Немецкие «родоначальники» аналитической философии языка

Фритц Маутнер (1849-1923) считается основоположником той традиции в философии языка, которая оказала влияние на Л. Витгенштейна и через него на становление того направления аналитической философии, которое нацелено на исследование естественного языка [161, 495; 133, 80].³² Его ключевыми трудами в области философии языка являются трехтомная работа «Статьи к критике языка» (1901 - 1902), содержащая более двух тысяч страниц; статьи «Адъективный мир», «Субстантивный мир» и «Вербальный мир», включенные в трехтомный «Философский словарь – новые статьи к критике языка» (1910-1911); статья «Критика языка», вошедшая в третье издание «Словаря», в которой подробно исследуются отношения между языком и мышлением; эссе «Язык» (1907), посвященное проблемам взаимоотношения языка и этнической психологии, а также вышедшая посмертно работа «Три картины мира» (1925).

Характеризуя маутнеровский проект «критики языка» в целом, можно сказать, что он нацелен на исследование языка в качестве инструмента познания и отражает позицию радикального скептицизма относительно возможности познания мира именно в силу обусловленности последнего языком. Вывод, которым Маутнер заканчивает первый том своих критических исследований языка, заключается в следующем: «Таким образом, именно язык сочиняет для нас стихи и думает, обманывает нас на некоторой высоте Фата Морганой истины или познания мира, отпускает нас на крутейшем склоне и кричит нам: "Я был плохим вожатым! Освобождайся от меня!"» [60, 713]. Отсюда в качестве «высшей цели самоосвобождения» возникает задача освободиться от языка. Выполнить эту задачу призвана философия, которая должна стать критикой познания, и в этом качестве прежде всего – критикой языка.

Понимание критики языка как фундамента теории познания связано с отождествлением Маутнером мышления и языка. Лишь изучая язык, можно до известной степени понять сущность мышления. Как он считает, «если бы мы обладали историей языка [...], то в ней мы имели бы также историю человеческого мышления или, скорее, историю различных способов мышления народа. Идеалом такой истории способов мышления народа была бы, в принципе, история человеческой души или человеческого мозга» [60, 639]. Однако такой проект – только желаемое, поэтому свои усилия Маутнер сосредоточивает на синхронном анализе языка. В поле его внимания попадают такие вопросы, как отношение между мышлением и языком, психология языка, законы его возникновения и функционирования, грамматика и логика, отношение языка и мышления к действительности и т.д. Поскольку затронутый им круг проблем необычайно широк, то мы реконструируем и рассмотрим только те его аргументы, которые объясняют его скептическое отношение к языку как средству познания.

Концепция языка как индивидуальной деятельности. Характеризуя в целом представления Маутнера о механизмах функционирования языка, можно сказать, что он понимает язык как индивидуальную деятельность по производству речевых актов на основании памяти. Основной постулат его концепции гласит, что «речь или мышление есть деятельность» [60, 517]. Это означает, что бытие языка состоит единственно в его использовании – не находя употребления, он умирает. Язык есть совокупность отдельных речевых актов, он существует только на протяжении речи, разговора, т.е. только в настоящем, которое приобретает в маутнеровской концепции характер длительности.

Отсюда следует, что такие понятия как «язык вообще» или даже «конкретный язык» являются лишь вводящими в заблуждение абстракциями [60, 18, ср. 184]. Эти абстакции вызывают представление о том, что язык есть нечто материальное, существующее само по себе, тогда как на самом деле он обретает свою действительность «в воздухе. В народе, между людьми» в момент говорения [60, 19].

Стремясь подчеркнуть эту важнейшую особенность языка, Маутнер предлагает отказаться от понятия «язык» и заменить его на слово, обозначающее деятельность, на глагол «говорить» [60, 16]. Итак, язык не есть некая субстанция: «язык – не предмет потребления, также не инструмент, он вообще не является предметом, он есть не что иное, как использование. Язык есть использование языка» [60, 24].

Данное определение является фоноцентричным, из него следует, что язык есть прежде всего устная речь: «Конкретный язык – есть всегда только произнесенное слово» [60, 62]. Все остальные его формы – письмо, язык жестов, искусственный язык глухонемых и т.д. – являются производными от устной речи [60, 4, 213]. Такое представление подготавливает вывод о том, что «действительны только языки индивидуумов» [60, 185], что основной формой существования языка является идиолект. Идиолекты людей, принадлежащих к одному и тому же языковому сообществу, образуют отдельный этнический язык. Однако в силу того, что этнические языки существуют во времени и при этом постоянно видоизменяются, то говорить о том, что они в качестве родного языка являются «общими» для некоей группы людей можно лишь в том смысле, в каком допустимо говорить об общем «горизонте» – «не существует двух людей с одинаковым горизонтом, каждый есть центр своего собственного (горизонта – М. С.)» [60, 19].

Совместный горизонт ограничивает пространство этнического языка, функционирующего на базе объединенных в группы относительно самостоятельных идиолектов, как пространство единой языковой «общественной игры» (Gesellschaftsspiel). Эта игра проходит по определенным правилам (Regeln), причем любое правило «становится тем более обязательным, чем больше игроков ему подчиняется» [60, 25]. Правила игры – логические, грамматические, синтаксические «суть признаки языка, они находятся в известной степени в самом языке» [60, 11], но актуализируются только в ходе межличностного общения. Как утверждает Маутнер, язык есть «социальная действительность» [60, 18, ср. 27, 29]; не может существовать язык «у одного единственного» человека, для того, чтобы он возник необходимо наличие, как минимум, двух партнеров [60, 29]. Тем самым он задолго до Витгенштейна оспаривает возможность существования «частного языка» и отстаивает его интерсубъективную и диалогичную природу.

Итак, язык есть совокупность происходящих по определенным правилам речевых актов – или, по словам Маутнера, «движений», производящих звуки или языковые знаки, обладающие значением. Значение звуки получают благодаря связанным с ними представлениям, хранящимся в памяти, наличие которой является условием возможности языка: «Язык всегда есть движение звука, который является знаком какого-либо унаследованного или приобретенного воспоминания» [60, 199, ср. 16 - 17; ср. 61, 10].

Здесь важно отметить, что Маутнер различает индивидуальную и коллективную память. Именно индивидуальная память выступает как психологическое условие возможности языка; коллективная память – есть сам передаваемый по традиции язык: «Язык есть не что иное, как воспоминание, сумма воспоминаний человеческого рода» [60, 89, ср. 212, 663; ср. также 61, 263]. Причем, «очевидно, что перекрываются культура и язык народа. Язык есть вернейшее зеркальное отражение культуры [...]; язык есть сумма знаков памяти этой действительности» [60, 185]. Будучи коллективной памятью народа, язык представляет собой одновременно «общность или единство мировоззрения» [60, 25].

Язык как система объективного духа. Понимание языка как мировоззрения говорящего на нем сообщества приводит к интерпретации его как субъективно-объективного образования. Как пишет Маутнер: «Язык не является созданием объективного духа. Собственно, дух есть субъективное в человеке. В действительности факт, который грандиозно выступает как объективный дух, есть не что иное как зависимость отдельного человека от языка, унаследованного им от сменяющей друг друга массы предков и имеющего для него потребительскую ценность только потому, что он находится в совместной собственности всех соплеменников» [60, 24].

В качестве объективного духа язык приобретает статус властной инстанции по отношению к индивидууму: поскольку он есть «социальная сила, то он властвует над мыслями отдельных людей» [60, 42, ср. 151]. Господство языка имеет многообразные проявления: во-первых, он «предоставляет опыту взрослого средство для примерной группировки и сообщения своих представлений» [60, 72], т.е., выражаясь современным языком, формирует лингвистическую компетентность индивидуума. Во-вторых, язык формирует представления о действительности, которые, к сожалению, зачастую оказываются неверными, как, например, в случае, когда из наличия слова «deus» заключают о существовании бога [60, 173 - 174]. В-третьих, язык регулирует межличностные отношения в обществе и формирует поведение и взгляды людей. Яркими примерами этого являются, согласно Маутнеру, этика и эстетика, которые не только генетически представляют собой чисто «социальные явления», но, в сущности, оказываются особыми формами языка [60, 30 - 32].

Свойство языка воздействовать на индивидуальное сознание, в свою очередь, предполагает у человека как врожденную «способность к языку» [60, 4; ср. 61, 701 - 707], т.е. то, что сегодня благодаря Н. Хомскому связывают с понятием коммуникативной компетентности,³³ так и способность к обучению [60, 73 и далее; ср. 61, 268 и далее]. Язык, таким образом, базируется на некотором материальном Apriori, к которому помимо данных способностей относится особое психо-биологическое строение человеческого организма. Последнее отвечает за его врожденную предрасположенность к определенным способам восприятия действительности и видам деятельности, или, говоря словами Маутнера, за «диспозицию» [61, 701]. Как он полагает, именно «наследование физических и духовных свойств объясняет нам простейшим образом наличие априорных понятий и различие априорности у животных и людей, у различных народов и различных индивидуумов» [61, 704]. Специфической для человеческого рода оказывается диспозиция к таким формам восприятия, как пространство, время и причинность.

Критика имеющихся понятий о языке. С позиций своей концепции, согласно которой язык реализуется в виде обеспечиваемого памятью функционального единства артикуляции, представлений и проч., возможного на базе материального Apriori, Маутнер подвергает критике распространенные в его время представления о языке. Прежде всего, язык нельзя рассматривать как «произведение искусства», поскольку он не является творением одного единственного автора, а представляет собой общественный продукт [60, 26 и далее].

Кроме того, несостоятельна интерпретация языка как «организма», т.к. он не обладает субстанциальным, т.е. автономным и независимым от человека бытием [60, 28].

Также бессмысленны попытки логиков редуцировать язык к искусственному языку исчисления понятий. Суммируя возражения Маутнера по этому поводу, можно реконструировать три основных аргумента, на которые он опирается. Первый заключается в признании самой логики, «что наше естественное мышление работает с неясными, неопределенными и субъективными словами. Поэтому на протяжении тысячелетий она стремится к мышлению на основе математически точных слов, которые она называет понятиями» [60, 649 - 650]. Однако, как полагает Маутнер, «такое неестественное и сверхприродное мышление не существует в мире действительностей. Мы не имеем никаких других понятий, помимо наших бедных слов; они, хотя и стали отшлифованы тоньше и острее от поколения к поколению, но чистыми понятиями не будут никогда». На этом основании он заключает, что «логика – не наука, потому что ее предмет, понятия, есть только идеал» [Там же].

Вторым важнейшим аргументом против возможности создания универсального искусственного языка является тот факт, что каждый народ имеет свою картину действительности, и эти различные картины полностью не сводимы друг к другу: «различное внимание различных народов упорядочило каталог мира (Weltkatalog), и не только его или классификацию вещей, но также строение предложения или понимание отношений между вещами, исходя из различных точек зрения» [62, 445].

Третьим препятствием на пути создания символического языка является то, что логика сама нуждается в метаязыке, которым может быть только естественный язык: «Без такого возврата (Rückbeziehung) к языку любое логическое исчисление немыслимо уже потому, что знаки в логике часто имеют другой смысл, чем в математике, и эти различия можно прояснить только при помощи языковых примеров» [Там же].

Взаимоотношение языка и мышления. Ведущийся в науке спор о соотношении языка и мышления является, по мнению Маутнера, по большей части спором о словах, поскольку имеющиеся знания не позволяют пока дать ни точные дефиниции мышления, ни языка [60, 191, ср. 178, 226]. В результате, в зависимости от определения мышления можно утверждать либо, что оно обходится без языка, либо, наоборот, что оно невозможно без него. Сам Маутнер, однако, склонен отождествлять язык и мышление: «Неправда, что есть мышление без языка, т.е. без слов. Или правильнее: нет вообще никакого мышления, а только язык» [60, 176; ср. 61, 661].

Согласно ему, «мышление и речь соединяются в понятии памяти» [60, 202]. Память каким-либо образом должна себя манифестировать, иначе невозможно было бы судить о ее существовании, и языковые знаки, прежде всего, артикулированные звуки, являются ее проявлением. Мышление по своей сущности есть «внутреннее сравнение знаков памяти» [60, 199], т.е. слов и понятий. Таким образом, язык как демонстрация памяти состоит из следующих слагаемых: «мышление плюс звуковой знак» [60, 214].

Характеризуя мышление, Маутнер говорит о двух его формах: рассудке и разуме, существенно отличающихся друг от друга. Рассудок он связывает, с одной стороны, с инстинктивной деятельностью организма, такой, например, как дыхание, и определяет его как «огромную сумму всех рефлексивных движений, которые наблюдаются уже у низших животных» [60, 638]. Деятельность рассудка направлена на приспособление организма к окружающей среде [60, 181] и на ориентацию в конкретной ситуации [61, 712]. Она непосредственно связана с деятельностью органов чувств и изначально служит для интерпретации предоставляемого ими материала: даже «простейшее зрение, слышание и т.д. являются, как мы теперь знаем, работой рассудка, истолкованием раздражений, которые только благодаря рассудку становятся ощущениями» [60, 181].

Другая сторона рассудочного познания состоит в том, что оно есть «непосредственное, осуществляющееся в данный момент познание внешнего мира» [61, 676]. Отличительной особенностью мыслительной деятельности рассудка является то, что она может протекать без языка и нуждается в нем только для выражения результатов: «Доязыковое мышление есть наблюдение, постепенное собирание сходств, внимание, тренировка памяти, которая продолжается до тех пор, пока новое знакомство не вызовет потребность закрепить его в знаке» [60, 217]. Способность человеческого рассудка обходиться при выполнении своих операций без языка Маутнер объясняет тем, что «эти деятельности рассудка бесконечно тренировались с тех пор, как на земле существуют организмы, и благодаря этому стали автоматическими» [60, 181].

В отличие от рассудка разум представляет собой «так называемое суждение или заключение посредством понятий, игру слов, так называемое мышление» [60, 644, ср. 649]. Другими словами, «дискурсивное мышление всегда идентично с языком» [60, 316; ср. 61, 679]. Сущность разумного познания сводится к тому, что оно есть «субъективная функция ориентации посредством понятий» [61, 712]. Существенным признаком разумного познания является его обусловленность языком: оно всегда протекает на основе запечатленных в нем воспоминаний [61, 676]. Как унаследованный, так и приобретенный опыт отдельных индивидуумов, народов и всего человечества превращаются в настоящее Apriori, определяющее характер познания [61, 701, ср. 714]. В этом месте Маутнер полемизирует с Кантом, предложившим теорию «чистого разума». Маутнеровский разум не является «чистым» и универсальным, а в силу его обусловленности языком всегда оказывается связанным с чувственным опытом, конкретным и особенным.

С качественными отличиями рассудка и разума коррелируют различия в выполняемых ими функциях. К сфере деятельности рассудка относятся точные и естественные науки. По мнению Маутнера, геометрические и алгебраические операции, механические вычисления и физические наблюдения, включая постановку и организацию эксперимента, – преимущественно дело рассудка, а не разума [60, 654 - 647]. Данное представление основано на убеждении в том, что «числа – не понятия», что «для чисел, по крайней мере, самых доступных, не требуются совсем никакие слова» [60, 646]. Также и «буквы алгебры и геометрии суть собственные имена и собственные имена опять же не являются понятиями» [60, 647].

С рассудочной деятельностью Маутнер связывает возможность научного прогресса: «Все, что хочет стать наукой, должно быть воспринято посредством чувств и истолковано посредством рассудка. Слова ничему не помогают» [60, 648]. Роль языка в научном познании мира сводится к лишь тому, что он как память, как традиция гарантирует непрерывность передачи и накопления знаний. Отсюда следует также, что сам язык оказывается воплощением познания, даже самим знанием, несмотря на то, что он не способен его производить.

Физиономические особенности языка и его отношение к действительности. Одним из важнейших свойств языка является его связь с опытом, благодаря которой он становится «материалистичным», «чувственным», «психическим», «антропоморфным» [60, 235, 237]. Это приводит к тому, что он не в состоянии адекватно описать внешний мир, так что этот «мир в себе» оказывается принципиально непознаваемым: «Наш образ мира субъективен от своей нижней ступени, где мы можем только метафорически назвать ощущения языком, вплоть до тончайших абстракций мышления» [60, 416 и далее].

Среди доводов, обосновывающих скептицизм Маутнера относительно возможностей познания мира, выделим прежде всего следующие:

Во-первых, связь языка с чувственностью человека. Сенсуалистское понимание языка в концентрированном виде можно выразить формулой: «В языке не может быть ничего, чего не было бы в материале, доставляемом органами чувств». Именно такого взгляда придерживается Маутнер [60, 634]. Язык в этом случае понимается как своеобразная ответная реакция человека на внешние воздействия, как средство, служащее для приспособления к окружающей среде и ориентации в ней. Он оказывается своего рода мостом, связывающим чувственный опыт человека и внешнюю действительность.

При отображении действительности языком происходит ее искажение, обусловленное специфическим строением человеческого организма. Прежде всего это связано с тем, что органы чувств, благодаря которым человек получает информацию о мире, представляют собой «случайный» продукт эволюции. Понятие случайности здесь следует понимать в том смысле, что допускается возможность того, что органы чувств могли сформироваться по-иному или имели бы другие пороги восприимчивости, в результате чего человек обладал бы другой картиной действительности. Например, Маутнер рассуждает о том, что человек не способен воспринимать радиоактивность или электрические волны [60, 252, 378 и далее], что его восприятие действительности отличается от восприятия ее другими живыми организмами [60, 330].

Это приводит его к убеждению в том, что «бесконечность движений действительности может дойти до нас только через узкие ворота наших случайных органов чувств, что все, что не может пройти через эти ворота, должно оставаться снаружи, что мы должны ориентироваться в нашем окружении при помощи наших пяти или шести случайных органов чувств (Zufallssinne)» [60, 35]. В этом случае «наше познание мира есть ничто иное, как упорядоченная сумма того, что вошло в наше мышление и речь через наши случайные органы чувств» [61, 396]. Окончательный вывод Маутнера заключается в том, что человек всегда воспринимает только доступный ему ограниченный срез действительности.

Во-вторых, сомнение в возможностях языка адекватно описывать мир вызывает его принципиальная метафоричность. Метафору можно обнаружить уже на стадии «элементарного процесса апперцепции» [61, 462]. Ее функция состоит в переводе неязыкового в языковое, в переводе чувственных ощущений в артикулированные звуки, обладающие значением: «Язык, таким образом, осуществляет перевод из одной группы органов чувств в другую, и уже поэтому ясно, что человек своим языком не может выразить или описать непосредственное ощущение» [61, 659]. Отсюда следует, что «мы можем построить наш человеческий мир явлений только метафорически» [60, 302; ср. 61, 29]. Как справедливо заметил Й. Килиан по поводу концепции метафоры у Маутнера: «Посредством метафоры человек приносит мир в язык».³⁴

В-третьих, скепсис относительно познаваемости мира оправдывает то обстоятельство, что человек в своем языке организовывает мир «в соответствии со своим интересом» [60, 77, ср. 634; 62, 230]. Это приводит либо к тому, что в сферу его внимания попадают различные области действительности, либо к тому, что он рассматривает их под разными углами зрения. О том, что прагматика действия представляет собой важный фактор познания, свидетельствуют, в частности, картины мира, создаваемые этническими языками. По словам Маутнера, они представляют собой различные «ситуации интереса».

В-четвертых, язык есть память, каждое его слово, по сути, является знаком воспоминаний [60, 419]. Маутнеровское определение языка как «суммы уже-известного и уже-виденного»³⁵ исключает возможность прямого доступа языка к действительности.

В-пятых, связанное с языком познание как социальный феномен [60, 30 - 31] всегда вписано в систему жизненных отношений людей и обладает историческим характером. Маутнер подчеркивает, что основывающееся на памяти знание «есть вера, есть традиция» [60, 36]. Поэтому «существуют различные привычки мышления, так же, как есть различные привычки говорить» [60, 638].

В-шестых, языковые знаки служат не для обозначения конкретных вещей, а для обозначения свойств, состояний, процессов и отношений вещей друг к другу [60, 74]. Отсюда видно, что Маутнер придерживается номиналистической точки зрения, согласно которой язык отображает не действительную структуру мира, а систему представлений о нем. Как он считает, только с наивных догматических позиций понятийного реализма можно думать, что познание полностью соответствует действительности, что мышление адекватно ее отображает.³⁶

По собственному признанию Маутнера, развиваемое им учение можно обозначить как «nominalismus redivivus» [62, 611]. В отличие от схоластического номинализма оно исходит из того, что базис для формирования образа мира предоставляют «случайные» органы чувств, и учитывает исторический характер языка.

Доказывая правоту своей номиналистической точки зрения, Маутнер разрабатывает следующую схему: в основе формирования представлений о мире лежат три когнитивные категории – существительное, прилагательное и глагол, которым соответствуют три образа мира – «субстантивный», «адъективный» и «вербальный» [61, 9]. «Адъективный мир» – это мир непосредственного чувственного восприятия [62, 18]. Это «точечный» или дискретный мир отрывочных впечатлений, который является генетически первичным по отношению к субстантивному и вербальному мирам. Поскольку все чувственные данные являются по своей природе адъективными, то можно заключить, что «адъективная» картина мира коррелирует с существующей независимо от человека внешней действительностью. Свое отражение эта картина находит прежде всего в разговорном языке: в описании свойств и качеств («холодный», «острый». «красный»), в высказывании ценностных суждений («хороший», «полезный»).

В «вербальном мире» происходит упорядочивание адъективного мира за счет связывания отдельных чувственных ощущений друг с другом. Вербальный мир представляет собой мир причинности, целей, намерений, желаний, целерациональных действий и т.д. [61, 26; ср. 63, 360]. В отличие от адъективного мира пассивного восприятия, это мир, руководимый волей, мир движения, становления, изменений и конструирования отношений. Язык этого мира – преимущественно язык объяснения.

«Субстантивный мир» образуется в результате «удвоения» языком адъективного мира за счет субстантивирования прилагательных, описывающих чувственные восприятия [61, 27]. Это тот же самый адъективный мир, «понятый еще раз с позиций гипотезы о вещности (Dinglichkeit)» [62, 17]. Субстантивный мир – это статичный мир пространства и бытия, «мнимый», не существующий в реальности, а возникающий за счет проекции присущих языку пространственных отношений вовне. Субстантивный мир – это и мир персонифицированных сил и причин первобытного человека и мир вещей человека современного [61, 54 и далее]. Примерами субстантивного мира являются прежде всего мифология и метафизика.³⁷

Из вышесказанного следует, что адъективный мир – это мир опыта, субстантивный мир – мир бытия, и вербальный мир – мир становления. Причем все три мира представляют собой различные картины одной и той же внешней реальности, которые образуются в зависимости от того, на что направлено внимание познающего субъекта [63, 364]. За любой вещью-символом мира человеческого опыта стоит, таким образом, реальная, но непознаваемая «вещь-в-себе».

С точки зрения языка данным картинам мира можно найти соответствия в виде языка искусства (для адъективного мира), языка мистики (для субстантивного) и языка науки (для вербального), которые должны взаимно дополнять друг друга [63, 366].

С точки зрения познания с ними коррелируют три науки: онтология – с субстантивным миром [61, 77 и далее], естественные науки и, прежде всего, физика – с адъективным [61, 55, 74], физиология, задача которой, по мнению Маутнера, состоит в исследовании возможности истинного познания при помощи субстантивных и адъективных наук – с вербальным. Здесь важно отметить, что поскольку предметом изучения каждой из выделенных наук является один и тот же мир, то «три наших науки, наука субстантива, адъектива и вербума – онтология, физика и физиология – не различаются между собой по их предметам» [61, 82]. Различие между ними состоит в способах организации и интерпретации материала.

Характер и основные принципы человеческого познания. Критический анализ особенностей языка и связанного с ним познания приводит Маутнера к следующему выводу: «Наше наблюдение не может выйти за границы мира явлений, познание должно остановиться перед действительностью и навечно передать действительность вере [...] Все, что мы наблюдаем, собираем и упорядочиваем под названием наука, всегда есть только мир явлений» [60, 679 - 680]. Другими словами, имеющийся у человечества образ мира представляет собой «чистый символ» [60, 691].

Характерными чертами человеческого познания оказываются его «антропоморфность», «условность», «обусловленность традицией» [60, 31]. Поскольку мир человеческого знания представляет собой структуру, существующую параллельно внешнему миру, не имеющую к нему прямого отношения и являющуюся всего лишь его субъективным отражением, то он функционирует по собственным законам, которые человек привносит в природу.

Так, законы естественных и гуманитарных наук Маутнер считает «социальным явлением, естественными правилами общественной игры человеческого познания мира, они суть поэтика fable convenue или знания» [60, 35]. Всеобщность научных законов объясняется тем, что «наши пять или шесть случайных органов чувств благодаря наследственности являются одинаковыми у всех людей» [60, 35, ср. 417]. Это допущение обосновывает также «общность или социальный характер мышления» или объективность, под которой в данном случае понимается общезначимость познания.

Несмотря на то, что познание неспособно проникнуть за границу мира явлений, оно сохраняет в качестве своей необходимой предпосылки понятие о внешнем мире, существующем независимо от людей. Маутнер характеризует его как «мироконституирующее» (weltbauende) [60, 181 - 182]. Особенность данного принципа познания состоит в том, что допущение существования внешней реальности воспринимается всеми в качестве само собой разумеющейся очевидности, хотя при этом оно не является доказанным. Уверенность в существовании внешнего мира возникает вследствие того, что оно «непрерывно доказывается» в ходе «бесконечных экспериментов» по его практическому освоению.

Следующим фундаментальным принципом, методологически обосновывающим процесс познания, является понятие причинности. Представляя собой важнейший познавательный инструмент, оно также является не строго доказанным положением, а скорее гипотезой, интуицией, убеждением, верой: «Древнейшая вера человечества, вера в действительный мир, совпадает с другим древним положением веры, которое мы пытаемся выдвинуть для науки: с верой в причинность, с верой в связь причины и следствия в природе» [60, 682, ср. 676 - 677]. Мир воспринимается человеком в целом как некое единство, он упорядочен посредством временных и причинно-следственных связей. Взаимосвязь между представлением о внешнем мире и организующей его причинностью можно проинтерпретировать следующим образом: поскольку уже «в основу самого простого восприятия действительности положена гипотеза причинности» [60, 237], то «понятие действительности есть образ для причины чувственных ощущений» [60, 676].

То, что причинность является необходимым принципом познания, доказывает, по мнению Маутнера, материалистический и антропоморфный характер последнего. К данному выводу он приходит, пытаясь вслед за Д. Юмом дать психологическое обоснование причинности. Согласно ему, понятие причины могло возникнуть благодаря индукции, т.е. либо вследствие того, что «человек воспринял свою собственную волю в качестве реального основания своих действий и метафорически перенес это понятие как реальное основание на внешний мир», либо в силу того, что «человек ощутил одну мысль как основание познания другой и снова привнес это представление метафорически в действительность» [61, 703].

Еще одним важным принципом познания является понятие истины, которое, несмотря на неспособность науки к постижению истин, выступает в качестве регулятивной идеи: «Мы не обладаем истинным познанием, но мы знаем точно, что есть истина, без которой познание не имеет никакой ценности» [60, 693]. Сохраняя понятие истины в своей теории познания, Маутнер значительно модернизирует его. Поскольку мир явлений, который творит наука, и реальный мир-в-себе противостоят друг другу как две параллельные структуры, то классическая теория истины, базирующаяся на соответствии «речей и вещей», утрачивает свое значение. Поэтому «не остается ничего иного, как рассматривать истину в виде согласованности наших идей и предложений друг с другом, как формальную истину» [60, 694]. Таким образом, в качестве критерия истины здесь выдвигается требование формальной непротиворечивости системы знания. Помимо этого, Маутнер отмечает еще один аспект истины: «Объективную истину можно искать только в языке, она есть не что иное, как общепринятое использование языка» [60, 695]. Данное утверждение можно проинтерпретировать в том смысле, что решение об истинности высказывания принимается на основе консенсуса. Тем самым он вносит свой вклад в разработку теории истины как консенсуса.

Задачи познания по отношению к мышлению и языку. Центральным объектом критики познания Маутнера является естественный язык. Его функции разнообразны и разнонаправлены: с одной стороны, он является активным инструментом познания, но при этом уводит познание прочь от истины; с другой - аккумулирует и транслирует знания, но всегда дает лишь картину действительности, не совпадающую с самой действительностью, причем данный разрыв оказывается непреодолимым. Это вызывает амбивалентное отношение к языку: он «является нам в зависимости от нашей точки зрения полезным или вредным; полезным, если мы хотим с его помощью ориентироваться в знании мира, которое получаем одновременно с языком; вредным, как только нас переполняет тоска из-за невозможности выйти за пределы этой ориентации к объективному познанию» [60, 80].

Однако в ограниченности познания виноват не язык, который, согласно Маутнеру, сам не производит знаний, а продуцирующее знания мышление. «Мышление есть то, что, как плохое платье, плохо подходит действительному миру; язык отличается от мышления также мало, как материал, из которого сшита юбка, отличается от юбки. Если юбка плохо сидит, то виноват не материал» [60, 193]. Поскольку «погрешностями страдает отношение между мышлением и действительностью, а не между языком и мышлением» [60, 193 - 194, ср. 209], то «нужно возводить мост не между языком и мышлением, а между мышлением и действительностью». Таким образом, на повестку дня выступает задача исследования мышления, которой должна заняться психология.

Одной из ведущих и традиционно сохраняющихся философских проблем психологии является проблема отношения души и тела. Эта проблема имеет также важное значение для теории познания, поскольку ее решение смогло бы прояснить взаимосвязь между миром человеческих представлений и миром-в-себе. Решение данного вопроса до сих пор не было найдено, а поиск его затруднялся, как считает Маутнер, тем, что психология не сумела разработать соответствующую терминологию для описания внутренних душевных процессов. Обыденный язык, которым она пользуется, не позволяет адекватно отразить ни результаты самонаблюдений, ни других психологических экспериментов [60, 236, ср. 320 и далее]. Только критика языка могла бы, по его мнению, помочь заложить начальный фундамент для будущей психологии.

В качестве капитуляции перед властью языка Маутнер расценивает использование концепции «параллелелизма» для объяснения проблемы отношения души и тела. В силу своей неспособности объяснить «то единство, которое существует между действительным миром как нашим психологическим переживанием и работой познания как нашей психологической жизнью», она ведет к «удвоению мира» и рассматривает его или как жизнь, или как переживание [60, 240, ср. 250 и далее; а также 278 - 279]. Другими словами, вместо того, чтобы исследовать взаимоотношения между телом и душой или между мозгом и мышлением, параллелелизм возвращает к полусхоластическому дуализму – он вынуждает признавать существование двух непересекающихся миров – материального и духовного, «которые в принципе являются идентичными» [60, 250].

Сам Маутнер склоняется к натуралистическому толкованию процессов мышления и речи. Он пишет: «Если бы мы могли объяснить наше мышление на основании психологии мозга, то мы сделали бы наш дух механистическим. Мы этого не можем, но такое механистическое мировоззрение было бы по крайней мере ясным и логичным в смысле нашего материалистического языка. Однако нашему языку, нашему мышлению, нашей сущности противоречит то, что причины, которые нам неизвестны и которые мы просто не в состоянии материалистически осмыслить, мы называем духовными силами» [60, 636]. В другом месте он утверждает, что «духовное в языке, значение звуков слова, является психологическим только постольку, поскольку под психологией мы понимаем все еще неизвестную нам физиологию мозга» [61, 7]. Тем самым он предвосхищает эпоху нейро-физиологических исследований мозга, нацеленных на объяснение феномена значения.³⁸

Язык между герменевтикой и прагматикой. В качестве основных антропологических характеристик человека, тематизируемых Маутнером, является его целенаправленная активность и укорененность в определенной культурно-исторической ситуации: «только благодаря своим устремленным в будущее целям и своим направленным в прошлое воспоминаниям» [60, 670] человек связан с миром. Обе эти его родовые особенности находят свое отражение как в языке, так и в обусловленном им мышлении. Это позволяет утверждать, что язык и мышление существуют одновременно в двух измерениях: герменевтическом и прагматическом. По словам Маутнера: «Наше мышление есть непостижимый посредник между нашим восприятием мира и нашим действием» [60, 648].

Герменевтическое измерение языка формирует пространственно-временной топос человека. В данном отношении важнейшими являются следующие его функции: во-первых, способность хранить и транслировать знания: «Отдельный человек вместе с языком за несколько лет выучивает опыт столетий или тысячелетий» [60, 71]. Здесь важно отметить, что именно язык доставляет человеку первичное знание, оказывающееся фундаментом для последующего познания мира.

Во-вторых, язык принимает участие в категоризации опыта. Согласно Маутнеру, чувственные данные предоставляют лишь сырой и неупорядоченный материал, который для создания представлений должен быть обработан посредством сознания. При его обработке – запоминании, упорядочивании, назывании, воспроизведении и т.д. – подключается память, интерсубъективным выражением которой является язык. В этом процессе «субъективная» память отдельного человека использует информацию, содержащуюся в «объективной памяти» народа [60, 417], и тем самым язык структурирует содержание опыта.

В-третьих, язык в качестве одного из факторов познания задает направление познавательным процессам и обусловливает их особенности: «Для нас между языком и познанием могут существовать только легко нюансированные различия. Оба суть память, оба суть традиция» [60, 31, ср. 29]. Именно «социальный» характер познания, признание того, что в известной мере «Society is prior to man» [60, 33], вызывают его контекстуальность, вписанность в социально-культурную среду.

Прагматическое измерение отвечает за развитие познания. Ведущую роль здесь играет рассудок, продуцирующий новые знания за счет «чистого мышления» и использующий имеющийся язык лишь для того, чтобы их фиксировать, выражать и передавать. Осуществляясь всегда в рамках предоставляемого языком «горизонта», познание одновременно раздвигает его. «Человек пытается при помощи языка охотиться за мыслями, как он при помощи собак охотится за зайцами» [60, 650], в ходе этой охоты язык сам претерпевает значительные превращения. Когда новое наблюдение или открытие связывается со старым словом, происходит «обогащение языка» [60, 195]. Таким образом, согласно Маутнеру, именно прагматика приводит к изменению семантики слов и значений понятий.

Отношения между герменевтическим и прагматическим измерениями языка можно представить как отношения между познающим индивидуумом и социумом, к которому он принадлежит. Маутнер описывает их следующим образом: «гениальный индивидуум своего племени или своего общества всегда оказывается впереди них на дифференциал мышления, но племя или общество по сравнению со своими индивидуумами всегда оказывается впереди на дифференциал понятия, ценностного суждения, короче говоря, общепринятого знания» [60, 34]. В другом месте он замечает, что язык всегда несколько отстает от познания [60, 72], никогда не удовлетворяет полностью запросам времени, что вызывает у ученых и философов стремление хотя бы частично высвободиться из сети старых категорий [60, 79]. Здесь важно подчеркнуть актуальность предлагаемой Маутнером схемы познавательного прогресса, который он представляет как процесс изменения содержания понятий, имеющий место в результате постоянного взаимообмена между научным познанием и познанием, приобретаемым вместе с языком. Данная схема развития знания утвердилась в современной лингвистической философии.

Коммуникативные аспекты языка. Коммуникация представляет собой важнейший аспект функционирования языка. Одной из целей его коммуникативного использования является установление взаимопонимания. Анализ того, каким образом это достигается, находится в центре интересов Маутнера. Как он полагает, необходимым условием взаимопонимания является придание словам и предложениям одного и того же смысла как со стороны говорящего, так и со стороны слушающего. Однако выполнение этого условия затруднено в силу многих обстоятельств, и прежде всего благодаря принципиальной многозначности слов естественного языка. Невозможность справиться с этой задачей чисто лингвистическими средствами требует подключения дополнительных средств.

Один из эффективных способов уточнения значения слов состоит в учете конкретной ситуации их использования. «Сопутствующие обстоятельства» (begleitende Umstände) внелингвистического характера играют в таком случае вспомогательную роль [62, 209]. Маутнер выделяет три типа ситуаций, в значительной мере задающих значение слов и выражений для участников коммуникации: «ситуацию созерцания», т.е. непосредственного наблюдения, «ситуацию воспоминания» и «ситуацию интереса», которая лежит в основании формирования представлений о действительности [62, 229 - 230].

Однако понимание даже в рамках конкретной ситуации возможно при наличии определенных дополнительных условий. К таким условиям относится в первую очередь наличие «единства сознания» [62, 232] или сходства «душевной ситуации», т.е. «мировоззрения» [62, 233]. Мировоззрение включает в себя не только знания, а зависит также от «габитуса отдельного человека», «от его физиологического строения (Komplexion)», от влияния на него «господствующих идей времени, т.е. от его предрассудков» [Там же]. Таким образом, способности, воспитание, образование представляют собой, согласно Маутнеру, факторы, воздействующие на процесс понимания.

Кроме того, любой народ и любое время характеризуются своей особой «культурной ситуацией». При этом чем более схожи между собой культурные ситуации говорящего и слушающего, тем легче достигается между ними взаимопонимание. «Чем более неодинаковой является дущевная ситуация между двумя людьми, тем педантичнее должны выполняться все требования грамматики» [62, 235], тем более корректно должен использоваться язык. Трудности при создании общей для говорящего и слушающего ситуации возрастают как с временным или пространственным удалением предмета речи, так и с увеличением его сложности. Это затрудняет понимание прошлых эпох и чуждых культур [62, 234] и сложных предметов разговора. К одной из причин взаимного непонимания людей, принадлежащих к различным историческим эпохам, «относится прежде всего постепенный рост слов, т.е. история каждого языка» [60, 49]. Таким образом, если важнейший аспект интерактивного языкового действия, а именно одинаковое понимание ситуации, оказывается исключенным, то язык перестает функционировать как средство коммуникации.

Следующим важнейшим условием установления взаимопонимания является знание того, что значение речевых актов выводится не только на основании используемых языковых средств, но и определяется психологическим состоянием участников разговора. Маутнер переосмысливает и вводит в научный оборот понятия о «психологическом субъекте» и «психологическом предикате», которые устанавливаются «в зависимости от намерений говорящего и знания дела слушающего» [62, 237]. Психологический субъект дефинируется им как сумма представлений, которые возникают в момент речи у говорящего и слушающего в зависимости от их уровня владения языком и уровня их общих знаний. Этот психологический субъект характеризуется подвижностью и неопределенностью: он изменяется «от слова к слову», является различным для говорящего и слушающего, также для него «все равно, к каким так называемым частям речи он будет отнесен грамматикой» [62, 255].

Необходимость изобретения этого «невысказываемого, туманного» субъекта была вызвана стремлением выйти из затруднения, состоящего в том, что «во многих порядках слов и конструкциях предложений грамматика слишком резко противоречила психологическому процессу». [62, 254]. Таким образом, Маутнер подчеркивает, что «не слова языка сообщают нам понимание мира, а наша индивидуальная ориентация в мире дает нам понимание слов и предложений» [62, 243]. Как он полагает, «конвенциональные формы синтаксиса суть только малое подспорье для памяти; все правила следования слов, все временные, условные, причинные и т.д. союзы только ускоряют ориентировку; в конце концов слушатель должен присоединить решающие слова к образу ситуации на основании своего опыта» [62, 238].

Индивидуальный опыт участников коммуникации, их мотивы, интересы суть факторы, облегчающие или затрудняющие понимание языка, способствующие или препятствующие коммуникативному процессу: «Мы отгадываем смысл слов – правильно или ложно – в зависимости от нашего опыта, мы отгадываем смысл деятельностей – правильно или ложно – в зависимости от нашего понятия целесообразности и нашего интереса, мы отгадываем смысл природных процессов метафорически на основании понятия причины, которое мы заинтересованно вкладываем в происходящее» [62, 251].

Сводя значение высказываний к сумме сопровождающих их представлений и воспоминаний, возникающих в зависимости от намерений и желаний говорящего и слушающего, Маутнер практически закладывает основы интенциональной семантики, развитой в двадцатом веке П. Грейсом и Г. Меггле. Сущность интенциональной теории языковой коммуникации состоит в попытке свести центральные понятия, необходимые для описания языковой коммуникации, такие как, например, значение, к интенциям, которые участники коммуникации связывают со своими речевыми действиями. Понятие языкового значения выводится здесь, исходя из понятия коммуникативного действия. Тем самым язык редуцируют к экстралингвистическим параметрам. Сходную процедуру проделывает Маутнер, утверждая, что «отгадывание» смысла слов или предложений происходит не только на основании услышанного, т.е. грамматики и синтаксиса языка, а с учетом индивидуального опыта восприятия данной ситуации.

Из сказанного в данном параграфе следует, что понимание интерпретируется Маутнером как сложный лингво-психологический феномен, важнейшей характеристикой которого является то, что смысл речи возможно определить только в условиях «эллиптической ситуации» [62, 235, ср. 248 - 249], которая задается как самим языком, так и общим прагматическим контекстом речи.

Язык как объект и субъект философского исследования. Все человеческое познание протекает «в» и «при помощи» языка и само, в сущности, оказывается языком: «Мы не обладаем никаким другим инструментом познания, кроме языка» [62, X]. При этом естественные науки меньше связаны с языком, гуманитарные больше. Среди последних особое положение занимает философия, для которой язык служит не только инструментом, но и предметом исследования или, по словам Маутнера, он предстает «одновременно субъектом и объектом» [60, 704].

Специфическая сложность философского познания заключается в постоянном изменении языка. Уже на уровне идиолекта он обнаруживает широкую вариативность, причем о модификации языка можно говорить не только по отношению к различным идиолектам, но и по отношению к одному и тому же идиолекту. Ярким примером является отличие языка ребенка от языка взрослого человека. Маутнер связывает изменчивость идиолекта индивидуума с особенностями памяти – ее селективностью, ассоциативностью, привычками. Поскольку «язык всегда есть только воспоминание о прежних чувственных впечатлениях; его нигде и никогда нельзя употреблять, не изменяя значений слов, для описания нового наблюдения» [60, 210].

Кроме того, постоянное развитие языка, а значит, изменение семантики слов, вызывается его неразрывной связью с познанием: «Не существует ни одного слова в новом языке или мировоззрении, которое не имело бы своей нестираемой истории, которое не имело бы консервативного, устаревшего, религиозного смысла» [60, 173 - 174]. И, наконец, метафорическая природа языка отвечает за его приципиальную многозначность , так что можно сказать, что практически не существует слов с одним единственным значением.

Нестабильность языковых значений, их многозначность и проч. предъявляют особые требования к философии. Если она хочет быть наукой, а не догмой и не «религией», то она должна быть открыта для новых знаний и постоянно подвергать ревизии свой собственный терминологический аппарат. Таким образом, традиционному пониманию философии как «закрытой системы» абсолютного знания Маутнер противопоставляет философию как критическое исследование языка, которое «может помочь нам достичь некоторой ясности о нашем собственном мировоззрении» [60, 173 - 174].

Согласно ему, «философия по отношению к организму языка или человеческого духа не может делать больше, чем врач по отношению к физиологическому организму; она может внимательно наблюдать и давать названия событиям» [60, 705]. Тем самым она должна заняться прежде всего терапевтической деятельностью, нацеленной на прояснение смысла понятий. На этом пути философия обнаруживает свой двойственный характер: будучи самопознанием человеческого духа, она одновременно является «границей самого языка, граничным понятием, limes: критикой языка, человеческого языка» [62, X].

Заключение. Обвинительный приговор, который Маутнер выносит языку, включает в себя следующие пункты: 1. Язык непригоден в качестве средства общения, «потому что слова являются воспоминаниями, а два человека никогда не имеют одинаковых воспоминаний». 2. Язык непригоден в качестве средства познания, так как «каждое отдельное слово окружено (umschwebt) коннотациями (Nebentönen) своей истории». 3. Язык непригоден для «проникновения в сущность действительности», поскольку слова являются только «знаками воспоминаний» о чувственных ощущениях, а человеческие органы чувств являются «случайными» по своему происхождению и воспринимают лишь им доступную часть действительности, так что человек знает о мире не больше, чем «паук о дворце, в эркере которого он сплел свою сеть».

Отсюда видно, что осуществленный Маутнером трансцендентальный поворот к Канту (на это указывает уже само название его главного труда) своеобразно продолжил и радикализовал основную идею последнего об ограниченности разума – теперь язык тематизируется как априорное «условие невозможности познания».³⁹

Пессимизм маутнеровской работы вызвал резкую критику со стороны современников: «Эта книга представляет собой неслыханный протест против мира, человека и бога». [Цит. по: 207, 51]. Однако сегодня, с учетом исторической дистанции, очевидно, что его философия языка не является исключительно негативной и не служит единственно разрушению философской традиции, даже если она выступает в одеждах критики. Отвечая на вопрос о предпосылках познания и исследуя роль языка в познавательном процессе, она не только развенчивает многие из очевидностей, на которых до тех пор основывалась теория познания, но и предлагает для нее новый трансцендентальный фундамент.

Вся история философии представляется Маутнеру как движение между двумя полюсами – от «дикого отчаяния» к «счастью спокойной иллюзии». Единственно возможный выход из трагической для познающего субъекта ситуации он видит в обретении «спокойного отчаяния», в состоянии которого человек может прояснить свое отношение к миру при условии «отказа от самообмана, признания, что слово не помогает» и основываясь на «критике языка и его истории» [62, 641], которые смогут отделить «годные к употреблению понятия» от «мнимых».

Именно благодаря запасу позитивных идей критика языка Маутнера выжила, несмотря на то, что долгое время она сохранялась только «как муха в янтаре».⁴⁰ Еще в 1914 г. его работы были оценены как «революция в философии», при этом отмечалась не только их заслуга в освобождении философии от метафизики и догматической онтологии, но и в обосновании критики языка как нового философского метода [201].

Особое значение философии языка Маутнера усматривают в том, что она повлияла на идейное развитие Л. Витгенштейна, о чем свидетельствует знаменитое высказывание 4.0031 «Логико-философского трактата».⁴¹ Э. Лейнфеллнер-Рупертсбергер проводит следующие параллели между концепциями этих философов: философия или, по крайней мере, теория познания понимается в них как позитивистская критика языка; границы языка суть границы мира; философия не должна создавать систем; язык можно идентифицировать с мышлением; язык живет только благодаря его использованию; логика должна исследовать язык; язык есть собрание «дуальных» языков как категорий языковой игры по определенным правилам; желание понять язык требует учитывать как языковые, так и внеязыковые контексты [213, 508]. Несмотря на то, что на основании приведенных совпадений нельзя однозначно судить о том, насколько хорошо Витгенштейну были известны труды предшественника, можно, по крайней мере, сказать, что Маутнер предвосхитил многие его открытия.

Х. Вейн усматривает значение маутнеровской критики языка в том, что она предвосхитила «деструкцию метафизики неопозитивистами Венского кружка», предложив для этого два пути – «критику понятий» и «историю слов». По его мнению, помимо требования аналитического иследования языка, Маутнер также вновь актуализировал выдвинутый еще романтиками тезис о неразделимости истории культуры и истории языка [267, 56 - 59] и поставил задачу философской оценки позитивного вклада языка в развитие общей культуры.

Внимательное прочтение работ Маутнера с позиций сегодняшних знаний позволяет обнаружить, что в рамках своей «критики языка» он успел высказать соображения практически по всем ключевым проблемам философии языка: они затрагивают и теорию речевых актов, и когнитивную семантику, и герменевтику, и логику. Однако, к сожалению, его обширное наследие все еще ждет своих исследователей.

Готлоб Фреге (1848-1925) считается не только родоначальником современной формальной логики, но и, по крайней мере, в англо-американской философии (благодаря монументальным трудам М. Даммита [159; 160]), инициатором аналитических исследований в области философии языка.⁴² К основным работам, в которых затрагиваются проблемы языка, можно причислить его произведения «малой формы» такие, как «Диалог с Пунье об экзистенции» (до 1884), «Функция и понятие» (1891), «О смысле и значении» (1892), «О понятии и предмете» (1892), «Пояснения о смысле и значении» (1892-1895), «Логика» (1897), «Введение в логику» (1906), «Логика в математике» (1914), «Мысль» (1918) и др.

Сам Фреге не считал себя философом языка; как замечает Г. Габриэл, выражение «философия языка» не встречается в его трудах [171, XI]. Однако интерес к языку сопровождал все его формально-логические изыскания,⁴³ поскольку в критике языка он видел средство, позволяющее обосновать необходимость создания науки о закономерностях «чистого мышления», т.е. формальной логики.⁴⁴

Внимание Фреге к языку и логике как «науке об общих законах истинного бытия (Wahrseins)» [34, 39; ср. 32, 30] обусловлено его стремлением к истинному познанию. Следуя традиции, он выделяет два источника всего познания: чувственность и разум. Анализ чувственного восприятия приводит его к выводу о том, что оно представляет собой ненадежный фундамент для знания, поскольку любые чувственные данные доступны сознанию всегда только в качестве составных элементов субъективного по своей природе представления.⁴⁵

Согласно Фреге, для правильного понимания чувственных данных необходимо учитывать их абсолютную субъективность, их частный характер, который проявляется как в невозможности адекватно выразить свои чувственные ощущения и восприятия, так и в недоступности внутреннего мира другого, а следовательно, в невозможности сравнивать чувственные восприятия различных людей. Как он полагает, «во всяком случае для нас, людей, невозможно сравнивать представления другого с нашими собственными» [32, 42, ср. 41].

На основании того, что «к чувственному восприятию в качестве необходимой составной части относится чувственное впечатление и это последнее есть часть внутреннего мира», а также того, что два человека не могут иметь одинаковый внутренний мир, «даже если они имеют сходные чувственные впечатления», Фреге делает вывод, что чувственное восприятие не может быть инструментом познания внешнего мира [32, 51]. Поэтому, хотя обладание чувственными данными и оказывается необходимым условием для познания внешней действительности, оно не является достаточным.

Познание внешнего мира возможно, согласно Фреге, благодаря «нечувственному» (das Nichtsinnliche), к которому он относит мысль. Мысль характеризуется им как некая объективная, а значит, независящая от мыслящего субъекта реальность. Он говорит в этой связи об идеальном «царстве мыслей» и называет его «третьим царством» (drittes Reich) [32, 43], что дало исследователям повод причислить его к платоникам.⁴⁶ К этому идеальному царству принадлежат, например, природные и математические законы, исторические факты [34, 42].

К основным характеристикам мысли относится то, что она является непространственной, нематериальной [34, 37], вневременной [34, 48], внеличной [34, 47], она «не есть представление и не составлена из представлений» [34, 43]. Мысль реальна, поскольку она может оказывать влияние на представления и чувства людей [32, 53]. Мысль независима от мыслящего субъекта и не нуждается ни в нем, ни в его признании для своего существования. В противном случае не было бы науки, не существовали бы ошибки, не было бы возможности их исправить, «не было бы ничего истинного в обычном смысле этого слова» [34, 45].

Только по отношению к мысли возможно применение предиката «истинный» [34, 42]. Мысли либо «истинны в себе», либо, если они ложны, то «ложны в себе и независимо от нашего мнения» [34, 54]. Мысли не изобретаются и не производятся людьми, а постигаются или понимаются (fassen) [34, 37; ср. 32, 49]. Так, «законы природы открывают (не выдумывают)» [34, 36]. Деятельности понимания мыслей, т.е. мышлению, соответствует особая духовная способность, которую Фреге называет «силой мышления» [32, 49 - 50].

Свое выражение мысль находит в языке: «Нечувственная по себе мысль одевается в чувственную одежду предложения и тем самым становится для нас более воспринимаемой» [34, 33].⁴⁷ Способность языка передавать мысль объясняется его двойственной чувственно-рациональной природой. Он представляет собой уникальный феномен: с одной стороны, он есть система чувственно воспринимаемых знаков (звуковых и зрительных); с другой – он связан с нечувственной по своему существу мыслью. Обладая этими качествами, он способен выполнять функцию «моста от чувственного к нечувственному» [34, 176].

Отсюда следует, что в поисках возможности истинного знания, следует обратиться не к психологическому анализу восприятий, а к исследованию языка и прежде всего к анализу предложений, поскольку именно предложение, как «имеющая смысл последовательность звуков», есть «собственное средство выражения для мысли» [32, 43; ср. 34, 33]. Способность предложения выражать истинную мысль Фреге связывает с его особой сложной структурой. Для выявления того, каким образом это происходит, он подвергает предложение многоплановому анализу, в котором можно выделить семантический, синтаксический или формально-логический, а также прагматический аспекты. Попытаемся реконструировать и охарактеризовать эти три уровня анализа.

Семантический анализ языковых знаков выявляет уровень значения и смысла непосредственно в них, а также уровень сопутствующих им представлений.

1. Значение. В работе «О смысле и значении»⁴⁸ Фреге исследует понятие «значения» для логических собственных имен, т.е. для собственных имен в узком смысле (например Одиссей), для обозначений (например, открыватель орбит, по которым движутся планеты), а также для предложений. В статье «Пояснения о смысле и значении» он исследует это понятие в применении к предикатам или понятиям.

Под значением собственных имен следует понимать называемые ими предметы [33, 144, 146]. При этом предмету дается логическое определение, согласно которому им может быть все, что не является функцией или, говоря словами Фреге, «предмет есть то, что никогда не может быть полным (ganze) значением предиката, но может быть значением субъекта» [33, 172].

Под значением предложений понимается их истинностное значение (истинность или ложность) [33, 149]. Поскольку предложение состоит в определенном отношении к таким предметам, как «истинное» и «ложное», то его можно рассматривать в качестве собственного имени. Тогда все истинные предложения имеют одно значение, а все ложные – другое, а «из этого мы видим, что в значении предложения все единичное (das Einzelne) исчезло (ist verwischt)» [33, 150]. Смысл выделения значения предложения, по-видимому, заключается в том, чтобы подчеркнуть конститутивную роль истины для логического анализа. Только исходя из значения целого предложения имеет смысл ставить вопрос о значении его составных частей.

Значением выражения, обозначающего понятие (Begriffsausdruck),⁴⁹ следует считать собственно понятие (концепт). Для понятия характерно то, что оно обладает «предикативной природой», т.е. является «ненасыщенным» и нуждается в дополнении [34, 27; ср. 33, 131]. В этом отношении его можно сравнить с математической функцией, которая требует аргумента для того, чтобы ее значение стало определенным. Другими словами, «понятие есть функция аргумента, значение которой всегда есть истинностное значение» [34, 26]. Свойство «ненасыщенности» отличает понятие от собственных имен: оно не может обозначать некий предмет, как это делает имя собственное; значение выражения, обозначающего понятие, всегда есть понятие (концепт). Будучи дополненным именем собственным, являющимся «насыщенным», понятие образует предложение, которое приобретает истинностное значение.

В первом приближении значение понятия можно сравнить с его объемом, т.к. если предмет подводится под некое понятие, то он попадает под все понятия того же самого объема, а истинностное значение понятия при этом остается неизменным. Как указывает Фреге, двигаясь по этому пути, «легко можно прийти к тому, чтобы объем понятия выдать за его значение; при этом, однако, не замечают, что объемы понятий суть предметы, а не понятия» [34, 26]. Объем понятия не может быть его значением, т.к. он обозначает класс предметов, а не понятие. Кроме того, основным логическим отношением между предметом и понятием является подведение предмета под понятие, а не под совокупность предметов. Объем понятия может выступать, таким образом, лишь критерием для сравнения значений понятий, но не их значением.

Понятие оказывается, согласно Фреге, первичным (das Ursprüngliche) по отношению к своему объему [34, 32], а его использование может быть логически правильным и оправданным даже в том случае, когда оно оказывается пустым, т.е. когда под него невозможно подвести ни один предмет. Для того, чтобы выражение, обозначающеее понятие, приобрело значение, оно должно удовлетворять требованию определенности. В соответствии с этим требованием оно получает значение в том случае, когда оно «строго ограничено», а это значит, что для любого рассматриваемого предмета можно с уверенностью сказать, попадает он под данное понятие или нет [34, 34; ср. 33, 133, 155].

2. Смысл. Вторым фундаментальным понятием логической семантики Фреге является понятие смысла языкового знака. Его введение можно считать симптоматичным, поскольку оно символизирует отказ от традиционной логики, исходящей из примата изолированных понятий по отношению к суждениям, и концентрирует исследования на суждении.

Смысл появляется только на уровне речевых высказываний, на уровне предложения. Смысл собственных имен Фреге связывает не с предметом, а со способом данности (Gegebenseins) предмета в суждении. Он убежден в том, что «с собственным именем должно быть связано еще нечто, что отлично от обозначаемого предмета и что является существенным для мысли предложения, в котором встречается собственное имя. Я называю это смыслом собственного имени. Как собственное имя есть часть предложения, так и смысл – часть мысли» [34, 84; ср. 33, 127]. Свою идею он поясняет на примере выражений «вечерняя звезда» и «утренняя звезда», которые имеют одно и тоже значение, поскольку обозначают планету Венера, но разный смысл [33, 144].

Существенной составляющей смысла предложения является мысль. В работе «Логика» Фреге дает ее определение: «Я называю мыслью смысл утверждающего предложения (Behauptungssatz)» [34, 42; ср. 35].⁵⁰ Позже он неоднократно повторяет: «Предложение имеет для нас ценность благодаря своему смыслу, который мы в нем постигаем, и который мы узнаем как тот же самый даже в переводе. Этот смысл я называю мыслью. То, что мы доказываем, – мысль, а не предложение. Все равно, какой язык мы при этом используем» [33, 97] или «Соответственно я могу сказать: мысль есть смысл предложения, не желая утверждать, что смысл каждого предложения есть мысль» [32, 33].

При этом необходимо учитывать, что в своем исследовании возможности познания Фреге ограничивается только повествовательными предложениями. Как он полагает, «приказ тоже содержит смысл, но этот смысл не имеет отношения к истине. Поэтому смысл приказа я не называю мыслью» [32, 34]. На этом же основании Фреге исключает из рассмотрения просьбы, желания, призывы, требования, вопросы и т.д. [32, 34; ср. 34, 40].

На основании приведенных выше определений смысла предложения можно было бы сделать вывод о том, что Фреге отождествляет смысл и мысль. Однако такое суждение представляется поспешным. Термин «смысл» он применяет по отношению к языковым выражениям, термин «мысль» обозначает у него преимущественно интерсубъективно доступную «чистую идею», которая может быть реализована средствами конкретных языков. Именно в силу того, что мышление представляет собой процесс постижения объективных идей, оно не является субъективным, несмотря на свой знаковый характер; вернее, оно субъективно по характеру своего протекания, но имеет объективное содержание.

Вследствие обусловленности мышления языком,⁵¹ выраженная в языке мысль предстает не в своем чистом виде, а получает различные смысловые «довески» или, по словам Фреге, «оболочки». Существенными в этом отношении представляются два фактора: во-первых, оформление мысли под влиянием грамматики того языка, на котором она высказывается; во-вторых, ее включенность в конкретный контекст высказывания. Смысл, таким образом, оказывается более емким понятием, чем мысль.

Тенденция к различению между смыслом и мыслью отчетливо проявляется в стремлении Фреге отделить мысль от прочего содержания предложения [32, 37]. Как он полагает, «различение того, что в предложении относится к выраженной мысли и того, что только прикреплено к ней, имеет большую важность для логики» [34, 59].

Несмотря на то, что языковой смысл отличается от внеязыковой «чистой» мысли, Фреге придает ему объективный характер, поскольку он «может быть совместной собственностью многих», т.е. может быть сообщен и адекватно понят. Как он пишет: «Значение собственного имени есть сам предмет, который мы им обозначаем; представление, которое мы при этом имеем, совершенно субъективно; между ними лежит смысл, который, хотя больше не субъективен, как представление, но не является самим предметом» [33, 146].

Анализируя прочие разрозненные высказывания Фреге, касающиеся смысла, можно заключить, что только смысловой уровень является уровнем собственно мышления, т.е. продуцирования суждений, поэтому только он может быть исходным уровнем для логического анализа языка. Так, исключительно благодаря смыслу имя собственное вступает в отношения с предметом [33, 34]. Смысл оказывается основной предпосылкой возможности использования понятия, даже несмотря на то, что под него могут не попадать никакие предметы. Отношение к предмету Фреге рассматривает для функционирования понятия как «более опосредованное и несущественное» [Там же].

Наличие у предложения смысла и значения можно рассматривать в качестве критерия, позволяющего разграничить язык науки и другие типы языка, например, разговорный и поэтический (Dichtung).

Так, предложение, обладающее истинностным значением, предполагает, во-первых, что входящие в него «слова имеют определенные и известные значения» [33, 99]. Во-вторых, что его можно верифицировать. Как считает Фреге, выражение «Лео Заксе есть человек» только тогда является выражением мысли и может рассматриваться как истинное или ложное, если «Лео Заксе» обозначает реально существующее лицо. «Точно так же предложение "этот стол красный" только тогда представляет собой выражение мысли, когда слова "этот стол" обозначают для меня нечто определенное, а не являются пустыми словами» [34, 23], т.е. если речь идет о реальной вещи.

Движение научной мысли, стремящейся к познанию истины, должно быть застраховано от неверных онтологических суждений, а, значит, оно должно протекать в направлении «от смысла к значению» [33, 149]. Поэтому наука должна отвергнуть собственные имена, не обозначающие, в конечном итоге, реальные вещи, и отбросить слова и выражения для понятий, которые не имеют строгих границ [33, 32].

В отличие от языка науки, в поэтическом языке предложения имеют, как правило, только смысл, а не значение. Это объясняется тем, что имена собственные в нем являются «мнимыми именами», т.е. не обозначают реальные вещи или персоны. Мысль, выраженная в поэтическом языке, есть «мнимая мысль». Ее характеризует то, что она не является ни истинной, ни ложной [34, 41; ср. 33, 25, также 88, 137]. Поэтому, согласно Фреге, вместо термина «поэзия» позволительно говорить также «мнимая мысль», и наоборот.

Также в разговорном языке помимо верифицируемых сообщений и утверждений встречаются предложения, содержащие «мнимые мысли», т.е. такие, которые принципиально не обладают истинностным значением. К ним относятся, например, императивы. Значением таких предложений является приказ, просьба, вопрос и т.д. [33, 153]. Поскольку разговорный язык нацелен не только на установление истины, но выполняет и другие функции, то наличие значений не является сущностным атрибутом его образований.

Обобщая, можно сказать, что смысл в концепции Фреге включает в себя следующие аспекты, важные с точки зрения теории познания: во-первых, следует различать смысл, подкрепленный значением, и смысл, для которого этого сделать нельзя; во-вторых, основным составным элементом смысла, подкрепленного значением, является мысль, отсылающая через свое истинностное значение к предмету речи, т.е. устанавливающая отношение референции; в-третьих, смысл включает в себя способ данности мысли, т.е. ее конкретное выражение при помощи средств языка, которое не имеет к ней непосредственного отношения.⁵² Здесь имеется в виду, например, то, что одна и та же мысль может быть передана на разных языках или различными грамматическими конструкциями в рамках одного и того же языка [34, 59 - 61]. О месте этого второго аспекта в критике языка Фреге будет сказано позже.

3. Представление. Итак, с точки зрения семантики, языковой знак характеризуется, прежде всего, при помощи категорий «смысл» и «значение». Однако Фреге не ограничивается анализом данных понятий, а исследует также сопутствующие восприятию речевых знаков представления. Цель анализа представлений заключается в том, чтобы исключить их из области логических исследований как субъективный компонент языковой деятельности. По мнению Фреге, мышление как соединение «вещей, свойств, понятий, отношений» не имеет ничего общего с ассоциацией представлений или со связыванием их друг с другом [34, 23]. Связь представления с представлением снова дает всего лишь представление, а не мысль [34, 23, 35, 63].

Представления не могут служить фундаментом познания по следующим причинам: во-первых, они не существуют объективно, а нуждаются для своей экзистенции в носителе; во-вторых, они не воспринимаются органами чувств и являются индивидуальным содержанием конкретного сознания; в-третьих, каждый человек имеет свои собственные представления, не сравнимые с представлениями других людей [32, 41 - 43]. При этом даже у одного и того же человека одно и то же представление не всегда связывается с той же самой мыслью людей или, наоборот, ту же самую мысль могут сопровождать различные представления [33, 146].

Предикат «истинно» в применении к представлениям имеет совершенно иной смысл, чем в применении к мыслям. Мысль, согласно Фреге, истинна сама по себе, а когда говорят об истине представления, то подразумевают совпадение образа с отображаемым. Поскольку совпадение есть отношение, то оно не может рассматриваться как истина: «этому противоречит способ использования слова "истинный", которое не является словом, выражающим отношение, не содержит указания на что-то другое, с чем нечто должно совпададать» [32, 32].

Широко распространенное понимание мышления как процесса, связанного с представлениями, приводит к психологической трактовке логики как науки о законах мышления. В такой интерпретации логики Фреге видит серьезную опасность для теории познания, заключающуюся в том, что речь здесь идет не о «законах истинного бытия» (Wahrsein), а о «закономерностях полагания истинным» (Fürwahrhalten). Наука, нацеленная на изучение законов мышления, исследует то, каким образом в действительности протекает мышление у людей, а не то, как оно должно протекать для того, чтобы не отклониться (verfehlen) от истины [34, 69; ср. 32, 30 - 31].

Логические законы Фреге сравнивает с законами нравственности и с государственными законами, которые предписывают, как следует действовать. Присущий им законодательный характер отличает их от законов природы, описывающих действительный ход процессов. Так же, как реальные поступки людей часто расходятся с законами нравственности, так и действительное мышление не всегда протекает в согласии с логическими законами. Поэтому в логике следует избегать выражений типа «закон мышления», соблазняющих рассматривать ее законы аналогично законам природы [34, 64 - 65]. Вместо «законов мышления» лучше говорить о «законах суждения», подчеркнув тем самым нормативный характер законов логики, задаваемый порядком «истинного бытия».

Законы действительного мышления представляют собой, согласно Фреге, объект исследования психологии, а логические законы, действующие как предписания, на которые должно ориентроваться суждение, чтобы оставаться в согласии с истиной – объект логики. Таким образом, задача логики диаметрально отлична от задачи психологии. Для того, чтобы функционировать в качестве науки о «законах чистого мышления», логика должна освободиться от всего чуждого ей, следовательно, как от всего психологического, так и от «пут языка указанием на его логическое несовершенство» [34, 69].

4. Выводы. Проведенный Фреге анализ смысла и значения языковых знаков, а также сопутствующих им представлений имеет важное значение для теории познания. Его можно рассматривать, прежде всего, в качестве философского фундамента для последующих логических исследований. Помимо этого, он закладывает важнейшие методологические принципы критического исследования языка, такие как антипсихологизм и аналитизм. И, наконец, он открывает язык в качестве источника познания в силу его трехсторонней взаимосвязи с миром вещей – через верифицируемость значений предложений, с миром идей – посредством смысла; и с внутренним миром человека – посредством представлений.⁵³

К синтаксическому или формально-логическому уровню анализа, можно отнести исследования Фреге, нацеленные на выявление тех недостатков языка, которые препятствуют его использованию в качестве средства достижения истины. Данный анализ составляет ядро его критики естественного языка.

Согласно Фреге, предназначенный для научных целей язык должен быть совершенным в логическом отношении. Это подразумевает, что он должен обеспечивать синтаксически однозначное представление семантических различий. Естественный язык не обладает такой способностью – он «не в такой степени подвластен логическим законам, чтобы следование грамматике уже гарантировало бы формальную правильность движения мысли». Поэтому «на логические отношения в языке почти всегда только намекается, они предоставлены отгадыванию, не выражены прямо» [121, 62 - 63].

Исследуя естественный язык, Фреге вскрывает некоторые наиболее распространенные случаи обусловленных грамматикой логических ошибок:

1. Экзистенция. Использование глагола «быть» для выражения экзистенции представляет собой особо сложный случай, поскольку благодаря многозначности этого слова «язык легко соблазняет к неверным толкованиям» [34, 21]. Примерами этого служат:

а) Имеющее форму экзистенциального высказывания предложение на самом деле выражает отношение индентичности. С одной стороны, предложение «люди существуют» можно считать экзистенциальным суждением, если предположить, что его содержание заключается в слове «существовать».

С другой стороны, при условии, что слово «существовать» задает только форму высказывания и не имеет никакого собственного содержания, его можно заменить на выражение «быть равным самому себе». В этом случае, например, предложение «есть люди» будет означать то же самое, что «некоторые люди равны самим себе» или что «некоторое, равное самому себе, есть человек», и будет выражать значение идентичности. Важно, что при такой замене суждения «этот человек существует» и «этот человек тождественен самому себе» являются тавтологиями или, выражаясь словами Фреге, «само собой разумеющимися» (selbstverständlich) [34, 15], т.е. не несут никакой новой информации о субъекте предложения.

б) Возможность замены глагола «существовать» на выражение «быть равным самому себе» в экзистенциальных выражениях типа «люди существуют» без ущерба для содержания доказывает, что содержание таких высказываний заключается не в слове «существовать». По утверждению Фреге, их содержание заключается в том, что они представлят собой особенные (partikuläre) суждения [34, 15].

В таком суждении устанавливаются отношения между понятиями, поэтому для преобразования экзистенциального по форме высказывания в особенное необходимы, как минимум, два понятия. Если оба понятия налицо, как, например, в случае «есть летающие рыбы», то такое суждение легко трансформируется в особенное, типа «некоторые рыбы могут летать». Если второе понятие отсутствует, как, например, в суждении «есть березы», то ищется понятие с большим объемом, которое охватывало бы уже имеющееся понятие. Так, данное суждение можно преобразовать в особенное высказывание, если в качестве родового понятия использовать «деревья». Тогда получим, что «некоторые деревья суть березы» [34, 16].

Интересный случай представляют собой всеобщие высказывания. Для их преобразования в особенные ищется понятие, имеющее неограниченный объем и не обладающее никаким содержанием. Таким образом приходят, например, к изобретению понятия «сущее». Используя его, можно установить тождество между значениями таких выражений, как «есть люди», «есть некоторые люди» и «некоторое сущее есть человек». Слово «сущий» оказывается, таким образом, изобретением языка, позволяющим ему выражать особенные суждения. Это дает Фреге основание упрекнуть философов в том, что когда они «говорят об "абсолютном бытии", то это есть, собственно, обожествление связки (Kopula)» [34, 17].

в) Если слово «существовать» имеет собственное содержание (а, значит, возможно отрицание предложения «А есть»), то это содержание относится к понятиям, а не к подпадающим под них отдельным предметам (как заставляет думать язык) [34, 21]. «Существование» в собственном смысле этого слова Фреге характеризует как относящееся к понятиям «понятие второй ступени» [33, 164].

2. Идентичность. Отношение равенства, под которым понимается полное совпадение или идентичность, мыслимо, согласно Фреге, только для предметов, не для понятий. Идентичными считаются предметы в том случае, когда они подводятся (соответственно, не подводятся) под одни и те же понятия [33, 28]. Например, при сравнении выражений «утренняя звезда» и «вечерняя звезда» сравниваются обозначаемые ими предметы, а не понятия, как кажется на первый взгляд.

3. Неразличение в языке имени и понятия. Слова естественного языка, как правило, многозначны, из-за чего нередко возникают логические ошибки. Например, в языке не проводится различие между предметом и понятием: одно и то же слово может служить как для обозначения понятия, так и отдельного предмета, подпадающего для него. Так, слово «конь» может обозначать а) отдельное животное; б) род животных, например, в предложении «конь есть травоядное животное»; в) понятие, например, в предложении «это (есть) конь» [146, 62].

Неразличение в языке между предметом и понятием приводит к тому, что часто не учитывается, что выражение «отношение субъекта к предикату» может обозначать совершенно различные логические отношения, в зависимости от того, является субъект предметом или понятием. Поэтому, по мнению Фреге, «лучше всего было бы слова "субъект" и "предикат" вовсе изгнать из логики, т.к. они постоянно соблазняют смешивать два совершенно различных отношения – подведение предмета под понятие и подчинение одного понятия другому» [33, 28].

4. Подведение предмета под понятие (Subsumtion). Если разложить предложение на собственное имя и остальную часть, то значение этой оставшейся части называют понятием. Введение слова «понятие» дает возможность появляться предложениям формы «А есть понятие», где А – собственное имя. Тем самым язык принуждает ошибочно приписывать предмету то, что противостоит ему как совершенно инородное [33, 86 - 87]. На самом деле, предмет подводится под понятие, причем он подпадает под него в том случае, если обладает признаками, которые это понятие конституируют.

5. Субординация понятий (Unterordnung). Отношение субординации имеет место, когда присущие одному понятию признаки являются также признаками другого понятия, но не наоборот. Другими словами, об этом отношении можно говорить, если каждый предмет, подпадающий под данное понятие, подпадает также под другое, а не наоборот [33, 29].

Слова, выражающие понятия, являются одинаковыми в том случае, когда относящиеся к ним объемы понятий совпадают. Такие слова могут заменяться в предложении друг на друга, причем при таких заменах изменяется лишь смысл предложения, а его значение сохраняется [33, 26, 29].

6. Отношение смысла знака к его значению. При использовании выражений типа «мысль истинна» создается впечатление, что истина приписывается мысли как ее свойство. Следовательно, можно говорить о подведении предмета под понятие, где мысль как предмет подводится под понятие истинного. Однако здесь снова налицо ситуация языкового обмана, поскольку на самом деле имеется не отношение предмета к свойству, а смысла знака к его значению. Целое предложение с логической точки зрения представляет собой имя собственное, а его значение, если оно есть, заключается в истинности или ложности [33, 88 - 89].

Помимо того, что естественный язык вынуждает совершать логические ошибки, его высказываниям свойственны также неопределенность и неоднозначность. Это приводит к тому, что он «многое предоставляет отгадыванию» [33, 108]. Довольно часто встречаются случаи, когда простая последовательность слов недостаточна для того, чтобы полностью выразить мысль. Так, настоящее время глаголов используется либо для того, чтобы дать указание времени, либо с целью снять любое временное ограничение, если «вневременность или вечность есть составная часть мысли» [32, 37]. Слова, обозначающие время («вчера», «сегодня»), место («здесь», «там») или указывающие на объекты («этот», «тот») требуют уточнения для того, чтобы их смысл стал понятен [34, 48; 33, 108; 32, 38]. Возможна ситуация, когда «то же самое предложение не всегда выражает одну и ту же мысль» [34, 48].

В таких случаях смысловая определенность, необходимая для правильного понимания, достигается за счет знания прагматического контекста или, по словам Фреге, «знания сопровождающих речь обстоятельств (begleitende Umstände), которые при этом используются как средство выражения мысли» [32, 38; ср. 33, 108; 34, 48]. В качестве неязыковых средств достижения смысловой определенности могут применяться также жесты, мимика и проч.

О прагматическом анализе предложений позволяет говорить следующее: Фреге выявляет следующие виды деятельности, связанные с производством предложения, содержащего утверждение: во-первых, понимание (постижение, схватывание – das Fassen) мысли, т.е. собственно процесс мышления; во-вторых, внутреннее признание истинности высказываемой мысли, т.е. суждение; в-третьих, манифестация этого суждения в речи, т.е. утверждение [32, 35].

Эти аспекты существенны как для обыденного мышления, так и для научного творчества и, в известной мере, отражают закономерности протекания последнего. Например, ученый, совершающий научное открытие, сначала понимает мысль, затем спрашивает себя, можно ли признать ее в качестве истинной (высказывает мысль, не утверждая ее), и только после опытного подтверждения правильности выдвинутой гипотезы утверждает ее как истинное суждение [34, 54].

В содержащем утверждение предложении Фреге выделяет, таким образом, два компонента: выраженную мысль, содержание которой (пропозиция) тождественно содержанию соответствующего вопросительного предложения, и утверждение ее истинности [32, 35; ср. 34, 54]. Причем момент утверждения не требует экспликации в виде добавления выражения «истинно, что», поскольку он уже содержится в самой форме утверждающего предложения.

Сложность анализа таких предложений может состоять в том, что выражение мысли не всегда подразумевает одновременно утверждение ее истинности. Хотя при этом внешний вид или форма предложения полностью сохраняется. Определение того, содержит ли утвердительное по форме предложение момент утверждения или нет, происходит на основании знания контекста.

Часто предложение не только выражает мысль и утверждает ее, но «делает еще больше». Среди не относящихся непосредственно к мысли функций предложения Фреге выделяет следующие: оценка мысли автором предложения; оказание влияния на представления и чувства слушателя, возбуждение его способности воображения; обращение внимания слушателя на нечто важное.

Реализация этих функций достигается при помощи таких средств, как «окраска» (Färbung) или «освещение» (Beleuchtung) мысли [33, 86, ср. 147]; использование особых грамматических приемов, таких, как инверсии, выбор форм актива и пассива [34, 58]. Кроме того, «уже простая последовательность звуков, звучание голоса, ударение, ритм» [34, 55; ср. 32, 36-37] маркируют высказывания и вызывают желаемую реакцию слушателя. Все эти риторические приемы или технические средства Фреге называет «указаниями» или «намеками» (Wink) автора, которые должны быть отгаданы реципиентами. Например, использование слова «псина» вместо «собака» служит указанием то, чтобы «представить себе собаку несколько неопрятной (ruppig)» [34, 56].

Данные приемы имеют особое значение для поэтического языка, присущи разговорной речи, а также неизбежны в науке. Причем в гуманитарных науках, которые, по мнению Фреге, в отношении своих языковых характеристик располагаются ближе к поэзии, чем естественные [32, 36], они более распространены.

Критическое использование языка для целей познания предполагает анализ того, «что относится к мысли и что нет» [34, 58, 59]. Руководящее правило предписывает не забывать, что «два различные предложения могут выражать одну и ту же мысль; что содержание предложения касается только того, что может быть истинно или ложно» [34, 58, 60]. Следует также помнить, что благодаря дополнительным функциям, которые выполняет предложение, «содержание предложения часто превосходит выраженную в нем мысль» [32, 37]. Хотя на деле, несмотря на знание того, что «все составные части, на которые не распространяется утверждающая сила, не относятся к научному представлению», их использования не могут избежать даже те, «кто видит связанную с ними опасность» [32, 36].

От естественного языка к искусственному. Проведенный Фреге трехуровневый анализ естественного языка выявил существенные недостатки последнего в качестве основания и средства познания. К этим недостаткам относятся, прежде всего, связь языка с чувственностью и его опосредованность представлениями; неоднозначность; затушевывание им логических отношений [146, 61 - 63]; наличие в нем «мнимых высказываний» [34, 36]; его способность воздействовать на других субъектов. Большинство из этих недостатков Фреге связывает с «известной мягкостью и изменчивостью языка», которые, правда, можно рассматривать позитивно как «условие его способности к развитию и разносторонней пригодности» [146, 64].

Поскольку наука не может обойтись без языка, являющегося единственным носителем «чистой» мысли, то она должна его значительно усовершенствовать. Для того, чтобы язык мог эффективно выполнять свою задачу в качестве средства познания, следует сделать следующее:

во-первых, очистить язык от субъективных представлений. Это не означает, что «мы должны думать, не представляя, что невозможно». Это означает, что «мы сознательно отличаем логическое от того, что с ним связано в представлениях и чувствах» [34, 59 - 60].

Во-вторых, «язык чистого мышления» должен быть освобожден от влияния грамматики, потому что «грамматика, которая имеет для языка такое же значение, как логика для суждения, смешивает психологическое с логическим» [34, 60]. Доказательство обусловленности логики психологией Фреге видит в отличиях грамматик отдельных языков. Отсюда, в частности, освобождение «от пут языка», предохранение от того, чтобы «не попасть в зависимость от языка, т.к. очень многие ошибки мышления проистекают из его логического несовершенства» [34, 61] он связывает с изучением иностранных языков, которые позволяют лучше понимать логику: «Благодаря тому, что облачение мысли оказывается различным, мы учимся яснее отличать его от ядра, с которым оно кажется срощенным в отдельном языке» [Там же].

В-третьих, язык науки следует освободить от присущих ему коммуникативных аспектов. Как полагает Фреге, влияние на чувства и проч. «для строгости заключений не имеет значения» и может даже оказаться вредным, если подчинит себе разум» [146, 65].

В результате размышлений он приходит к предпочтению письменного языка перед устным для научных целей. Среди преимуществ письменного языка он отмечает то, что, письменные знаки в целом более строго ограничены и яснее поддаются различению. Эта «определенность письменных знаков» ведет, со своей стороны, к более четкому выражению обозначаемого. Кроме того, написанное дольше сохраняется и меньше подвергается изменениям. Далее, текст дает возможность многое представлять одновременно. И, наконец, двойное измерение поверхности письма позволяет отражать внутренние отношения между знаками, что повышает «наглядность представления» [146, 65 - 67].

В-четвертых, в логически совершенном языке каждый знак должен иметь только одно значение. «Мы нуждаемся в совокупности знаков, из которой изгнана любая многозначность, и содержание не может выйти за пределы (kann nicht entschlüpfen) ее строгой логической формы» [146, 64]. Научный язык «не должен ничего предоставлять отгадыванию» [33, 108].

В-пятых, из научного языка следует исключить «мнимые мысли»; собственные имена, которые не обозначают или не называют никакой предмет; слова, которые выражают понятия, не имеющие значения.

Условием функционирования «логически совершенного языка» науки является то, что каждое выражение имеет не только смысл, но и значение. Как считает Фреге, «логические законы суть прежде всего законы в царстве значений и только опосредованно относятся к смыслу» [33, 32; ср. 34, 36]. Несмотря на то, что любое грамматически правильно построенное высказывание обладает смыслом, «голая мысль не дает никакого познания, а только мысль вместе со своим значением, т.е. со своим истинностным значением» [33, 150, ср. 155]. Ход познания – это движение «от мысли к истинностному значению» и «от смысла к значению» [33, 31].

Сформулированными в этих пунктах требованиями к идеальному языку науки Фреге руководствовался при разработке своего логического «языка формул чистого мышления» [31, X]. Тем самым он продолжил традиции Декарта и Лейбница в направлении создания искусственного символического языка, lingua characterica, и исчисления понятий, calculus ratiocinator.

Характеризуя основополагающий принцип, используемый им при создании языка «чистого мышления», можно назвать его принципом отображения или репрезентации. Он гласит, что строение предложения отражает строение мысли. Эта мысль была высказана неоднократно в различных работах. Например, в статье «Логика в математике» встречаем: «Язык имеет способность выражать необозримое количество мыслей при помощи относительно малого числа средств. Это возможно благодаря тому, что мысль построена из частей и эти части мысли соответствуют частям предложения, которые их выражают» [33, 154, ср. 126]. В работе «Логическая всеобщность» повторяется: «Как средство выражения мыслей язык должен походить на мыслимое» [34, 167].

Анализируя то, каким образом предложение способно выражать истинные суждения, Фреге исходит из того, что значение предложения (его истинность или ложность) зависит от значения его составных логических частей, т.е. от значения имени собственного, значения выражения для понятия, а также целого предложения. Тем самым в анализ включаются категории «предмет», «понятие» и «истинностное значение».

Простейший случай представляет собой мысль, состоящая из одной насыщенной и одной ненасыщенной (предикативной) части. В выражающем эту мысль предложении завершенной (насыщенной) части соответствует собственное имя; нуждающейся в дополнении части – слово, выражающее понятие (Begriffswort), или знак, выражающий понятие (Begriffszeichen). Для того, чтобы целое предложение имело значение, каждая из этих частей также должна иметь значение. Значение завершенной части есть предмет; значение нуждающейся в дополнении части есть понятие. Связь, которая устанавливается между предметом и понятием в таком предложении, называется подведением предмета под понятие (субсумция – Subsumtion). При этой операции следует учитывать, что предмет и понятие с логической точки зрения совершенно различны.

В более сложном случае обе части предложения – собственное имя и слово, выражающее понятие, – могут быть составными. Имя собственное снова может быть составлено из насыщенной и ненасыщенной части, где насыщенная часть опять представляет собой имя собственное и обозначает предмет, а ненасыщенную часть Фреге называет в этом случае знаком функции (Funktionszeichen).

Знак, выражающий понятие, дополненный собственным именем, дает предложение, чье значение является истинностным значением. Знак функции, дополненный собственным именем, должен дать собственное имя, значение которого есть предмет. Видно, что оба выражения можно подвести здесь под одну точку зрения, если представить понятие в виде функции, значение которой всегда есть истинностное значение, и тем самым признать истинностное значение предметом. Особенность предлагаемого Фреге подхода к анализу предложений состоит именно в том, что он рассматривает понятие как функцию, значение которой всегда есть истинностное значение. При этом основным требованием к понятию является его определенность.

Знак функции, в свою очередь, также может быть составным и снова включает в себя завершенную часть, являющуюся именем собственным, и дважды ненасыщенную часть или знак функции двух аргументов. Функцию двух аргументов, чье значение всегда есть истинностное значение, Фреге называет отношением. При этом знак функции с двумя аргументами, дополненный собственным именем, снова должен давать имеющее значение собственное имя, как и в случае функции с одним аргументом [33, 154 - 155, ср. 88 - 90].

Таким образом, вместо традиционных грамматических категорий «субъект» и «предикат» Фреге вводит логические категории «функция» и «аргумент», которые являются фундаментальными для разработанного им логического синтаксиса высказываний и позволяют сделать язык мысли универсальным и прозрачным. При этом важно, что ненасыщенные части мысли, т.е. понятия, не даны изначально, а выводятся путем разбивки мысли на составные части. Понимание выражений для понятий и отношений не предшествует пониманию смысла целого предложения, а, наоборот, сначала необходимо понять мысль, выраженную в предложении, на основании чего становятся понятными части предложения.

Метод конструирования понятий и отношений путем разбивки мысли на постоянную и переменную части на уровне знаков находит соответствие в производстве выражений для понятий и отношений. Разработанный им язык исчисления понятий Фреге называет «вспомогательным языком» [34, 170]. Этот язык, основываясь на законах истинного бытия, может служить мостом от чувственного к сверхчувственному, т.е. к миру идей. Он нацелен на функциональное исследование суждений и организован так, что в нем содержатся два основных вида знаков: слова (Wortbilder) и отдельные буквы. Первые соответствуют словам естественного языка, вторые суть переменные. Предложения этого вспомогательного языка типа «если "а" человек, то "а" смертен» выражают всеобщие суждения. Переход от общего к особенному осуществляется путем замены букв на собственные имена, имеющие значение. Кроме этих знаков вспомогательный язык содержит также знаки для обозначения логических отношений, так что в целом достигается системное представление мысли.

Достоинством идеального языка является то, что он освобожден от недостатков языка естественного: его предложения «можно рассматривать непосредственно как выражение мысли», они «никогда не связаны с утверждающей силой»; в нем нивелируются побочные смыслы, например, «окраска мыслей» [34, 168-170].

Для введения искусственного языка необходим метаязык, который Фреге называет «языком изложения» (Darlegungssprache) [34, 169]. В качестве такого языка выступает естественный язык. На этом языке определяются основные принципы построения символической системы, вводятся определения, даются объяснения и комментарии. Таким образом, естественный язык, несмотря на все свое несовершенство, сохраняется в науке в качестве ее необходимой составляющей [33, 98].

В заключение отметим, что, изначально задумав создание символического языка для математики, Фреге распространил затем заложенные в нем принципы на науку в целом и на философию в частности. Любая наука, по его мнению, может существовать только в виде системы, поскольку «только посредством системы можно прийти к полной ясности и порядку» [33, 152].

Наука работает с фактами, а факт есть не что иное, как «истинная мысль» [32, 50]. Поэтому важнейшим родом научной деятельности является доказательство, и «самое прочное доказательство, очевидно, чисто логическое» [31, IX]. Логика естественного языка не удовлетворяет запросам науки – предложение говорит или слишком много или слишком мало; высказываемая в нем мысль часто оказывается неадекватной самой себе либо неадекватно воспринимается; слова «недостаточно определены и колеблются в использовании» [33, 98]. Поэтому задача выйти из-под влияния языка является общей задачей науки и «хорошо было бы, если бы также философы уделили внимание этому вопросу» [146, 68; ср. 31, XII - XIII]. Таким образом, логика рассматривается Фреге как органон и фундамент научного познания, а одним из важнейших шагов, ведущим к созданию чисто логического языка науки, должен стать критический анализ естественного языка.