Универсальная прагматика Юргена Хабермаса

Основополагающий труд Ю. Хабермаса «Теория коммуникативного действия», впервые опубликованный в 1981 году, продолжает оказывать влияние на развитие различных областей гуманитарного знания. Самый большой интерес к нему проявляют социологи и политологи, внимание которых сосредоточено, прежде всего, на понятии коммуникативного действия, на двухуровневой теории общества, а также на предлагаемой здесь интерпретации процессов модернизации общества. Философы разрабатывают различные аспекты предложенной в этом труде теории «социальной компетенции» и методологические вопросы связанной с ней теории познания; в поле их зрения находятся также этические воззрения ученого.

Настоящий раздел посвящен анализу тех аспектов теории коммуникации, которые имеют отношение к критике языка. Легитимность представления Хабермаса как философа языка можно оправдать ссылкой на прецеденты. Так, Д. Хорстер характеризует его как «ориентированного на теорию действия философа языка» [189, 31]. Краткое изложение основных идей теории коммуникативного действия с точки зрения философии языка дано в справочнике Е. Альбрехта «Sprachphilosophie» [133, 157 - 158, 162 - 173]. Герменевтике языка Хабермаса посвящена критическая статья Бар-Хиллера [139, 1 - 12]. Проблемы языковой прагматики находятся в центре внимания обширной и обстоятельной монографии Т. Мак-Карти [224].

В отличие от названных работ, в данном исследовании предпринимается попытка представить взгляды Хабермаса на язык и его роль в теории познания, по возможности, как целостную концепцию. Для этого помимо «Теории коммуникативного действия», используются следующие монографии и статьи Хабермаса: «Vorbereitende Bemerkungen zu einer Theorie der kommunikativen Kompetenz» («Подготовительные замечания к теории коммуникативной компетенции», 1971 г.), «Was heißt Universalpragmatik?» («Что такое универсальная прагматика?», 1976 г.), «Vorstudien und Ergänzungen zur Theorie des kommunikativen Handelns» («Предварительные исследования и дополнения к теории коммуникативного действия», 1984 г.), «Entgegnung» («Возражение», 1986 г.), «Handlungen, Sprechakte, sprachlich vermittelte Interaktionen und Lebenswelt» («Действия, речевые акты, опосредованные языком интеракции и жизненный мир», 1988 г.), «Die Einheit der Vernunft in der Vielfalt ihrer Stimmen» («Единство разума в многообразии его голосов», 1988 г.), «Wahrheit und Rechtfertigung: philosophische Aufsätze» («Истина и оправдание: философские статьи», 1999), «Kommunikatives Handeln und detranszendentalisierte Vernunft» («Коммуникативное действие и детрансцендентализированный разум», 2001).

Системообразующим элементом теории коммуникативного действия является концепт речевого действия, которое Хабермас дефинирует как «акт, посредством которого говорящий хочет договориться с другим относительно чего-либо» [49, 63]. Речь, исследованная с позиций теории речевых актов и с позиций феноменологической герменевтики, открывает, по мнению Хабермаса, доступ к трем ключевым проблемам философии: к «метатеоретической» проблеме рациональности вообще; к «методологической» проблеме понимания смысла, затрагивающей внутренние отношения между значением и значимостью (Geltung) языкового выражения, рассмотрение которых позволяет выявить внутреннюю связь между концепцией «понимающей» социологии и герменевтикой; к «эмпирической» проблеме описания процессов модернизации общества под углом зрения рационализации культурной и общественной жизни [46, 22 - 23]. Тем самым устанавливаются отношения между языком и реальностью; языком, познанием, пониманием и интересом; языком, коммуникацией и социальным взаимодействием.

Особенность теории коммуникативного действия с точки зрения философии языка заключается в том, что язык встраивается в структуру действия как такового и тем самым обретает свое место в системе действий социальных.⁸⁴ Язык интересует Хабермаса прежде всего со стороны прагматики как речевой акт или действие, превращающее предложения языка в соразмерную контексту речи ситуацию.⁸⁵ Тем самым в его концепции актуализируется гумбольдтовское и гельдерлиновское представление о том, что сущностью языка является разговор.⁸⁶ Исследовать язык в действии призвана универсальная (формальная) прагматика, основная задача которой состоит в том, чтобы «идентифицировать и воссоздать универсальные условия возможного взаимопонимания (Verständigung)» [45, 174].

Соответственно, настоящий раздел направлен на реконструкцию философской герменевтики Хабермаса, концентрирующейся на изучении процессов понимания и взаимопонимания, в связи с чем в центр рассмотрения будут выдвинуты такие понятия, как речевое действие, коммуникативная рациональность, консенсус, а также проблематика взаимодополнительности коммуникативного действия и жизненного мира.

Адекватная интерпретация всего этого круга вопросов возможна только при учете взаимосвязи и взаимообусловленности двух фундаментальных категорий в концепции Хабермаса – герменевтической категории взаимопонимания и метафилософской категории рациональности.⁸⁷ Взаимопонимание характеризуется одновременно как условие и идеал коммуникативной рациональности. Коммуникативную рациональность, с точки зрения формальной прагматики, можно трактовать как совокупность структур, позволяющих прийти к взаимопониманию. Среди этих формальных структур можно выделить и рассмотреть следующие: 1. структуры субъекта; 2. структуры действия; 3. структуры интерсубъективности; 4. структуры ситуации.

Структуры субъекта. Субъект определяется как «sprach- und handlungsfähiges Subjekt», т.е. как субъект, обладающий способностями к языку и действию [46, 34, 386]. В применении к субъекту рациональность можно понимать как его «диспозицию» [46, 44; 187, 346], как потенциальную возможность субъективности генерировать структуры рациональности. Хабермас выделяет характеризующие субъект коммуникативную, когнитивную и телеологическую формы рациональности [50, 104-112]. Когнитивная рациональность отвечает за способность субъекта приобретать знания в процессе практического освоения внешнего мира и коммуникативной практики. Телеологическая рациональность связана с его способностью к целенаправленной деятельности. Коммуникативная рациональность, находящаяся в центре внимания разрабатываемой Хабермасом теории понимания, проявляется прежде всего «в объединяющей силе ориентированной на взаимопонимание речи, которая обеспечивает участникам разговора разделяемый интерсубъективно жизненный мир и тем самым горизонт, внутри которого все они могут устанавливать отношения к одному и тому же объективному миру» [50, 110].

Особенностью этих трех форм рациональности является то, что они не сводимы друг к другу и имеют различные корни [50, 104]. Коммуникативная рациональность образует, следовательно, не охватывающую структуру, а одну из трех центральных структур, которые являются составными частями дискурсивной рациональности (Diskursrationalität). Объединяет эти три формы рациональности то, что они неразрывно связаны с языком, а соответствующие области деятельности субъекта структурированы им.

Источником коммуникативной рациональности является коммуникативная компетенция субъекта, заключающаяся в понимании языка, а, значит, в умении использовать понятые слова и выражения в новых ситуациях. Дееспособность, определяемая Хабермасом через отношение субъекта к языку, включает в себя репродуктивный и продуктивный моменты. Она связывается им, с одной стороны, с умением ориентироваться на существующие правила; с другой – на присущие речи универсальные значимые претензии [46, 34, 386]. При этом утверждение, что «некто ориентируется на правила» можно считать эквивалентным утверждению, что «некто понимает язык». Умение ориентироваться на правила характеризует субъективность как имеющую «нормативное» содержание, поскольку интерсубъективные по своему генезису правила играют конститутивную роль для ее формирования. Это позволяет интерпретировать субъективность как нормативную рациональность.

Ориентацией на свойственные речи универсальные значимые претензии объясняется способность использовать язык, изменяя его семантику (последнее в терминах универсальной прагматики означает процесс накопления знаний). Субъективным условием для этого является рефлективное отношение субъекта к тому, что он полагает, делает и говорит. Таким образом, способность к рефлексии связана с ключевыми рациональными структурами знания, целевой деятельности и коммуникации. Как полагает Хабермас, на интегративном уровне рефлексии (так же, как и дискурса) эти три «частичные рациональности» образуют единый синдром [50, 106]. Поскольку любая рефлексия может быть реконструирована как внутренний дискурс, то можно говорить о том, что в рефлексии разумной, дистанцированной от самой себя личности отражается рациональность, которая сущностно присуща структуре и процессу аргументации в целом [Там же].

Способностями индивидуума, с которыми связывается возможность его участия в аргументативном дискурсе, являются умение привести соответствующую аргументацию в случае необходимости обоснования своего поведения или мнения, подвергнуть себя критике, а также обучаемость. Аспекты обосновываемости, подверженности критике и обучаемости в совокупности составляют интеллектуалистский смысл понятия о рационально действующем субъекте.

Экспликация диспозициональных структур рациональности, скрывающихся за способностями индивида к языку и действию, позволяет говорить о субъективности как об одном из источников рациональности. При этом следует иметь в виду, что субъективность сама имеет сложную диалогичную структуру. Представление о субъекте как о производной от интерсубъективности характерно для формальной прагматики и знаменует отказ от менталистской парадигмы в его понимании.

Структуры действия. Согласно Хабермасу, коммуникативная практика состоит из коммуникативных действий и дискурсов [42, 115; 187, 344]. В соответствии с этими двумя аспектами его исследовательская программа включает в себя два теоретических уровня: теория речевых актов направлена на то, чтобы реконструировать всеобщие структуры коммуникативного действия и вскрыть условия значимости речи, позволяющие ей выступать в качестве средства координации социальных действий. Поскольку условия значимости речи Хабермас связывает с выдвигаемыми в ней универсальными претензиями, то к задачам теории речевых актов относится идентификация последних. Теория аргументации должна дать обоснование или, говоря языком Хабермаса, «оправдание» (Rechtfertigung) выдвигаемых в речи значимых претензий.

1. Коммуникативное действие. Как справедливо замечает Х. Йоас, важнейшим предположением Хабермаса в его теории действия является утверждение о нередуцируемой собственной структуре человеческой коммуникации [187, 146]. Он исходит из того, что коммуникативная компетенция, также как и лингвистическая, имеет универсальное ядро. Это ядро включает в себя фундаментальную систему правил, которой следует взрослый говорящий, успешно преобразующий предложений в выражения. На изучении этих всеобщих структур возможных речевых ситуаций сосредоточена универсальная прагматика или теория коммуникативной компетенции. В центре ее внимания находится реконструкция системы правил, на основании которых человек «генерирует» ситуацию возможной речи и которые позволяют устанавливать взаимопонимание.

Что значит «генерировать» в смысле универсальной прагматики в отличие от «генерирования» языковых выражений благодаря лингвистической компетенции, Хабермас показывает на примере речевых актов, которые он вслед за Д. Серлом и Д. Остином выделяет в качестве минимальной единицы языковой игры. К «элементарным выражениям» речи он относит перформативные выражения, т.е. такие высказывания, которые не только представляют некое действие, но и сами являются им. Анализ перформативных выражений выявляет их особенность, состоящую в том, что они имеют одновременно лингвистический и институциональный смысл. Лингвистический – поскольку они являются составными частями речи; институциональный – поскольку вставляют предложение в общий контекст действий и устанавливают их прагматический смысл в зависимости от ситуации употребления. В целом, можно сказать, что в речевых актах говорящий генерирует всеобщие условия ситуирования предложений или структуры речевых ситуаций. Воссоздаются эти условия благодаря «прагматическим универсалиям», которые трансформируют предложения в выражения [42, 103].

К прагматическим универсалиям Хабермас относит как речевой акт в целом [42, 111, 140], так и те его элементы языка, которые обеспечивают возможность выполнения им трансформирующей функции. Среди таких элементов он выделяет артикли, личные местоимения, обращения, дейктические выражения, перформативные глаголы, не перформативно употребляемые интенциональные глаголы и некоторые модальные глаголы [42, 109]. Эти прагматические универсалии формируют общие структуры речевой ситуации: личные местоимения и обращения вводят измерение участника ситуации; артикли и дейктические выражения – измерения места, времени, предицируемых предметов; интенциональные глаголы могут соответствовать выражению как таковому, отношению говорящего к сказанному им и отношению между слушающим и говорящим; модальные глаголы выражают намерения говорящих, желания и т.д.

Главным свойством прагматических универсалий является то, что они генерируют ситуацию диалога, т.е. конструируют интерсубъективные отношения, и тем самым формируют своеобразную двойную структуру речевого акта. Например, в случае элементарного речевого акта эта структура включает в себя перформативное предложение и пропозицию, где перформативная часть речевого акта устанавливает модус коммуникации, а пропозиция задает предметную область [42, 105-107]. В общем случае можно говорить о том, что речевой акт состоит из иллокутивной и пропозициональной частей, которые могут быть представлены как эксплицитно, так и имплицитно [45, 225-227]. Иллокутивной части соответствует аспект установления интерсубъективных отношений; пропозициональной – содержательный аспект.

Способность говорящего к установлению межличностных отношений Хабермас связывает с введенной Остином «иллокутивной силой» речевых выражений. Иллокутивное использование речи представляет собой основу, на которой базируются все другие способы применения выражений [45, 215 - 216]. Это объясняется тем, что любое выражение может быть понятым только при условии установления определенного отношения между говорящим и слушающим.

Преобразование предложений в выражения происходит, следовательно, тогда, когда с помощью прагматических универсалий создаются условия речевой ситуации и, тем самым, возможной коммуникации. При этом устанавливаются уровень интерсубъективности (на котором индивидуумы вступают в отношения диалога и таким образом реализуют свою способность к коммуникации) и уровень предметов, который отображает реальность, выступающую предметом возможных высказываний [42, 110].

Двойная структура речевого действия обусловливает то обстоятельство, что коммуникация, нацеленная на достижение соглашения о предмете, может состояться только при условии одновременной метакоммуникации, т.е. при достигнутом на уровне интерсубъективности взаимопонимании относительно определенного прагматического смысла речи [42, 106]. Такая интерпретация Хабермасом речевого действия влечет за собой сразу несколько важнейших теоретических следствий. Во-первых, утверждение принципиально диалогичного характера коммуникативного разума. Двигаясь в русле критики традиционной философии сознания, основывающейся на представлении о «монологичном» разуме, он предлагает использовать для его понимания модель разговора, согласно который знания формируются в процессе «диалогичного синтеза» [187, 331]. Коммуникативный разум, описание функционирования которого включает в себя представление об интерсубъективности, можно трактовать как «процедурное единство».⁸⁸

Все добываемое разумом знание, утверждает Хабермас, имеет пропозициональную структуру: его можно представить в форме высказываний [46, 25]. Отсюда следует, что понятию «реальность» невозможно придать никакого иного значения, кроме того, которое имплицировано в истинных высказываниях о существующих положениях дел. Термин «реальность», следовательно, нельзя ввести независимо от термина «истинное высказывание» [42, 124]. Объективное предстает в таком случае как достигнутое в результате коммуникации соглашение о чем-то в мире, значимость (Geltung) которого можно подвергнуть сомнению и оспорить.

Во-вторых, утверждается фундаментальная роль языка в процессе становления и функционирования коммуникативного разума. Иллокутивная цель речевого акта – установление взаимопонимания – не может быть дефинирована независимо от лингвистических средств взаимопонимания: «языковой медиум и присущий взаимопониманию telos соглашения взаимно конституируют друг друга. Они относятся друг к другу как средство и цель» [187, 364].

Система языка делает возможными речевые действия, а последние, в свою очередь, репродуцируют язык и при этом незаметно и постоянно изменяют его. Структура языка сохраняется и обновляется благодаря «практике взаимопонимания» (Verständigungspraxis) в обществе [187, 329].

Как справедливо замечает Ч. Тейлор, теория коммуникативного действия утверждает принцип комплементарности структуры и праксиса [187, 36]. Язык может быть понят как код или структура, которая имеет нормативный статус по отношению к речевым актам. При этом структура не создается в речевом акте, а дает ему возможность состояться, но сама она существует лишь потому, что постоянно обновляется в практике речи. Тем самым динамику развития языковых процессов определяют взаимоотношения между структурой и праксисом, подобные описанным Ф. де Соссюром взаимоотношениям между langue и parole, исключающим редуцирование одной системы к другой.

В-третьих, утверждается, что смысл сказанного коренится в разговоре и создается в процессе направленной на понимание коммуникации. Поскольку коммуникация протекает одновременно на предметном и на интерсубъективном уровнях, то для адекватного понимания смысла требуется, чтобы предмет речи был определен на обоих уровнях. Например, идентифицируемый в пропозиции предмет, существование которого допускается, предикативно определяется «как нечто» (например, как красное, мягкое) и это пропозициональное содержание снова может быть выражено «как нечто» в контексте иллокутивного акта (как утверждение или просьба). В этой связи Хабермас говорит, с одной стороны, о предикативном и об иллокутивном определении предмета, которое относится уже не к самому предмету, а к «модусу» коммуникации о нем; с другой, об иллокутивном и предикативном понимании. Предикативно понимается пропозициональное содержание некоего выражения; в случае иллокутивного понимания речь идет о попытке установления интерперсонального отношения и понимания того специфического отношения к миру, «в которое мы вступаем, поскольку мы готовы принять его в качестве того, за что он действительно принимается говорящим». Предикативное понимание ведет к взаимопониманию «о чем-то» (über etwas) в мире, иллокутивное – к взаимопониманию «к чему-то» (zu etwas) [45, 226].

Герменевтическое понимание – цель, которой подчинен целостный проект Хабермаса, – требует включения этих двух уровней понимания в единую перспективу для того, чтобы получить правильную интерпретацию предмета высказывания. При этом следует учитывать, что понимание языкового выражения не тождественно пониманию высказанного в нем предложения, поскольку иллокутивная часть, так же как и пропозициональная, имеет свою собственную семантику [42, 235]. Вследствие этого теория речевых актов не может ограничиться семантическим анализом высказываний, а «требует прагматического анализа «удавшихся выражений» (geglückte Äußerungen)» [187, 353]. В универсальной прагматике речь идет, таким образом, о значении выражения, так же как в лингвистике рассуждают о значении предложения. Отрыв языка от его использования в речи был бы недопустимой «ошибкой абстракции», избежать которой можно лишь путем объединения семантики с прагматикой, которая предполагает, что значение высказывания зависит от условий его значимости.

На реконструкцию нормативного базиса речи как системы необходимых и универсальных значимых претензий, которая обеспечивает понимание выражений, нацелена теория коммуникативной компетенции [46, 195; 45, 176; 187, 347]. Идентификация этих значимых претензий возможна на основе предложенной Хабермасом типологии речевых актов, которая делит их на четыре класса [42, 111 - 113; 45, 235 - 246]. Первый, называемый Kommunikativa, служит для экспликации прагматического смысла выражений. Например, любой компетентный говорящий отличает друг от друга понятия «сказать», «спросить», «ответить», «возразить», «согласиться» и т.д. Конститутивным в этой связи является понятие коммуникативного опыта. Поскольку направленную на взаимопонимание коммуникацию можно интерпретировать как интерсубъективную структуру, необходимую для формирования смысла вещей и его понимания, то Kommunikativa могут оказаться определяющими для всех остальных типов речевых актов. Второй класс – Konstantiva – служит для выражения смысла высказываний при когнитивном использовании языка. Третий – Repräsentativa – служит целям самопредставления говорящего в речи при экспрессивном использовании языка. Он эксплицирует смысл интенций, эмоций, отношений. Четвертый класс – Regulativa – служит для выражения смысла предложений при «интерактивном» использовании языка, затрагивающем межличностные отношения.

Каждой их этих групп речевых действий в соответствии с выполняемой ей прагматической функцией присуща характерная для нее значимая претензия: для Kommunikativa свойственна претензия на понятность, для Konstantiva – на истину, для Repräsentativa – на правдивость, и для Regulativa – на правильность. Смысл значимости этих претензий состоит в возможности их интерсубъективного признания, т.е. в заключении консенсуса, что является условием (в качестве «фонового консенсуса», представляющего своего рода «квази-трансцендентальное» условие возможности коммуникации как таковой) и одновременно целью коммуникативного действия (в случае аргументации или дискурса).⁸⁹ Направленное на установление взаимопонимания коммуникативное действие выступает, со своей стороны, в качестве идеальной точки отсчета при формировании адекватного смысла речи. В этой связи особое значение приобретает введенное Хабермасом понятие «идеальной речевой ситуации», о которой будет сказано ниже.

Участник коммуникации ориентирован в своих речевых действиях на взаимопонимание (и, следовательно, заключение соглашения относительно предмета речи) при условии, что он, используя понятные (грамматически правильно построенные) предложения, приемлемым для других способом выдвигает (и в свою очередь акцептирует) три значимые претензии: на истину – для содержания пропозиции; на правильность – для норм, которые оправдывают устанавливаемые в перформативной части высказывания интерперсональные отношения; на правдивость – для выражаемых намерений. Несмотря на то, что в зависимости от ситуации те или иные претензии могут оказываться приоритетными, а другие латентными, в каждом речевом выражении присутствует (имплицитно или эксплицитно) весь их спектр. Как подчеркивает Хабермас, рассматриваемые значимые претензии являются универсальными и должны предъявляться одновременно [45, 255].

Универсальность значимых претензий, вплетенных в структуру речи, Хабермас связывает с ролью языка в конституировании понятия действительности. Он определяет язык как «медиум, с помощью которого говорящий и слушающий реализуют свои действия по разграничению» [45, 256]. Посредством языка человек разграничивает «внешнюю природу», «общество», «внутреннюю природу» и «язык». Таким образом, в речи раскрываются основные типы отношений человека с миром. Внешняя природа, под которой Хабермас имеет в виду «объективированный срез реальности, который взрослый субъект может воспринимать и которым может манипулировать», предстает в языке как коррелят совокупности истинных высказываний. Соответственно, истина понимается как претензия, значимая для высказанной пропозиции. Общество, под которым Хабермас понимает «символически предструктурированный срез реальности, который может понять взрослый субъект как участник системы коммуникации», входит в речь посредством иллокутивных актов и проявляется как «нормативность». В терминах «субъективность» манифестирует себя в речи внутренняя природа человека. Категорию «интерсубъективность» Хабермас использует для обозначения общности между способными к языку и действию субъектами, которая возникает на основе понимания идентичных значений и признания универсальных претензий [45, 257 - 259]. В совокупности образуется система отношений, по поводу которых принципиально возможна коммуникация и достижение взаимопонимания.

Особенности предлагаемой Хабермасом модели коммуникативного взаимодействия состоят в том, что она рассматривает не предложения языка, а выражения речи. При этом она исходит из того, что грамматические предложения посредством универсальных значимых претензий встраиваются в основные отношения реальности и превращаются в выражения, способные выполнять базовые прагматические функции представления, сообщения и выражения, коррелирующие с системой координат «внешний мир», «социальный мир» и «собственный внутренний мир» [46, 126; 45, 208, 257]. Эти функции лежат в основе всех остальных функций речевых выражений, которые они могут приобретать в различных контекстах.

Предлагаемый в данной модели отказ от онтологии одного единственного мира и утверждение системы «одинаково изначальных (gleichursprünglich) миров» [46, 126], которая вводит в рассмотрение когнитивные, нормативные, ценностные и экспрессивные аспекты рациональности, имеет следствия для теории познания и требует пересмотра теории истины. Онтологические теории истины утверждают, что высказывания истинны тогда, когда они ориентируются на действительность, отражают ее, ей изоморфны и т.д. Но, если исходить из признания того факта, что мир – это система открывающихся в языке отношений, из которых только «объективный мир» сохраняет в строгом смысле онтологическое значение совокупности предметов, то данные этими теориями ответы нельзя считать удовлетворительными. Согласно Хабермасу, все они, во-первых, исключают из анализа нормативные обязательства, экспрессивные выражения и вместе с ними целую область «идеальной реальности»; во-вторых, не принимают во внимание то обстоятельство, что соответствие между высказыванием и действительностью снова должно быть эксплицировано в высказываниях, а, следовательно, неизбежен переход от способов обоснования значимости высказываний через «иное по отношению к языку» к способам обоснования «посредством него самого».

Основной интенцией универсальной прагматики является переосмысление условий истины высказываний как условий значимости речи вообще. Выявление внутренней связи между значением языкового выражения и условиями его значимости позволило ей преодолеть ограничения эмпирической онтологии, в рамках которых двигалась формальная семантика от Г. Фреге и «раннего» Л. Витгенштейна до М. Даммита. Семантическому анализу предложений, возможному за счет понимания значения как некой объективной сущности, она противопоставляет семантический анализ выражений, значение которых зависит от того, какие значимые претензии в них предъявляются, и при каких обстоятельствах их можно оправдать посредством аргументации.⁹⁰ От лингвистической теории значения, разработаной формальной семантикой, теория значения, предлагаемая универсальной прагматикой, отличается, таким образом, тем, что значения речевых выражений считаются релевантными до тех пор, пока они удовлетворяют значимым претензиям на истину, правдивость и правильность. Тем самым, вместо традиционного когнитивистского понимания истины, сводящего значение к содержанию пропозиции, универсальная прагматика предлагает три измерения истины, соответствующие различным типам рациональности.

Данная концепция имеет свою предысторию: первым шагом в направлении отказа от понимания значения как онтологической данности Хабермас считает предложенную Витгенштейном философскую теорию «значения как употребления», которая выводила значения слов не на основании их отношения к объектам, а грамматически из использования языка в контексте жизненного мира. Ее недостатком, однако, является то, что она фактически отождествляет значение со значимостью, обусловленной социокультурной практикой. В отличие от этой теории, универсальная прагматика связывает значение выражений с формальными (не зависящими от пространственно-временного контекста) свойствами речевого действия как такового, а не с ситуацией их употребления (случайной или типичной). Подход к теории значения со стороны значимых претензий, на которые ориентировано речевое действие, знаменует, по собственной оценке Хабермаса, «прагматический поворот» в семантике понятия истины.

Утверждаемая формальной прагматикой связь между значением высказывания и значимостью комплекса выдвигаемых в нем универсальных претензий не исчерпывает, тем не менее, вопроса об истине. Не сами речевые действия, а исключительно способы обоснования содержащихся в них значимых претензий являются парадигматическими как для выделения различных типов рациональности,⁹¹ так и для формирования соответствующих им измерений истины. Таким образом, Хабермас различает, с одной стороны, условия значимости истинной пропозиции; правдивого интенционального выражения; соответствующего контексту действия нормативно правильного выражения и т.д.; с другой стороны, претензии говорящего на интерсубъективное признание грамматически правильно оформленного предложения; истинности пропозиции; правдивости интенционального выражения и правильности речевого акта; и, наконец, признание выдвигаемых значимых претензий [45, 178]. Признание означает, что оппонент акцептирует выдвигаемые пропонентом значимые претензии, а это подразумевает, что они удовлетворяют условиям адекватности, т.е. являются обоснованными в данном контексте речи. Обоснование протекает либо в форме аппеляции (эксплицитной или имплицитной) к опыту или интуиции оппонента, либо в ходе аргументации.

Сущность предлагаемой Хабермасом интерпретации истины как консенсуса заключается, таким образом, в том, что истина понимается не как предикат, который можно приписать некоему высказыванию, а как содержащаяся в нем претензия. Сомнение в правомерности претензии на истину ставит под вопрос не только семантику высказывания, но и прагматическое значение выдвигающего ее речевого акта.⁹² Истина ставится, следовательно, в зависимость от аргументированности претендующего на нее высказывания.

В результате критики, которой подверглась предлагаемая им теория истины как консенсуса, Хабермас признал, что истина высказывания не тождественна его рационально обоснованной акцептируемости (т.е. консенсусом), поскольку неопровержимые с точки зрения прагматики доводы могут не являться таковыми с точки зрения логики. Пытаясь, однако, сохранить утверждаемое им основоположение о неразрывной эпистемической связи между истиной и ее аргументативным оправданием, а, следовательно, между познанием, языком и действием, он предлагает воспринимать данное им определение истины как консенсуса в качестве понятия прагматики, а не эпистемологии, а понятие об абсолютной истине сохранить в роли «регулятивной идеи» для познания в духе Канта.

В одной из своих последних работ Хабермас окончательно приходит к выводу, что ориентация на истину как на «неотчуждаемое» (unverlierbare) свойство высказываний выполняет регулятивную функцию для принципиально фаллибельных процессов «оправдания» (Rechtfertigung) знания. Он полагает, что даже в наиблагоприятнейшей эпистемологической обстановке можно говорить только о рациональной акцептабельности, а не об истине (как абсолютной категории) высказываний [51, 21].

2. Теория аргументации. Теория аргументации, тематизирующая обоснованность содержащихся в речевых актах значимых претензий с точки зрения возможности их интерсубъективного признания, дополняет теорию речевых актов. Тем самым устанавливается внутренняя связь между значением высказывания, значимостью выдвигаемых в нем претензий и их обоснованием. При этом исходят из того, что доводы, которые говорящий может привести для обоснования возможной истинности некоторого утверждения, оказываются конститутивными для его значимости. Таким образом, аргументация выступает механизмом, связывающим значение высказывания и его истину.

Аргументация как способ выявления разумного потенциала речи находится в тесной связи с понятием коммуникативного разума. Интерпретируя коммуникативный разум как процедуру выработки консенсуса относительно понимания вещей и происходящих в мире процессов, Хабермас рассматривает аргументацию как единственно легитимный (с точки зрения разрабатываемой им теории) механизм его достижения. Уже повседневная практика коммуникации предлагает аргументацию в качестве средства согласования коммуникативных действий в тех случаях, когда традиционные институты уже не могут обеспечивать общественное согласие, но при этом еще избегают применения силы для востановления нарушенного согласия.

Аргументация заложена, таким образом, в основу понятия о коммуникативной рациональности как о способе поведения людей, направленного на установление, поддержание и возобновление консенсуса в рамках жизненного мира, который основывается на интерсубъективном признании принципиально подлежащих критике значимых претензий, содержащихся в речевых действиях. Возможность признания значимых претензий обусловливается тем, что они, будучи проблематизированными, могут быть обоснованы. Тем самым уже речевой акт указывает на возможность использования аргументации. По своей сущности аргументация представляет собой «иной» способ продолжения коммуникативного действия. Хабермас полагает, что «в различных формах аргументации коммуникативное действие встречает свои собственные рефлективные формы» [46, 27, 48; 187, 344].

Одной из форм аргументации является теоретический дискурс. Темой дискурса могут быть выдвигаемые в речи универсальные претензии или обосновывающие их нормы. В зависимости от того, что становится проблемой, различают особые формы аргументации и типы аргументов. Так, при когнитивном использовании языка говорящий берет на себя обязанность обоснования констативных речевых актов (Konstantiva). В случае необходимости он, как правило, ссылается на источники опыта, из которых он черпает уверенность в истинности своих высказываний. Если же приведенное им обоснование кажется сомнительным, то предметом теоретического дискурса становится претензия этого высказывания на истинность [46, 39 - 45, 66 - 67; 45, 252 - 253].

Для подтверждения правильности Regulativa необходимо указать на нормативный контекст, дающий говорящему основание для убеждения в своей правоте. В случае, если приведенное оправдание не снимает сомнения в правильности высказывания (или действия), можно перейти к практическому дискурсу. Предметом этого дискурса будет, однако, не претензия речевого акта на правильность, а претензия на значимость обосновывающей его нормы.

«Экспликативный» дискурс проблематизирует претензию Kommunikativa на понятность. Здесь предметом анализа становятся сами средства взаимопонимания. Данный тип дискурса связан с рефлексией о выразительных средствах языка. Он служит прояснению и уточнению смысла употребляемых выражений и правильности (например, грамматической) их построения.

В качестве особого «модуса коммуникации» Хабермас выделяет экспрессивное использование языка (Repräsentativa). Речевому акту соответствует здесь обязательство подтверждения (Bewährungsverpflichtung) искренности. Формой подтверждения выступают соответствующие действия. Заметим, что согласно Хабермасу, в отличие от трех предыдущих случаев, дискурсивное обоснование претензии на правдивость невозможно. Искренность может быть лишь продемонстрирована. Если же непосредственное заверение говорящего в его искренности подвергается сомнению, то истинность такого выражения можно проверить, наблюдая за последующими действиями субъекта.

Структуры интерсубъективности. Цель дискурса, так же как и цель коммуникативного действия и аргументации, заключается в достижении соглашения относительно предмета коммуникации. Достигнутое соглашение можно охарактеризовать в терминах интерсубъективной общности понимания, разделяемого знания, взаимного доверия и согласия друг с другом по поводу действующих норм. Базис для консенсуса дает, таким образом, признание четырех взаимосвязанных универсальных значимых претензий: на понимание, истину, правдивость и правильность [45, 176]. Это означает, что различные формы аргументации в силу своей потребности в дополнении друг другом образуют систему и внутренне указывают друг на друга.

Данное обстоятельство является принципиальным для предлагаемой Хабермасом теории истины как консенсуса. Ее главный постулат заключается в том, что об истинности высказываний нельзя судить без учета вопроса о компетентности участников дискурса; вопрос о компетентности невозможно решить без учета вопросов о правдивости выражений и правильности действий [42, 143]. Следовательно, только принимая во внимание всю совокупность факторов, можно различить между подлинным и мнимым консенсусом.

Идея подлинного консенсуса требует от участников умения отличать бытие от видимости (Sein und Schein), сущность от явления (Wesen und Erscheinung), сущее от должного (Sein und Sollen). Компетентность в использовании Konstantiva делает возможным отличать мир интерсубъективно признанных воззрений (объективный мир) от чисто субъективного мнения. С помощью Repräsentativa, относящихся к правдивости выражений, можно различать между сущностью и явлением. Различению здесь способствует переход языковой игры на метауровень, вводящий измерение ответственности говорящего за свои слова и их последствия. Компетентность в отношении использования Regulativa позволяет различать между бытием и должным, между наблюдаемым поведением и правилами, которым интенционально следуют или которые нарушают. Эти три типа различений, взятые вместе, позволяют, в конце концов, отличить подлинный консенсус от мнимого на основе Kommunikativa, т.е. в результате аргументативного дискурса [42, 124 - 135].

В качестве критерия для различения подлинного и мнимого консенсуса Хабермас предлагает ввести «идеальную ситуацию речи» (ideale Sprechsituation), которая относится к самой структуре речевого акта и является условием его возможности. Сущность этой ситуации заключается в том, что она позволяет прийти к соглашению оптимальным образом. В качестве ее прототипа Хабермас рассматривает естественный язык, который функционирует так, что в любом речевом акте можно предполагать наличие идеальной ситуации даже «вопреки фактам» (kontrafaktisch). Поскольку общий смысл речевого поведения заключается в том, что, по меньшей мере, два участника – говорящий и слушающий – о чем-то договариваются, то можно предположить, что они исходят из того, что желаемое взаимопонимание в любой момент коммуникации всегда уже достигнуто (и выступает базисом для последующей коммуникации).

Идеальная ситуация речи характеризуется следующим:

во-первых, она не допускает никакого насилия – ни внешнего, ни вытекающего из структуры самой коммуникации [42, 137]. Это означает, что прототипическим для нее является чистое коммуникативное действие. Единственный вид принуждения, который она допускает, это «ненасильственное насилие» лучшего аргумента, стимулирующее поиск убедительных и надежных способов обоснования выдвинутых утверждений.

Истина, таким образом, связывается а) не только с логичностью/ нелогичностью аргументов, но и с прагматической модальностью их убедительности; б) постулируется связь между идеей истины и идеей свободы: консенсус считается «рационально мотивированным» или «рационально обоснованным» только в том случае, если он достигнут единственно в ходе «убедительной» аргументации [46, 48].

Особый вес в деле поиска убедительных аргументов приобретает логика дискурса. Она должна предусматривать возможность ужесточения условий аргументации. Это означает, что не только правомерность вывода или выбор обосновывающих его данных может быть поставлен под сомнение, но и вся изначальная система допущений, в рамках которой описываются данные, формулируются гипотезы и законы.⁹³ Иначе говоря, поскольку любое утверждение делается в рамках определенной системы языка (т.е. теории, парадигмы и т.д.), то в случае, если удается доказать ее неэффективность, она должна быть подвергнута критической проверке и, в случае необходимости, модифицирована. Условия «рационального обоснования» консенсуса включают в себя, таким образом, возможность оценки относительной адекватности конкурирующих систем языка.

Во-вторых, идеальная ситуация речи обеспечивает симметричность условий для участников дискурса. Это обеспечивается, с одной стороны, за счет признания партнерами друг друга в качестве полностью дееспособных, ответственных и правдивых субъектов действия, а также за счет их готовности к критике, самокритике и аргументативному обоснованию своих мнений. С другой стороны, симметричность условий гарантируется равным распределением шансов при реализации речевых действий, принципиальной возможностью обмена ролями в диалоге. Равное распределение шансов при выдвижении утверждений, объяснений, пояснений, оправдании или опровержении высказываний закладывает основы того, что никакие мнения с течением времени не избегнут обсуждения и критики.

Заметим, что симметричное распределение ролей, а значит, права приказывать, разрешать, запрещать и т.д., касается не самого дискурса, а условий его организации и включает в себя переформулированные в терминах универсальной прагматики идеи свободы и справедливости, т.е. требования идеальной формы жизни. Это позволяет сказать, что отличительным признаком способа философствования Хабермаса является его желание придать критической теории познания моральные основания.⁹⁴ Утверждение им взаимообусловленности понятий теоретической и практической философии можно также проинтерпретировать как попытку преодоления проведенного еще Кантом разграничения между областью теоретического и практического разума.

В-третьих, идеальная ситуация исключает систематический разрыв коммуникации. Субъективным условием этого в случае коммуникативного действия является согласие участников с тем, что все они по праву выставляют взаимные претензии. Дискурс как процесс достижения рационально обоснованного соглашения о предмете должен предполагать, что аргументацию проводят достаточно открыто и могут продолжать ее достаточно долго [46, 71].

Проведение дискурса в условиях идеальной речевой ситуации является условием возможности того, что а) достигнутый консенсус является подлинным; б) что знание является объективным. Заметим, что «объективное» понимается здесь как некое содержание, определяемое формальными условиями дискурса, т.е. процедура оказывается конститутивной для выработки объективных представлений.⁹⁵

Идеальная речевая ситуация выступает в качестве критического масштаба для суждения о фактически имеющих место дискурсах. При этом, правда, согласно Хабермасу, только в теоретических, практических и экспликативных дискурсах участники аргументации могут исходить из того, что условия идеальной речевой ситуации выполняются с большой степенью приближения [46, 71]. Поэтому понятие о подлинном дискурсе нельзя интерпретировать в гегелевском смысле как то, что может быть реализовано исторически [42, 141]. Оно играет роль регулятивной идеи познания: поскольку исход любого дискурса зависит от его нацеленности на подлинный консенсус, то в каждом дискурсе следует «вопреки фактам» исходить из предположения о возможности идеального дискурса. Как полагает Хабермас, данное допущение действует «оперативно» в любом процессе аргументации. Это позволяет ему рассматривать идеальную речевую ситуацию в качестве одного из условий возможности дискурса и познания вообще. Идеальная ситуация речи не является, таким образом, в его концепции эмпирическим феноменом, но она не является также и голым умозрительным конструктом.

Для того, чтобы проанализировать дискурс на предмет его соответствия подлинному дискурсу, можно выделить в нем три аспекта и рассматривать его как процесс, как процедуру и как продукт. Как замечает Хабермас, эти три аспекта восходят к традиции Аристотеля: риторика понимает аргументацию как процесс, диалектика занимается прагматическими процедурами аргументации, логика – ее продуктами [46, 49]. Однако, по его мнению, за этими аспектами скрываются другие структуры аргументации: структуры идеальной речевой ситуации, иммунизированной особым образом против репрессий и неравенства; структуры ритуализированного соревнования за лучший аргумент; структуры, которые определяют построение отдельных аргументов и их отношение друг к другу.

Аргументация приближается к условиям подлинного дискурса, если, с точки зрения процесса, она может убедить универсальную аудиторию, с точки зрения процедуры – может завершиться рационально обоснованным соглашением; с точки зрения продуктов – может обосновать или опровергнуть значимые претензии посредством убедительных аргументов. Осуществляющаяся в соответствии с данными условиями аргументация может рассматриваться как кооперативный поиск истины, направленный на достижение интерсубъективного соглашения. Стратегия такого поиска определяется механизмом производства «лучшего аргумента» и может считаться продолжением ориентированного на взаимопонимание коммуникативного действия «другими средствами».

Давая теории аргументации Хабермаса общую оценку, можно утверждать, что она нацелена на экспликацию понятия дискурсивной рациональности, интегрирующей в себе аспекты когнитивной рациональности, телеологической рациональности действия и коммуникативной рациональности взаимопонимания. Это понятие уводит к «центральному опыту ненасильственно объединяющей, созидающей консенсус силе аргументативной речи, в которой участники преодолевают свои сперва только субъективные представления и благодаря общности разумно мотивированных убеждений удостоверяются в единстве объективного мира и одновременно в интерсубъективности его жизненных взаимосвязей» [46, 28].

Существенным для данного определения, как и для формальной прагматики в целом, является утверждение внутренней связи между процессами понимания и взаимопонимания, между когнитивным и коммуникативным использованием языка. Причем взаимопонимание оказывается решающим для формирования смысла выражений и вынесения суждений об их истинности.

Схема взаимопонимания состоит, как полагает Хабермас, из высказывания, содержащегося в речевом акте говорящего, и ответной «Да/Нет-позиции», которую занимает оппонент по отношению к этому акту. Объективное, т.е. соглашение о чем-то в мире, значимость которого можно оспорить, зависит от установления интерсубъективных отношений между говорящим и, по крайней мере, одним слушателем. Достижение консенсуса имплицирует, следовательно, допущение об автономности рационально действующих субъектов, от которых зависит интерсубъективное одобрение или отклонение значимых претензий, содержащихся в речевых актах [187, 331].

Для установления взаимопонимания между субъектами коммуникации особое значение приобретают конституирующие диалог универсалии, о которых говорилось выше. Без обращения к ним невозможно дефинировать инвариантные составляющие речевой ситуации: а именно, сами выражения, интерперсональные отношения, которые генерируются между говорящим и слущающим, и предметы, о которых идет речь. Однако одна формальная прагматика не может выявить все необходимые условия для взаимопонимания. Для этих процессов существенными оказываются также обусловливающие их «материальные Apriori», среди которых в качестве важнейшего Хабермас выделяет понятия объективного мира и жизненного мира.⁹⁶

Структуры ситуации. Понятие жизненного мира вводится в качестве коррелята к процессам взаимопонимания [46, 107]. Жизненный мир обозначает тот совместный горизонт, в пределах которого осуществляются повседневная деятельность и коммуникация людей, влияющие на формирование коллективных представлений о действительности – языковых картин мира. Картины мира отражают жизненный опыт некоего социума, репрезентируют проделанную предыдущими поколениями интерпретационную работу по истолкованию действительности, представляют фоновые знания (Hintergrundwissen) языковых коллективов и предоставляют ориентиры для их действий. Хабермас дефинирует жизненный мир как «абсолютно известное знание» [187, 375],⁹⁷ которое имеет интерсубъективную значимость и обусловливает возможность беспроблемной коммуникации между членами языкового сообщества. При этом он, как справедливо отмечает Шнедельбах, оперирует «либеральным понятием знания»: знание для него скорее «сознание о чем-то» или «рефлексивное владение средствами ориентации, которым следует язык и действие» [187, 22].

С точки зрения реконструкции условий понимания языка, понятие жизненного мира получает нормативное содержание. С одной стороны, жизненный мир формирует ограничивающий контекст, внутри которого происходит любой речевой акт, и в качестве такого фона оказывается конститутивным для ориентированной на взаимопонимание коммуникации. С другой стороны, жизненный мир образует фундамент для значимости речи, поскольку его также можно рассматривать как совокупность прагматических правил, лежащих в основании формирования значений. Эти два момента позволяют говорить о том, что он выполняет функцию трансцендентального условия возможности взаимопонимания и, тем самым, возможности существования коммуникативного разума.

Своему нормативному статусу жизненный мир обязан мирооткрывающей функции языка. В ходе освоения языка одновременно приобретается то предпонимание (Vorverständnis), которое в дальнейшем используется в качестве первичного базиса для осмысления мира. При этом важно учитывать, что картины жизни конститутивны не только для процессов познания, но и для социализации и становления личности. В этом отношении Хабермас следует гумбольдтовской традиции, в соответствии с которой язык понимается не только как орган мышления, но и как орган социальной практики, орган формирования личностной и групповой идентичности.

Так как функции создаваемых в рамках жизненного мира «картин мира» заключаются в том, чтобы выработать «концепт мира», т.е. основные понятия, которые регулируют практическую деятельность людей и обусловливают возможность познания мира, то нельзя оценивать их рациональность исключительно в зависимости от их логических и семантических свойств. Благодаря мирооткрывающей функции языка человек получает возможность видеть все, встречающееся в мире, как части одного целого, как мир, при этом сама она сохраняет, по мнению Хабермаса, «арациональный» характер [50, 133].

«Арациональный» не значит «иррациональный», скорее, речь идет о том, что жизненный мир представляет собой условие рациональности. В этой связи важно заметить, что термину ratio Хабермас придает двойственное значение – разума и основания. В этих функциях разума проявляется присущая ему амбивалентность: с одной стороны, он выступает как инстанция, устанавливающая нормы, а с другой, как инстанция, обусловливающая возможность их критики и развития. Данное представление обусловливает то, что рациональность интерпретируется не только как интеллектуальное конструирование смысла (поэтому функции картин мира нельзя, по мнению Хабермаса, редуцировать к функциям познания, нацеленного на манипулирование внешней природой), но и как категориальная схема языковой игры, которая благодаря таким своим составляющим, как язык (обладающий структурообразующей силой) и общественная практика, приобретает нормативное значение. Соответственно, действие коммуникативного разума Хабермас распространяет не только на процессы намеренного заключения консенсуса, например, в процессе научного дискурса, но и на скрытые процессы предварительных соглашений о правилах, которые создают интерсубъективность жизненного мира.

С точки зрения коммуникативных аспектов, жизненный мир эквивалентен идеальной речевой ситуации. Его минимальной структурой оказывается коммуникативное действие, представляющее собой «естественный модус» языка, а именно, его использование с целью установления взаимопонимания. Причем достигаемый в рамках жизненного мира консенсус, «несущий» конкретную языковую игру, распространяется как на пропозициональное содержание высказываний, т.е. на объективные представления о реальности, так и на интерсубъективно значимые взаимные ожидания относительно действий, т.е. на действующие в социуме нормы. Взаимопонимание, являющееся необходимым условием социальной кооперации и тем самым существования жизненного мира, предоставляет базис, позволяющий человеку устанавливать отношение к объективному, субъективному и социальному мирам.

Благодаря коммуникативному действию происходит репродукция жизненного мира; из ресурсов последнего, в свою очередь, подпитывается коммуникативное действие. Жизненный мир и коммуникативное действие оказываются, таким образом, комплементарными по отношению друг к другу [187, 346]. В этом заключается особенность концепции жизненного мира с точки зрения универсальной прагматики по сравнению с его социологической интерпретацией.

Поскольку язык всегда переплетен с социальной практикой и вырабатывается в ходе конкретной «языковой игры», то картины мира и формы жизни существуют только во множественном числе [46, 91]. Партикулярность языкового открытия мира Хабермас объясняет тем, что когнитивная и экспрессивная функции в естественных языках не разделяются, и представления о вещах всегда формируются внутри специфического, прагматически определенного горизонта значений [50, 70]. Тем не менее, все они относятся к некой тотальности, которую можно охарактеризовать как единство проявляющегося в них универсального разума. «Универсалистским» потенциалом обладает, по мнению Хабермаса, коммуникативное измерение языка, характерной особенностью которого является ориентация на универсальные значимые претензии (на истину, правильность, правдивость) [50, 97]. Семантике языковых картин мира противостоит, таким образом, формальная прагматика разговора, способного переходить границы отдельных языков.

Для объяснения того, каким образом в разговоре может быть преодолен этноцентризм языковых картин мира, Хабермас вводит в своих последних работах еще одно материальное Apriori, а именно формальный концепт «мира». Как он полагает, именно язык – и, прежде всего, использование терминов – принуждает к прагматическому допущению существования «идентичного для всех», независимого от языка объективного мира [50, 44; 51, 17]. То, что допущение объективного мира имеет формальный характер, означает, что его содержание не задано априорной системой понятий; что он открыт для всевозможных интерпретаций; что его следует понимать как совокупность предметов, а не фактов. Это означает также, что формирование содержания понятия о действительности должно регулироваться формальной идеей о ней как о «сумме всего познаваемого» [50, 73]. Именно факт вступления в отношения с «одним и тем же миром» является необходимой предпосылкой для осмысленной коммуникации представителей различных языковых сообществ друг с другом. Объективный мир представляет собой, таким образом, точку конвергенции для отдельных языков, ту систему, которая гарантирует им возможность коммуникации и взаимопонимания.

Динамику развития знания внутри жизненного мира формальная прагматика объясняет следующим образом: то, что «несущие» жизненный мир языковые игры эффективно функционируют, зависит не только от мирооткрывающей функции языка, но и от успехов практики, осуществляющейся «внутри мира». Важнейшим фактором, вызывающим модификацию языковых картин мира, является практический опыт жизнедеятельности, который в целом формальная прагматика интерпретирует как «процесс обучения». Согласно Хабермасу, опыт обучения складывается прежде всего из когнитивной составляющей – из опыта обращения с внешним объективными миром, а также из коммуникативной составляющей – опыта интеракции с членами социума. Вовлеченный в общественную практику субъект познания устанавливает отношение с объективным миром из перспективы своего жизненного мира. При этом учеба на ошибках, допущенных при решении практических проблем, и оправдание собственной точки зрения обусловливают динамику прироста знания. Сопротивление, которое оказывают объекты в ходе их освоения, и противоречия во мнениях относительно интерпретации событий и явлений, являются стимулами для пересмотра первоначальных знаний, приобретаемых одновременно с изучением языка.

Изменение границ открывающейся в языке действительности происходит тогда, когда новые знания об объективном мире приобретают «ревизующую силу» по отношению к знаниям, предоставляемым языком. Способность к ревизии сложившихся взглядов на мир Хабермас выводит из способности к дискурсивной переработке результатов складывающегося из когнитивных и коммуникативных практик опыта обучения [50, 97 - 98]. Таким образом, концепт «обучение» позволяет Хабермасу связать между собой понятия «арационального» жизненного мира и «рационального» дискурса.

Стратификация жизненного мира на действия и дискурсы важна с точки зрения прояснения отношения формальной прагматики к понятию истины. Так, языковому «реализму» повседневной практики здесь ставится в соответствие понятие непосредственной истины – «истины без эпистемического индекса» [50, 52]. Этот тип истины Хабермас связывает с убеждением людей в том, что факты утверждаются в отношении самих предметах. Основание для такой убежденности предоставляют действия, успешность которых можно контролировать. Это неэпистемическое понятие истины, которое принимается как должное, не тематизируется и функционирует «оперативно», дает дискурсу трансцендентную точку опоры. Как только сформированные в рамках жизненнного мира убеждения начинают подвергаться сомнению, возникает необходимость урегулирования проблем при помощи дискурса. В этом случае эксплицируется когнитивное понятие истины, т.е. появляется необходимость ответить на вопрос, истинны ли убеждения, которыми руководствуются на практике.

Поскольку дискурсы всегда остаются включенными в систему практик жизненного мира, то их основная функция, согласно Хабермасу, заключается в том, чтобы восстановить частично разрушенное фоновое взаимопонимание [Там же]. После восстановления равновесия участники аргументации утрачивают рефлективное отношение к миру и возвращаются к «наивному» обращению с ним на новом уровне знания.

Укорененность дискурса в жизненном мире приводит, согласно Хабермасу, к тому, что любые, даже самые убедительные аргументы могут оказаться фаллибельными [50, 53]. Отсюда следует, что, несмотря на присущее дискурсу свойство трансцендировать за собственные пределы (поскольку цель дискурса заключается в том, чтобы найти находящуюся вне его истину), следует проводить различие между истиной и «рациональной акцептабельностью» суждений.⁹⁸ Таким образом, эпистемическое значение в прагматической теории дискурса приобретает не традиционное сциентистское понятие истины, а понятие «значимости» в смысле «рациональной акцептабельности». Термин «истина» используется здесь в значении «претензии высказывания на истинность» и свидетельствует скорее о нормативности процессов познания.

Схема осуществляемого в рамках жизненного мира перехода от коммуникативного действия к дискурсу описывается в координатах «нормативно приписываемое соглашение» (по поводу чего-либо) и «коммуникативно достигаемое соглашение» [46, 108]. При этом Хабермас исходит из того, что любое понимание всегда одновременно оказывается непониманием, согласие во мнениях и взглядах – одновременно расхождением в них, ибо условием, позволяющим вообще говорить о взаимопонимании, является возможность слушателя занять Да/Нет-позицию по отношению к тому, что утверждает говорящий. Жизненный мир, важнейшими конститутивными параметрами которого оказываются язык и традиция, представляет собой в этой конструкции консервативный противовес тому расхождению во мнениях, которое сопровождает любой процесс взаимопонимания. Соотношение между консервативными и инновативными тенденциями изменяется в зависимости от того, насколько центрированной или децентрированной была исходная картина мира.

Так, например, по Хабермасу, миф представляет собой центрированную форму жизни, для которой характерно то, что создаваемый в ее пределах языковой образ мира полагается в качестве «истинного» мирового порядка. Поскольку миф не делает различий между языком и действительностью, между средствами коммуникации и ее предметом, то исключается возможность рефлективной формы коммуникации, т.е. дискурса.

Современный жизненный мир, подразделяющийся на сферы культуры, общества и личности, с которыми коррелируют слабо совмещаемые друг с другом разнообразные формы дискурса, представляет собой оппозицию мифу [50, 326]. Для него характерна разбалансированность и нестабильность, связанные в том числе с тем, что по мере расширения горизонта миропонимания релятивируются ценностные ориентации и возникает ситуация, когда под сомнение можно поставить любую очевидность. Сопутствующий инновативным процессам в обществе кризис традиционных форм жизни приводит, в конечном итоге, к тому, что на смену коммуникативному действию приходят системные методы общественной интеграции.

В заключение отметим, что дополнение формальной прагматики концепцией жизненного мира должно было не только указать на неустранимую связь между понятиями рациональности и нормативности и реконструировать условия возможного взаимопонимания. Ее значение выходит за рамки философии языка и основывающейся на ней теории познания, и открывает путь «к теории общества с точки зрения теории коммуникации» [187, 352]. Можно согласиться с оценкой Шнедельбаха, полагающего, что концепция жизненного мира является, во-первых, сферой подключения формальной прагматики к эмпирической за счет того, что она «репрезентирует коммуникативно-совместные фоновые знания», необходимые для понимания значения слов; во-вторых, «местом стыковки теории действия и теории общества» [187, 27]. По его мнению, поскольку формальное теоретизирование указывает на всегда уже имеющееся эмпирическое предпонимание, то существует «концептуальное принуждение» перейти от теории коммуникативного действия к теории общества. Развивая эту мысль Шнедельбаха, можно сказать, что теория общества с необходимостью должна дополнять теорию познания, если последняя претендует на реконструкцию реально имеющих место познавательных процессов.

Заключение. Философия языка занимает ключевое место в системе Хабермаса, поскольку позволяет перекинуть мост к проблемам теоретической и практической философии. Открытые универсальной прагматикой фундаментальные нормы речи предоставляют базис для разработки критической теории общества и этики; когнитивное использование языка связывает друг с другом теорию коммуникации и теорию познания; анализ ценностных высказываний выводит в область эстетики. Мак-Карти справедливо полагает, что теорию коммуникации можно считать основой гуманитарных наук, поскольку она «открывает универсальную структуру социо-культурной жизни» [224, 320].

Архитектоника разработанного Хабермасом учения основывается на признании основополагающей связи между основными прагматическими функциями языка (выражение, представление, коммуникация) и соответствующими им сферами рациональности. С функцией представления коррелирует когнитивная форма рациональности; функция выражения обосновывает закономерности внутреннего мира. Коммуникативная рациональность рассматривается как условие возникновения представлений о реальности, составными частями которой являются объективный, социальный и внутренний миры.

С точки зрения исследования процессов взаимопонимания, важной является идея Хабермаса об изначальном единстве присущих языку аспектов представления, коммуникации и действия [50, 9]. В акте взаимопонимания некто договоривается с другим относительно чего-либо в мире. Выполняя в ходе этого действия функции представления и коммуникации, язык одновременно указывает в двух направлениях: в направлении мира и адресата. Учет этой особой двунаправленной интенциональности языка дает возможность совместить герменевтический и аналитический подходы к его анализу, что характерно для концепции Хабермаса.

В отличие от герменевтики, которая ограничивается зачастую лишь интерпретацией семантики символических конструктов, универсальная прагматика концентрируется на изучении глубинных структур символической действительности и пытается реконструировать систему правил, лежащую в основании способности субъекта к символической деятельности. Универсальную прагматику сам Хабермас дефинирует как «реконструкционную науку», задачей которой является теоретическая систематическая экспликация имплицитного дотеоретического знания, «универсального Können», лежащего в основе продуцирования структур взаимопонимания. Реконструкционный процесс состоит в том, чтобы переводить неосознаваемое для агенсов «know how» в поступающее в распоряжение ученых «know that» [45, 191].

От эмпирически-аналитических дисциплин универсальную прагматику отличает в первую очередь то, что она направлена прежде всего на экспликацию, а не на фальсификацию и критику дотеоретического знания.

Горизонтальная реконструкция фундамента коммуникативной компетенции и вертикальная реконструкция генетической логики ее развития составляют два стратегических направления, которые разрабатывает универсальная прагматика. С учетом этих двух аспектов, она предстает одновременно как нормативная⁹⁹ и как критическая теория, продолжающая традиции классической теории познания.