и обозначение отношения меж-
ду ними. В этом причина заблуждения, будто и в самом сообщаемом
сравнении есть такая последовательность; но, произнося одно за дру-
гим, мы рассчитываем на то, что в сознании слушающего наша речь
произведет не три раздельные представления, а одно представление
отношения между двумя другими. Хотя мы привыкли к безмолвному
течению нашей мысли придавать формы речи, но очевидно и здесь
последовательность во времени, в какой вяжутся между собой слова
для наших представлений, есть только изображение отношений, уже
прежде замеченных нами между их содержаниями; эта привычка ко
внутренней речи, собственно, замедляет ход мысли, разлагая в после-
довательный ряд то, что первоначально было одновременным>.
Эти действия познания, ручаясь нам за одновременность многих
представлений, вместе с этим указывают на ее условия. Сознание не
имеет места только для бессвязной множественности; оно не тесно
для разнообразия, члены коего разделены для нас известными отно-
шениями, приведены в порядок и связаны. Нам не удается предста-
вить разом два впечатления без взаимного их отношения; сознанию
нужно представление своего пути от одного к другому: ему легче,
при помощи этого представления перехода, охватить большее множе-
ство, чем меньшее -- без него. Поэтому способность сознания обни-
мать многое усовершима. Одновременные звуки музыки всякому
представляются такими, но вряд ли их вспомнит тот, для кого они
были бессвязным множеством; музыкально же образованному уху
они с первого разу представляются обильным отношениями целым,
коего внутренняя организация приготовлена предшествующим тече-
нием мелодии. Всякий пространственный образ прочнее удерживает-
ся в памяти, если мы в состоянии разложить его наглядное
Lotze. ib.
впечатление в описание. Говоря, что известная часть здания покоится
на другой, поддерживается третьей, склоняется под таким-то углом
к четвертой, мы прежде всего увеличиваем число представлений, ко-
торые нам следует удержать в памяти; но в таком словесном выра-
жении посредством предложений, одновременность частей прев-
ращается в ряд их взаимодействий, которые явственнее их связывают,
чем нераздельный чувственный образ. Чем выше развитие духа, чем
тоньше отношения, которыми он связывает между собой отдельные
мысли, тем более расширяется сознание даже для таких представле-
ний, которые связаны между собой уже не пространством или време-
нем, а внутренней зависимостью>'.
Лоце основывается во всем этом на верной мысли, что одна
смена представлений в сознании, как бы она ни была быстра, не в
состоянии объяснить возможности схватить их отношения. Если в
то время, как в сознании есть а,в нем совсем не может находиться
Ь, то, во-первых, кроме внешних возбуждений, не будет никаких
оснований для перехода от а к Ь, во-вторых, отношение а"Ь
состояться не может. Но он представил одну только сторону явле-
ния, тогда как в нем две, по-видимому исключающие друг друга.
Чтобы понимать конец книги, в которой последующее вытекает из
предыдущего, мы должны совместить в сознании все предшествую-
щее; а между тем не трудно заметить, что по мере, как при чтении
мы подвигаемся вперед, все прочтенное ускользает из нашего созна-
ния. Геометрическая теорема вне связи с предыдущим не имеет для
нас смысла, а между тем никто не скажет, чтобы, понимая ее, он
в то же время представлял себе все предшествующие. Даже больше:
в сознании не отразится как одновременный пространственный
образ самый немногосложный ряд заключений, направленных к
известному нам выводу, и это есть свойство не языка, без которого
в подобных случаях обойтись трудно, но возможно. Хотя сознание
и не совмещает в себе одновременно не только многих, но даже
двух членов сравнения, но член сравнения, находящийся вне его
пределов, обнаруживает заметное влияние на тот, который в созна-
нии. В ту минуту, как произносим последнее слово предложения,
мы мыслим непосредственно только содержание этого слова; однако
это содержание указывает нам на то, к чему оно относится, из
чего оно вытекло, т.е. прежде всего - на другие, предшествующие
слова того же предложения, потом - на смысл периода, главы,
книги. Легче всего нам припомнить, почему было сказано только
что произнесенное слово; несколько более напряжения требует по-
пытка найти его место в целом ряду мыслей, например, нужно
перечесть период, чтобы понять, что значит встреченное под конец
его местоимение и т. д. Можно понимать это так, что хотя нет
Lotze. Mikr. 1,232-3.
степеней ясности представлений, находящихся в сознании, но за
<порогом сознания> одни представления имеют более заметное
влияние на сознаваемое, другие мерыие; первые легче возвращают-
ся в сознание, вторые - труднее, и наконец то, что ничем не
связано с мыслью, занимающей нас в эту минуту, вовсе не может
прийти на ум в следующую, если внешние впечатления не прервут
течения мысли и не дадут ему нового направления. Каждый член
мыслимого ряда представлений вместе с собой вносит в сознание
результат всех предшествующих, и тем многозначительнее для нас
этот результат, чем многостороннее связи между предшествующими
членами. Так, общий вывод рассуждения или определение обсужи-
ваемого предмета, которое должно в немногих, полновесных словах
повторить* нам все предшествующее, достигнет своей цели, будет
понятно только тогда, когда это предшествующее уже организовано
нашей мыслью; иначе - определение будет иметь только ближай-
ший грамматический смысл.
Итак, примем ли мы вместе с Лоце, что сознание обнимает ряд
мыслей, как нечто одновременное, подобно глазу, который разом ви-
дит множество цветных точек, или же - что сознание только пере-
ходит от одной мысли к другой, но непонятным образом
видоизменяет эту последнюю и совмещает в ней все предшествую-
щее: во всяком случае расширение его, как бы ни понимать это слово,
зависит от той же причины, от которой и сила апперципирующих
масс, именно от близости отношений между стихиями этих масс и от
количества самых стихий.
Основные законы образования рядов представлений - это ассоци-
ация и слияние. Ассоциация состоит в том, что разнородные восприя-
тия, данные одновременно, или одно вслед за другим, не уничтожают
взаимно своей самостоятельности, подобно двум химически сродным
телам, образующим из себя третье, а, оставаясь сами собой, слагаются
в одно целое. Два цвета, данные вместе несколько раз, не смешиваясь
между собой, могут соединяться так, что мы одного представить себе
не можем, не представляя другого. Слияние, как показывает самое
слово, происходит тогда, когда два различных представления прини-
маются сознанием за одно и то же, например, когда нам кажется, что
мы видим знакомый уже предмет, между тем, как перед нами совсем
другой. Новое восприятие, сливаясь с прежним, непременно или вво-
дит его в сознание или, по крайней мере, приводит в непонятное для
нас состояние, которое назовем движением; но так как это прежнее
восприятие было дано вместе, или вообще находилось в известной
связи с другими, то входят в сознание и эти другие. Так посредством
слияния образуется связь между такими представлениями, которые
Штейнталь (Assimil. und Attraction. Zeitschrif. f. Volkerpsych. B.1.107-117) называет
состояние представлений несознаваемых, но готовых перейти в сознание, дрожанием
(Schwingende Vorstellungen).
первоначально не были соединены ни одновременностью, ни после- '
довательностью своего появления в душе. Вместе с таким сродством,
вызывающим в сознании некоторые из прежних представлений, дано
средство удалять другие: если новое восприятие В имеет наиболее об-
щих точек не с Б, которое в эту минуту находится в сознании, а с
одним из прежних восприятий, именно с А, то Б будет вытеснено из i
мысли, посредством привлекаемого в нее А.. А н Б находятся в связи,
первое с Г, Д, Е, второе с Ж, 3, И, и могут считаться началами рядов,
которые через них и сами входят в сознание; мысль, следуя тому на-
правлению, началом коему служит А, устраняет другое направление
Б, но сродство В с А, а не с Б не есть раз навсегда определимая не-
изменная величина: оно изменчиво, как чувство, сопровождающее и '
изменяющее колорит восприятия, и в свою очередь зависимое от не-
уловимых перемен в содержании этого последнего.
Не останавливаясь на темных сторонах этих простейших душев-
ных явлений, ограничимся несомненным положением, что в апперцеп-
ции воспринимаемое вновь и объясняемое должно известным образом
соприкасаться с объясняющим, без чего будет невозможен результат,
составляющий приобретение души, в которой происходит понимание. ^
Говоря или только чувствуя, что мы, положим, издали узнали своего
знакомого по росту, по походке, по платью, мы тем самым признаем,
что между новым апперципируемым образом этого знакомого и преж-
ними апперципирующими есть общие черты - именно: рост, походка,
платье. Эти общие черты можно назвать средством апперцепции, пото- i
му что без них не было бы никакого объяснения восприятия. Несколько
примеров апперцепции с довольно заметной этой третьей стихией
можно найти в рассуждениях по поводу списка душ, накупленных Чи-
чиковым: <Максим Телятников, сапожник. Хе, сапожник! Пьян, как са-
пожник, говорит пословица>, и затем типическая история
конкуренции русского сапожника с немцем, которой объясняется
представление Телятникова. Средством при этом служит частью то,
что объясняемая фамилия намекает на опоек, частью, данное вслед за (
ней представление сапожника. При имени Попова, дворового человека,
вспоминается беседа беспаспортного с капитаном-исправником и ин-
валидами и странствования из тюрьмы в тюрьму; средством апперцеп-
ции здесь может быть фамилия, несколько указывающая на
грамотность, а вернее - представления дворового человека и беглого.
Процесс .понимания не переменится, если на место объясняющих рас-
сказов, таких же конкретных и индивидуальных, как объясняемое, и
только указывающих на общие признаки известного круга явлений,
поставим отвлеченное, общее понятие. Все обобщения, как, например,
<это - стол>, <стол есть мебель>, основаны на сравнении двух мыслен-
ных единиц различного объема, сравнении, которое предполагает, что
некоторое количество признаков обобщаемого частного остается и в
общем. Не труднее найти средство апперцепции в собственных сравне-
ниях, если они сразу нам понятны: <мирская молва - морская волна>,
потому что и молва и волна непостоянны; <желтый цвет - женский
привет: как цвет отцветет, привет пропадет> и т.п. Третье, общее между
двумя члецами сравнения (tertium comparationis), есть и средство ап-
перцепции .
В народной поэзии много сравнений, которые кажутся только по-
вторением того самого, что в простейшем виде происходит при обык-
новенном обозначении восприятия одним словом. Так, например,
рядом с сравнением жизни больного или несчастною человека с мед-
ленным и пасмурным горением (в выражении <не горит, а тлеет>)
можно поставить областное модеть, о дровах: тлеть, худогореть; о че-
ловеке: хиреть, болеть. Предположим, что второе значение появилось
позже первого. Сначала это второе значение существовало в душе,
хотя быть может в течение самого неуловимого мгновения, только
как восприятие, которое так относится к своему позднейшему виду,
как содержание сознания человека, разбуженного новыми впечатле-
ниями и еще бессильного дать себе отчет в том, что его окружает, и
теми же впечатлениями уже покоренными и переработанными мыс-
лью. Человек еще не знал, что ему делать с поразившим его воспри-
ятием болезни; потом объяснил себе это восприятие, т.е.
апперципировал его уже сложенными в одно целое восприятиями ог-
ня. Между болезнью и огнем было для него нечто общее (иначе не
было бы апперцепции), и это общее выразилось словом модеть, кото-
рое тем самым стало средством апперцепции. Быть посредником
между двумя столь разнородными группами восприятий, как огонь и
болезнь, слово может только потому, что его собственное содержание,
его внутренняя форма обнимает не все признаки горения, а только
один из них, встречаемый и в болезни. Разумеется, что внутренняя
форма слов служит третьей общей между двумя сравниваемыми ве-
личинами и тогда, когда апперципируемое, обозначаемое словом, од-
нородно с апперципирующим, т.е. когда, например, слову модеть
придавалось не новое ему значение болезненного состояния, а назы-
валось им новое, во многом отличное от прежних, восприятие горе-
ния.
Слово, взятое в целом, как совокупность внутренней формы и
звука, есть прежде всего средство понимать говорящего, апперципи-
ровать содержание его мысли. Членораздельный звук, издаваемый
говорящим, воспринимаясь слушающим, пробуждает в нем воспо-
минание его собственных таких же звуков, а это воспоминание
посредством внутренней формы вызывает в сознании мысль о самом
предмете. Очевидно, что если бы звук говорящего не воспроизвел
воспоминания об одном из звуков, бывших уже в сознании слуша-
ющего и принадлежащих ему самому, то и понимание было бы
невозможно. Но для такого воспроизведения нужно не полное, а
' Steinthal. Zur Sprachphilos. Zeitschr. f. Philos. v. Fichle eic. XXXII, 93-5.
только частное слияние нового восприятия с прежним. При единст-
ве человеческой природы некоторое различие в рефлективных зву-
ках, издаваемых разными неделимыми, не могло мешать созданию
слова, точно так, как и теперь разнообразные оттенки в произноше-
нии отдельного слова, переданного нам прежними веками, не ме-
шают пониманию. Так как чувство вообще обусловливается
совокупностью личных свойств человека, то и различие внутренней
формы ономато-поэтического слова должно быть признано apriori;
но и оно, подобно разнообразию звуков, не переходя известных
пределов, не обнаруживаясь заметным образом в разнице звуков, не
существует для сознания и не мешает пониманию. Так и на
последующих степенях развития языка: мы понимаем сказанное
другим слово сильный,т.е. признаем тождество внутренней формы
этого слова в нас самих и в говорящем, потому что и мы, обыкно-
венно бессознательно, относим его к слову сила.
Что касается до самого субъективного содержания мысли говоря-
щего и мысли понимающего, то эти содержания до такой степени
различны, что хотя это различие обыкновенно замечается только при
явных недоразумениях (напр., в сказке о набитом дураке', где дурак
придает общий смысл советам матери, которые годятся только для
частных случаев), но легко может быть сознано и при так называе-
мом полном понимании. Мысли говорящего и понимающего сходятся
между собой только в слове. Графически это можно бы выразить дву-
мя треугольниками, в которых углы В, А, С и Д, А, Е, имеющие об-
щую вершину А и образуемые пересечением двух линий В, Ей С, Д,
необходимо равны друг другу, но все остальное может быть беско-
нечно разнообразно. Говоря словами Гумбольдта, <никто не думает
при известном слове именно того, что другой>, и это будет понятно,
если сообразим, что даже тогда, когда непонимание по-видимому не-
возможно, когда, например, оба собеседника видят перед собой пред-
мет, о котором речь, что даже тогда каждый в буквальном смысле
смотрит на предмет со своей точки зрения и видит его своими глаза-
ми. Полученное этим путем различие в чувственных образах предме-
та, зависящее от внешних условий (различия точек зрения и
устройства организма), увеличивается в сильнейшей степени от того,
что новый образ в каждой душе застает другое сочетание прежних
восприятий, другие чувства, и в каждой образует другие комбина-
ции. Поэтому всякое понимание есть вместе непонимание, всякое со-
гласие в мыслях - вместе несогласие.
<Сообщение мысли> есть речение, которое всякий, если не сделает
Афан.. Нар. Р. Ск. II, 17. Мать советует дураку говорить тем, которые несут
мертвого: <канун да ладон>, а дурак таким образом приветствует и снадьбу.
В малорусской сказке про Ивана Голика один из двух братьев хочет из трех
дубов срубить комору, а другой из тех же дерев сделать виселицу.
' НимЬ. Ueb. die Versch. 66.
некоторого усилия над собой, поймет не в переносном, а в собствен-
ном смысле. Кажется, будто мысль в речи переходит вполне или от-
части к слушающему, хотя от этого не убавляется умственной
собственности говорящего, как пламя горящей свечи не уменьшится
от того, что она, по-видимому, делится им с сотней других. Но как в
действительности пламя свечи не дробится, потому что в каждой из
зажигаемых свечей воспламеняются свои газы, так и речь только воз-
буждает умственную деятельность понимающего, который., понимая,
мыслит своей собственной мыслью. <Люди, - говорит Гумбольдт, -
понимают друг друга не таким образом, что действительно передают
один другому знаки предметов> (вроде тех, посредством коих велись
беседы в немом царстве, которое было посещено Гулливером), <и не
тем, что взаимно заставляют себя производить одно и то же понятие,
а тем, что затрагивают друг в друге то же звено цепи чувственных
представлений и понятий, прикасаются к тому же клавишу своего
духовного инструмента, вследствие чего в каждом восстают соответ-
ствующие, но не те же понятия>^
Человек невольно и бессознательно создает себе орудия понима-
ния, именно членораздельный звук и его внутреннюю форму, на пер-
вый взгляд непостижимо простые сравнительно с важностью того,
что посредством их достигается. Правда, что содержание, восприни-
маемое посредством слова, есть только мнимоизвестная величина, что
думать при слове именно то, что другой, значило бы перестать быть
собой и быть этим другим, что поэтому понимание другого, в том
смысле, в каком обыкновенно берется это слово, есть такая же иллю-
зия, как та, будто мы видим, осязаем и проч. самые предметы, а не
свои впечатления; но нужно прибавить, это величественная иллюзия,
на которой строится вся наша внутренняя жизнь. Чужая душа дей-
ствительно для нас потемки, но много значит уже одно то, что, при
понимании, к движению наших собственных представлений приме-
шивается мысль, что мыслимое нами содержание принадлежит вме-
сте и другому. В слове человек находит новый для себя мир, не
внешний и чуждый его душе, а уже переработанный и ассимилиро-
ванный душой другого, <открывает существо с такими же потребно-
стями, и потому способное разделять чувствуемые им темные
стремления>^. К возбуждениям мысли, какие уединенный человек
получает от внешней природы, в обществе присоединяется новое,
ближайшим образом сродное с его собственной природой, именно
слово. Несомненно, что келейная работа мысли есть явление поздней-
шее, предполагающее в душе значительный запас опытности; она и
теперь была бы невозможна без развития письменности, заменяющей
беседу. Без книг и без людей едва ли кто и теперь был бы способен
НитЬ. Ueb. die Versch. 201-2. Сравни также: lb.208-10.
^ НитЬ. Ib. 30.
к сколько-нибудь продолжительным и плодотворным усилиям ума;
без размена слов человек при всевозможных внешних возбуждениях
нравственно засыпает, <не горит, а тлеет>, как пасмурно и печально
тлеющая головня. Если, наоборот, в спорах и вообще в одушевленном
разговоре, речь течет свободнее и приобретает стилистические досто-
инства, незаметные при уединенной мысли, которая есть та же речь,
но только сокровенная, то это зависит от внутренних достоинств мыс-
ли, вызываемых словом, от совершенств апперцепции, от порождае-
мого словом убеждения, что сказанное нами будет понято и
заслужит сочувствие.
Здесь можно ожидать вопроса, что именно дает слову силу про-
изводить понимание, и почему слово в этом отношении незаменимо
никаким другим средством? В душе животного и человека и без слова
существуют прочные ассоциации прежних восприятий, мгновенно
вызываемые в сознании новыми впечатлениями, подобными преж-
ним, и возвратом своим производящие известные действия. Если, на-
пример, лошадь трогается с места и останавливается по слову
человека, то не обнаруживает ли она этим понимания? В ней восста-
ют образы, согласные с природой ее души, но соответствующие ду-
шевным движениям человека, однако она не знает результатов того,
что в ней происходит. При таких условиях и между людьми не будет
понимания. Представим себе, что страх, поразивший человека, произ-
водит на его лице столь сильную и выразительную игру мускулов,
что невольно овладевает всеми присутствующими. Очевидно, что
здесь также мало понимания свободной деятельности мысли, как и в
панической зевоте, возбужденной одним из собеседников. Между тем,
такая зевота тоже посредствуется чувственными восприятиями, изве-
стным состоянием души, а потому имеет и психическое значение. Но
стоит кому-нибудь сказать <страшно!> или <скучно!>, и явится пони-
мание, т.е. говорящий заметит свое состояние, изменит его известным
образом, подчинивши деятельности своей мысли. Понимание другого
произойдет от понимания самого себя. Это последнее сравнительно с
непосредственным чувством или восприятием есть уже сложное яв-
ление, которое делается возможным только при помощи внешних
средств. Мысль и сопровождающее ее чувство обнаруживается час-
тью в звуках, частью в других движениях, например, в изменениях
физиономии и т.п. Язык движений, как средство самонаблюдения, не
имеет большего значения. Во-первых, способность наблюдать за соб-
ственными движениями добывается человеком поздно и есть уже
следствие значительного развития посредством языка: в большей ча-
сти случаев движения, произведенные чувством, исчезают без види-
мого следа, потому что нельзя же находиться под влиянием сильного
чувства и наблюдать в зеркале игру своей физиономии. Звук гораздо
более способен удовлетворить потребности человека иметь вне себя
и пред собой указание на душевные события. Без всякого намерения
со своей стороны человек замечает звуки своего голоса; его внутрен-
няя деятельность, прокладывая себе путь через уста и возвращаясь в
душу посредством слуха, получает' действительную объективность, не
лишаясь в то же время своей субъективности. Чтобы получить уже
теперь некоторое понятие, что следует за таким объектированьем
мысли, довольно вспомнить, что даже на недоступных для многих
высотах отвлеченного мышления, а тем более в начале развития, на-
ша собственная темная мысль мгновенно освещается, когда мы сооб-
щим ее другому, или, что все равно, напишем. В этом одном смысле,
независимо от предварительного приготовления, docendo discimus.
Вс^вторых, если бы даже каждый раз волей или неволей мы видели
себя, то и тогда таких указаний было бы мало для понимания, по-
тому что по самой своей природе они очень неопределенны. Быть мо-
жет, чувство, сопровождающее каждое отдельное сочетание мыслей,
иначе выражается на лице, но нам кажется, что человек точно так
смеется от одного смешного, как и смеялся бы от многого другого,
различного по содержанию.
Отсюда видно, что преимущества звука пред всевозможными
средствами самонаблюдения заключаются как в том, что он, исходя
из уст говорящего, воспринимается им посредством слуха, так и в
том, что, становясь членораздельным, он достигает легко уловимого
разнообразия и определенности. Можно сказать, что разница между
животным и человеком лишь в том, что только последний может со-
здать себе такое средство понимания; но это создание, кроме физио-
логических условий, предполагает в человеческой душе ей
исключительно свойственное совершенство всех ее движений, особую
силу, определимую только по результатам ее деятельности.
Итак, слово есть настолько средство понимать другого, насколько
оно средство понимать самого себя. Оно потому служит посредником
между людьми и установляет между ними разумную связь, что в от-
дельном лице назначено посредствовать между новым восприятием
(и вообще тем, что в данное мгновение есть в сознании) и находящим-
ся вне сознания прежним запасом мысли. Сила человеческой мысли
не в том, что слово вызывает в сознании прежние восприятия (это
возможно и без слов), а в том, как именно оно заставляет человека
пользоваться сокровищами своего прошедшего.
Замечания об особенностях влияния апперцепции в слове на
мысль отдельного человека, или короче - о значении представления
(потому что внутренняя форма, по отношению к тому, что посредст-
вом нее мыслится, к тому содержанию слова, которое мы выше назы-
вали субъективным, есть представление в тесном смысле этого слова)
откладываем до следующей главы.
' НитЬ. Ueb. die Versch. 54.
4 A.A. ПОТЕБНЯ 97
IX. Представление, суждение, понятие
Чувственные восприятия представляются наблюдению не
одной сплошной массой, а рядом групп; стихии каждой из этих групп
порознь находятся между собой в более тесной связи, чем со стихи-
ями других групп. Такое явление не первообразно. Соединение восп-
риятий в отдельные круги есть уже форма, придаваемая душой
отдельным восприятиям, и в некотором смысле может быть названо
самодеятельностью души, потому что хотя не обнаруживает ее сво-
боды, но столь же зависит от ее собственной природы, сколько от
свойства внешних возбуждений. Конечно, слово <самодеятельность>
требует здесь некоторого ограничения. Нельзя себе представить та-
ких действий души, которые бы не были вызваны внешними услови-
ями, хотя, с другой стороны, нет и таких, которые бы вполне
объяснялись посторонними влияниями. В последнем смысле даже ха-
отическое состояние восприятий и свойства каждого из них порознь
- творчество души; в первом - даже самосознание и свобода воли
- явления зависимые и несвободные. Однако есть основание видеть
более самодеятельности там, где внешние причины не прямо, а толь-
ко посредством ряда состояний самого существа вызывают такое, а не
другое его движение.
Соединение впечатлений в образы, принимаемые нами за предме-
ты, существующие независимо от нас и без нашего участия, это сое-
динение есть уже дело нашей души, впрочем не отличающее ее от
души животного.
Положим, что зрение в первый раз дает человеку впечатления де-
рева на голубом поле неба. Небо и дерево составляли бы для него
одно разноцветное пространство, один предмет, и навсегда остались
бы одним предметом, если бы при повторении тех же восприятий не
изменялся фон, например, не шаталось дерево от ветра, не заволаки-
валось небо облаками. Так как все это бывает, то восприятия впечат-
лений, производимых на глаз деревом, повторяясь каждый раз без
заметных изменений или с небольшими, сливаются друг с другом, и
при воспоминании воспроизводятся всегда разом или в том же поряд-
ке, образуют для мысли постоянную величину, один чувственный об-
раз, а впечатления неба не сольются, таким образом, и при
воспроизведении будут переменной величиной.
В одно время с впечатлениями зрения могут быть даны впечатле-
ния слуха и обоняния, например, я могу, глядя на растение, слышать
шум его листьев и чувствовать запах его цветов; но впечатления ося-
зания и вкуса не могут быть вполне одновременны со впечатлением
зрения, потому что я, ощупывая предмет, скрываю от глаз обращен-
ную ко мне часть его поверхности и совсем не вижу предмета, кото-
рый у меня во рту. Самое зрение одновременно представляет нам
только то, что разом обхватывается глазом; но вместе с этим глаз и
переходит к одной части поверхности, оставляя другую. В таких
случаях к одновременности восприятия, как основанию ассоциации,
присоединяется непосредственная последовательность, так что, на-
пример, сначала одновременно получаются впечатления точек, со-
ставляющих видимую поверхность тела, затем тело осязается,
чувствуется его вкус, запах, слышится звук его падения. При этом
чувственный образ предмета со многими признаками составится
только тогда, когда ("овокупчость этих признаков будет относиться ко
всем другим, как в приведенном выше примере выделения комплекса
признаков из ряда однородных относятся постоянные впечатления от
дерева к переменчивым впечатлениям фона, на котором оно обрисо-
вывается. Противополохность постоянного и изменчивого, образуе-
мая слиянием однородных восприятий, здесь необходима, потому что
без нее все восприятия одновременные и последовательные составил')
бы только один ряд, который, пожалуй, можно бы назвать чувствен-
ным образом; они постоянно находились бы в тем состоянии, в каком,
вероятно, находятся в тт"рвое время жизни ребенка.
Изолированный ряд восприятий не всегда повторяете':! в том же
порядке, хотя стихии его остаются те же. Сначала, например,
можно видеть горящие дрова, потом слыц.ать их треск и чувство-
вать теплоту, или же сначала слышать трхк, а потом, уже прибли-
зившись, увидеть пламя и почугствовать теплоту. Это далеко не все
равно, потому что единство чуественного образа зависит не только
от тождества оставляющих его признаков, но и от легкости, с какой
один признак воспроизводится за другим. Если несколько раз да^
был ряд признаков одного образа в порядке a h с d е и вслед за
тем еще раз помучится признак я,то он легко вызовет в сознании
все следующие за ним; но если упомянутый ряд начнется с конца,
то признак е сам по себе или вовсе не произведет признаков d с и
пр., или - гораздо медленнее. Слова <Отче наш> напоминают на'..
всю мо;.итЕу, но слово <лукавого> не заставит нас воспроизводить
ее навыворот (от нас ячбави и проч.) точно так, как признак с не
дает нам целого образа а, h. с, d, с. Хотя е могло повторяться
сто;1ько же раз, ^^о.тько и а, но это последнее, по своему влиянию
на все остальные, будто господствует над всем образом. Если бы
основания ассоииаиии. положенные рядом и, Ь, с- (в ютором смеж-
ные члены ah. be теснее связаны, чем удаленные друг от друга а
и е ) при каждом повторении образа заменялись нов>чми (Ь а с, с
а Ь...), то так скачать, господство передних членов, например, а, над
всеми остальными было бы уничтожено к каждый мог бы с такой
же быстротой воспроизводить ЕСС остальные. Па деле, пдна^о, быва
ет иначе, и это "ависчт сколько о'; того, что при восприятии нс
исчерпываются все сочетания признаков столько и от другой при-
чины. В самом кругу изолированного образа при новых воспри.1ти-
ях одни черты выступают ярче от частого повторения, другие
остаются в тени. При СЛОРС <золото" нам приходит на мысль цвет.
а вес, звук м^гут вовсе нс прийти, потому что не всякий раз при
виде золота мы взвешивали его и слышали его звук. Образование
такого же центра в изолированном кругу восприятий мы можем
предложить и до языка. В чем же после этого будет состоять
излишек силы творчества человеческой души, создающей язык,
сравнительно с силой животного, знающего только нечленораздель-
ные крики, или вовсе лишенного голоса? Ответ на это был уже
отчасти заключен в предшествующем.
Внутренняя форма есть тоже центр образа, один из его признаков,
преобладающий над всеми остальными. Это очевидно во всех словах
позднейшего образования с ясно определенным этимологическим
значением (бык - ревущий, волк - режущий, медведь - едящий мед,
пчела - жужжащая и пр.), но не встречает, кажется, противоречия и
в словах ономато-поэтических потому, что чувство, вызвавшее звук,
есть такая же стихия образа, как устранимый от содержания колорит
есть стихия картины. Признак, выраженный словом, легко упрочива-
ет свое преобладание над всеми остальными, потому что воспроизво-
дится при всяком новом восприятии, даже ке заключаясь в этом
последнем, тогда как из остальных признаков образа многие могут
лишь изредка возвращаться в сознание. Но этого мало. Слово с само-
го своего рождения есть для говорящего средство понимать себя, ап-
перципировать свои восприятия. Внутренняя форма, кроме
фактического единства образа, дает еще знание этого единства; она
есть не образ предмета, а образ образа, т.е. представление.
Конечно, знание того, что происходит в душе, и притом такое не-
совершенное знание, сводящее всю совокупность признаков к одному,
может показаться весьма малым преимуществом человека, хотя,
сравнительно с бессознательным собиранием признаков в один круг,
- это знание есть самодеятельность по преимуществу; но можно ду-
мать, что, именно только как представление, образ получает для че-
ловека тот высокий интерес, какого не имеет для животного, и что
только представление вызывает дальнейшие, исключительно челове-
ческие преобразования чувственного образа.
Прежде чем говорить о влиянии представления на чувственный
образ, следует прибавить еще одну черту к сказанному выше об
апперцепции: ее отличие от простой ассоциации, с одной стороны,
и слияние - с другой, и ее постоянная двучленность указывает на
ее тождество с формой мысли, называемой суждением. Апперципи-
<Человек стремится придать предметам, действующим на него множеством
своих признаков, определенное единство, для выражения коего [urn ihre (disser Einheit)
Slelle zu vertreten] требуется внешнее, звуковое единство слова. Звук не вытесняет ни
одного из остальных впечатлений, производимых предметом, а становится их сосудом
(wird lhr Trgger) и своим индивидуальным свойством, соответствующим свойствам
предмета, в том виде, как этот предмет был воспринят личным чувством всякого,
прибавляет к упомянутым впечатлениям новое, характеризующее предмет>
(HuJ-nb.Veb. die Versch. 52). Это новое прибавляемое к предмету словом, есть не
представление, а скорее то, что мы выше назвали внутренней формой звука.
руемое и подлежащее объяснению есть субъект суждения, апперци-
пирующее и определяющее - его предикат. Если, исключив ассо-
циацию и слияние, как простейшие явления душевного механизма,
назовем апперцепцию, которая кажется уже не страдательным
восприятием впечатлений, а самодеятельным их толкованием, назо-
вем ее первым актом мышления в тесном смысле, то тем самым за
основную форму мысли признаем суждение. Впрочем, от такой
перемены названий было бы мало проку, если бы она не вела к
одному важному свойству слова.
Представление есть известное содержание нашей мысли, но оно
имеет значение не само по себе, а только как форма, в какой чувст-
венный образ входит в сознание; оно - только указание на этот об-
раз, и вне связи с ним, т.е. вне суждения, не имеет смысла. Но
представление возможно только в слове, а потому слово, независимо
от своего сочетания с другими, взятое отдельно в живой речи, есть
выражение суждения, двучленная величина, состоящая из образа и
его представления. Если, например, при восприятии движения возду-
ха человек кажет: <ветер!>, то это одно слово может быть объяснено
целым предложением: это (чувственное восприятие ветра) есть то (т.е.
тот прежний чувственный образ), что мне представляется веющим
(представление прежнего чувственного образа). Новое апперципируе-
мое восприятие будет субъектом, а представление, которое одно толь-
ко выражается словом, - будет заменой действительного предиката.
При понимании говорящего значение членов суждения переменится:
услышанное от другого слова бу вызовет в сознании воспоминание о
таком же звуке, который прежде издавался самим слушающим, а че-
рез этот звук - его внутреннюю форму, т.е. представление, и, нако-
нец, самый чувственный образ быка. Представление останется здесь
предикатом только тогда, когда слушающий сам повторит только что
услышанное слово. Впрочем, такое повторение неизбежно в малораз-
витом человеке. <Человеку, - говорит Гумбольдт, - арождено вы-
сказывать только что услышанное>, и, без сомнения, молчать
понимая труднее, чем давать вольный выход движению своей мысли.
Так, дети и вообще малограмотные люди не могут читать про себя:
им нужно слышать результат своей умственной работы, будет ли она
состоять в простом переложении письменных знаков в звуки, или же
и в понимании читанного. Непосредственно истинным и действитель-
ным на первых порах кажется человеку только ощутимое чувствами,
и слово имеет для него всю прелесть дела.
Дитя сначала говорит только отрывистыми словами, и каждое из
этих слов, близких к междометиям, указывает ка совершившийся в нем
процесс апперцепции, на то, что оно или признает новое восприятие за-
одно с прежним, узнает знакомый предмет (ляля! мама!), или сознает в
слове образ желаемого предмета (папа, т.е. хлеба). И взрослые говорят
отдельными словами, когда поражены новыми впечатлениями, вообще
когда руководятся чувством и неспособны к более продолжительному
самонаблюдению, какое предполагается связной речью. Отсюда можно
заключить, что для первобытного человека весь язык состоял из пред-
ложений с ьыраженным в слове одним только сказуемым. Опасно, одна-
ко, упускать из виду мысль Гумбольдта, что не следует приурочивать
термины ближайших к нам и наиболее развитых языков (напр., сказуе-
мое) к языкам далеким от нашего по своему строению. Мысль эта пока-
жется пошлой тому , кто сравнит ее с советом не делать анахронизмов
в истории, но поразит своей глубиной того, кто знает, как много еще те-
перь (не говоря уже о 20-х годах) филологов-специалистов, которые не
могут понять, как может быть язык без глагола.Говорят обыкновенно,
что <первое слово есть уже предложение>. Это справедливо в том смыс-
ле, что первое слово имело уже смысл, что оно не могло существовать в
живой речи в том виде, составляющем уже результат научного анали-
за, в каком встречается в словаре; но совершенно ошибочно думать, что
предложение сразу явилось таким, каково в наших языках.
Язык есть средство понимать самого себя. Понимать себя можно в
разной мере; чего я в себе не замечаю, то для меня не существует и ко-
нечно не будет мной выражено в слове. Поэтому никто не имеет права
влагать в язык народа того, чего сам этот народ в своем языке не нахо-
дит. Для нас предложение немыслимо без подлежащего и сказуемого;
определяемое с определительным, дополняемое с дополнительным не
составляют для нас предложения.
Но подлежащее может быть только в именительном падеже, а ска-
зуемое невозможно без глагола (verbum finitum); мы можем не выра-
жать этого глагола, но мы чувствуем его присутствие, мы различаем
сказательное (предикативное) отношение ("бумага бела") от определи-
тельного ("белая бумага"). Если б мы не различали частей речи, то тем
самым мы бы не находили разницы между отношениями подлежащего
и сказуемого, определяемого и определения, дополняемого и дополне-
ния, то есть предложение для нас бы не существовало. Очевидно, дитя и
первобытный человек не могут иметь в своем языке предложения уже
потому, что не знают ни падежей, ни лиц глагола, что говорят только
отдельными словами. Но эти слова, сказал Беккер, - глаголы, сказуе-
мые, существенная часть предложения. Это неверно: <цаца!>, <ляля!>,
<папа!> названия не действий, а предметов, узнаваемых ребенком; в
этих словах может слышаться требование, и в таком случае они скорее
могли бы быть переведены нашими дополнительными.
<Если представить себе, - говорит Гумбольдт, - создание языка
постепенным (а это естественнее всего), то нужно будет принять, что
это создание, подобно всякому рождению (Entstehung) в природе, про-
исходит поначалу развития изнутри>^
Чувство, проявлявшееся в звуке, заключает в себе все в зародыше,
' <So muss man ihr (dcr Sprache) cin Evolutionssystem unterlegen>.
но не все в то же время видно в звуке'. Разумеется, если знаем, что
содержание мысли, обозначаемой языком, идет от большого числа от-
дельных чувственных восприятий и образов, а звуки языка - от мно-
гих рефлексий чувства, то не станем думать, что язык вылупился из
одного корня, как, по индийскому мифу, вселенная из яйца, но согла-
симся, что каждое первобытное слово представляло только возмож-
ность позднейшего развития известного рода значений и
грамматических категорий. Удерживая разницу между организмом,
имеющим самостоятельное существование, и словом, которое живет
только в устах человека, можем воспользоваться сравнением перво-
бытного слова с зародышем: как зерно растения не есть ни лист, ни
цвет, ни плод, ни все это взятое вместе, так слово вначале лишено
еще всяких формальных определений и не есть ни существительное,
ни прилагательное, ни глагол.
<Деятельности, - говорит Штейнталь, - лежащие в основании
существительных, не глаголы, а прилагательные, названия призна-
ков. Признак есть атрибут, посредством коего инстинктивное само-
сознание понимает (erfasst) чувственный образ, как единицу, и
представляет себе этот образ. Как ум наш не постигает предмета в
его сущности, так и язык не имеет собственных, первоначальных
существительных и как сочетание признаков принимается нами за
самый предмет, так и в языке есть только название признаков>.
Действительно предметы называются в языке каждый по одной из
примет, взятой из совокупности остальных: река - текущая (кор.
рик, скр. рич, течь, или что кажется вероятнее, ри, то же, что в
малорусск, ринуть и нем. rinen ), берег - охраняющий, берегущий
(серб. Bpujer, холм, следоват. почти то же, что немецкое Berg,
которое, по Гримму, - от значения, сохранившегося в bergen,
скрывать, охранять, наше беречь), или, согласно с постоянным
эпитетом - крутой, обрывистый (ср.: греч.
<ррау - vofil д
=
греч. <р), небо - покрывающее, туча - изливаю-
щая, трава. - пожираемая, служащая кормом и т.д. Само собой
бросается в глаза, что все эти признаки предполагают название
деятельности: нужно было иметь слово тру (-ти) для деятельности
пожиранья, чтобы им обозначить траву, как снедь. Но и в основа-
нии названия деятельностей лежат тоже признаки. <Деятельность
рассматривается совершенно как субстанция; не сама она по себе, а
впечатление, производимое ею на душу, отражается в звуке. И
деятельность имеет много признаков, из коих один замещает все
остальные и получает потом значение самой деятельности. Таким
образом, первые слова - названия признаков, и, стало быть, если
захотим употребить грамматический термин, - наречия >.
Ueb. die Versch.l74.
^ Steinth Gr:im.l.og.u.Psych. 325,328.Cp.361.
