Поэты о судьбе страны и народа: родина – природа – история

Краса полуночной природы,

Любовь очей, моя страна!

Твоя живая тишина,

Твои лихие непогоды,

Твои леса, твои луга…

Все мило мне, как жар стихов,

Как жажда пламенная славы…

Н.М. Языков

Высказанная в поэтическом слове любовь к родине, к ее природе, истории и народу сквозной темой проходила через всю великую русскую литературу XIX в. Эта тема объединяла противостоящие и различающиеся литературные направления поэзии: любомудров и славянофилов, представителей рефлективной лирики и романтиков, демократов и поэтов предсимволистского течения. В сознании русских поэтов творчество было неотделимо от жизни родной страны и ее природы, которая питала их вдохновение. Как писал проникновенный лирик Я.П. Полонский,

Мое сердце – родник; моя песня – волна,

Пропадая вдали, – разливается…

Под грозой – моя песня, как туча, темна,

На заре – в ней заря отражается.

По антуражу и тому художественному направлению, в пределах которого поэты осуществляли свои стихотворные замыслы, заметно различались способы и приемы воплощения и развертывания тем природы, выражения гражданского отношения к родине. С развитием и обновлением жизни менялись не только исторические перспективы в деятельности школ и течений, но и эстетические «тонкие линии» поэтического идеала (по выражению Я.П. Полонского).

После войны 1812 г. и поражения декабристов на авансцену культурной жизни Москвы к концу 20‑х годов вышло поколение молодых деятелей отечественной мысли и литературы, которые называли себя «Обществом любомудров». Одним из деятельных участников этого общества был молодой и образованный поэт Д.В. Веневитинов. Членов общества, к которым относились кроме Д.В. Веневитинова еще и В. Одоевский, И. Киреевский, М. Погодин, А.С. Хомяков, С. Шевырев и др., волновала проблема национальной самобытности и народности русской культуры. Философский романтизм программы деятельности любомудров нашел всестороннее теоретическое обоснование в популярной тогда немецкой философии Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля… В программной статье 1826 г. «О состоянии просвещения в России» Д. Веневитинов писал: «Философия и применение оной ко всем эпохам наук и искусств – вот предметы, заслуживающие особенное наше внимание, предметы, тем более необходимые для России, что она еще нуждается в твердом основании изящных наук и найдет сие основание, сей залог самобытности и, следственно, своей нравственной свободы в литературе, в одной философии, которая заставит ее развить свои силы и образовать систему мышления»¹.

Философская ориентация давала возможность поэтам направления любомудров, с которыми было связано затем и направление славянофилов, держать высокую ноту исключительно активной в эти годы гражданской мысли.

Первое поколение славянофилов образовалось в среде учащихся Московского университета. По характеру поэтической деятельности особенно выделялись три поэта – А. С. Хомяков и братья Константин Сергеевич и Иван Сергеевич Аксаковы. Вначале они были увлечены идеями любомудров и программой «философской поэзии», но со временем главной в их лирике стала гражданская тема. Славянофилов волновали мысли о судьбе России, положении народа, гражданском долге всех, кому дорога отчизна. Для них важно было выдвижение идеала братских отношений, вера в то, что истинное просвещение, основанное на идее всеобщего блага, в будущем объединит вокруг русского народа все другие народы, утверждение, что перед Западом Россия имеет «выгоды неисчислимые».

В русском народе они видели некое здоровое начало, основанное на «справедливости и любви взаимной». Нужно только освободить жизнь от вредных, случайных наслоений и тогда «мы будем продвигаться вперед смело и безошибочно», – считал глава славянофилов Алексей Степанович Хомяков (1804–1860). Идейный противник Хомякова, западник по взглядам А.И. Герцен (1812–1870), с внутренним уважением и не без некоторого удивления признавал: «Необыкновенно даровитый человек, обладавший страшной эрудицией». Герцен по достоинству оценил деятельность славянофилов, сказав, что они «заставили призадуматься всех серьезных людей» над самыми злободневными проблемами.

Расцвет поэтического творчества А.С. Хомякова падает на 1820 – начало 1830‑х годов. Стихи его этой поры отличались гражданским ораторским пафосом и искренним патриотизмом.

Особую роль славянофилы отводили православию; служение славянскому и христианскому долгу стало основой их жизни и мировоззрения. В одном из стихотворений, используя лермонтовский символ паруса, А. С. Хомяков писал:

Парус русский. Через волны

Уж корабль несется сам.

И готов всех братьев челны

Прицепить к крутым бокам.

Поднят флаг: на флаге виден

Правды суд и мир любви.

Мчись, корабль: твой путь завиден…

Господи, благослови!

1858

В богоизбранности России поэт видел не привилегию, дающую возможность полнее пользоваться благами жизни, а тяжкую ношу ответственности за Истину, и превозмочь неподъемность этой ноши можно, по его убеждению, лишь смиренным очищением от греха, в покаянии и молитве:

Бесплоден всякий дух гордыни,

Неверно злато, сталь хрупка,

Но крепок ясный мир святыни.

Сильна молящихся рука…

В кругу славянофилов А.С. Хомяков выделялся особым умением – соединить патриотические мотивы с тематикой духовной поэзии. Так, в стихотворении «Раскаявшейся России» (1854) поэт писал:

О Русь моя! как муж разумный,

Сурово совесть допросив,

С душою светлой, многодумной,

Идет на Божеский призыв,

Так, исцелив болезнь порока

Сознаньем, скорбью и стыдом,

Пред миром станешь ты высоко,

В сияньи новом и святом!

…………………

Иди! светла твоя дорога:

В душе любовь, в деснице гром,

Грозна, прекрасна – ангел Бога

С огнесверкающим челом!

Поэту было свойственно глубокое чувство ответственности за свою историю и, как пишет критик С.Б. Рассадин, «в своем максимализме Хомяков мало с кем может быть сопоставлен».¹

К поэтам‑славянофилам, поэтам высокой искренности и правдивости, относится и Иван Сергеевич Аксаков. «Давно не слышалось в русской литературе такого благородного, страстного и сильного голоса», – отозвался об И.С. Аксакове Н.А. Некрасов в «Заметках о журналах» за апрель 1856 г. Для поэзии И. Аксакова также характерен проповеднический тон и гражданский пафос, но в его стихах нередко звучали ноты отчаяния и трагизма.

В моих строфах насмешку злую

Читаю я; и слышу в них

Души разлад и боль немую

Сердечных судорог моих.

С конца 50‑х годов Аксаков посвятил себя публицистике и славянофильской общественной деятельности, он – последний представитель московского кружка славянофилов. О характере своей поэзии Аксаков сказал: «…стремление к пользе, воззвание к деятельности, нравственные строгие требования, борьба высшего содержания – вот что наполняет мои стихотворения». Любовь к родине, вера в великое предназначение России помогала переносить тяготы служебной деятельности. (И. С. Аксаков состоял председателем Московского славянского комитета.) Темы его поэтических произведений подтверждают взгляды этого замечательного человека и талантливого поэта. Гражданский пафос в его творчестве, как и у его собратьев‑славянофилов, сочетался с христианскими мотивами, но И. Аксаков в меньшей мере, чем Шевырев или Хомяков пользовался приемами проповеднического и элементами одического стиля. Его лирика была светла и прозрачна. Таково, например, его стихотворение «Сельский вечер»:

Солнышко заходит,

И темнеет день,

От горы упала

На селенье тень.

Лишь церковный купол

Солнцем озарен,

И открыта церковь,

И несется звон.

…………………

Свечи трудовые

Ярче звезд горят,

И молитву люди

В простоте творят.

И. С. Аксаков смотрел на мир глазами человека, влюбленного в жизнь, и оттого его пейзажные стихотворения оставляют впечатление нежной поэтичности и подлинной красоты.

Среди цветов поры осенней,

Видавших вьюгу и мороз,

Вдруг распустился цвет весенний –

Одна из ранних алых роз.

Пахнуло вдруг дыханьем мая.

Блеснуло солнцем вешних дней,

И мнилось – гостья дорогая

Мне принесла, благоухая,

Привет из юности моей.

1878

Этот стихотворный натюрморт может быть с полным основанием отнесен к миниатюрным шедеврам русской лирики.

Другая плеяда поэтов, которых принято называть представителями рефлективной лирики, характеризовалась, в отличие от любомудров и славянофилов, иными особенностями в системе предпочитаемых ими поэтических форм. В 30‑е годы, после событий на Сенатской площади, менялись взгляды поэтов на жизнь в России. Нравственное состояние таких поэтов, как Н.П. Огарев, А.А. Григорьев, А.Н. Плещеев и ряда других, в это время характеризовалось рефлективными размышлениями – полными сомнений, противоречий и колебаний. Их волновали «бесправность и обездоленность» людей, лирические произведения этих поэтов были пронизаны сочувствием к «скорбям и страданиям» современного человека.

После разгрома декабризма наблюдались гонения и репрессии; многих участников декабристского движения сослали в Сибирь, им запрещали писать и печататься. «Если внешняя жизнь так страшна и опасна, то нужно замкнуться, уйти в себя, в мир рефлексий и фантастических грез; индивидуализм и рефлексированность становились тоже формой протеста против мрачной и неуютной действительности. Таковым было поколение Ап. Григорьева»¹. В «Былом и думах» А.И. Герцен вспоминал об этом поколении: «Молодые люди становились ипохондриками, подозрительными, усталыми, не имея двадцати лет от роду. Они все были заражены страстью самонаблюдения, самоисследования, самообвинения, они тщательно поверяли свои психические явления и любили бесконечные исповеди и рассказы о нервных событиях своей жизни».

В творчестве поэтов рефлективного направления складывались элементы нового поэтического стиля. Одной из центральных стала проблема духовной свободы личности в противостоянии окружающей ее среде. А.И. Герцен свидетельствовал: «Новый мир толкался в дверь, наши души, наши сердца растворялись ему». Друг и соратник Герцена Н.П. Огарев в 1858 г. вспоминал об этом времени и о себе в стихах:

СВОБОДА

Когда я был отроком тихим и нежным.

Когда я был юношей страстно‑мятежным,

И в возрасте зрелом, со старостью смежном, –

Всю жизнь мне все снова, и снова, и снова

Звучало одно неизменное слово:

Свобода! Свобода!

Измученный рабством и духом унылый,

Покинул я край мой родимый и милый,

Чтоб было мне можно, насколько есть силы,

С чужбины до самого края родного

Взывать громогласно заветное слово:

Свобода! Свобода!

В целом же эстетика переживаний Н.П. Огарева, как и жизнь чувства, была наполнена сожалениями, горестями, обидой и унынием. Поэт признавался, что «мир зари вечерней / Блестит над жизнию моей», и даже его пейзажная лирика нередко была проникнута чувством печали, тоски и безысходности. Огарев был склонен писать в жанре меланхолических элегий, в которых состояние природы служило параллелью состоянию души лирического героя.

АЛЛЕЯ

Давно ли, жизнию полна,

Ты так шумела, зеленея,

А ныне стала так грустна,

Лип голых длинная аллея?

В замену листьев пал мороз

На ветви белыми иглами;

Глядят из‑под седых волос

Печально липы стариками.

…………………

И самому мне тяжело!

И я стареть уж начинаю!

Я прожил весну и тепло,

И сердце на зиму склоняю!

…………………

Поэт использует здесь прием антропоморфизма – перенесения присущих человеку психических свойств на явления природы. Причем подбирались те психические черты, приписываемые аллее как живому существу, с помощью которых можно было художественно передать состояние лирического героя (тяжело, постарел, лишен душевного тепла, сердце охладевает). Прием параллелизма с аналогичной стилистикой Огарев использует и в другой медитативной миниатюре:

С полуночи ветер холодный подул,

И лист пожелтелый на землю свалился

И с ропотом грустно по ней пропорхнул,

От ветки родной далеко укатился.

С родимой сторонки уносит меня

Безвестной судьбы приговор неизменный,

И грустно, что край оставляю тот я,

Где жил и любил я в тиши отдаленной.

1839

Некоторые нежные и мелодичные элегии Н.П. Огарева были положены на музыку и исполняются в концертных залах до сих пор. Такова, например, его «Серенада» (1841):

Песнь моя летит с мольбою

Тихо в час ночной.

В рощу легкою стопою

Ты приди, друг мой.

При луне шумят уныло

Листья в поздний час,

И никто, о друг мой милый,

Не услышит нас.

…………………

Для поэтики Н.П. Огарева весьма характерна семантика прилагательных. Он широко применял эпитеты с отрицательным энергетическим потенциалом: тяжелая тоска; потухшие очи (о юной деве); надгробные рыданья соловья; давно угасшее стремленье; сиротой докончить путь безвестный; печальные созданья‑ (о людях); горькое сомненье; дума серая, отжившая; седая– усталь годов; груст но смотрит тусклый мир и под. Литературовед Ю.И. Айхенвальд, анализируя рефлективную лирику Н.П. Огарева, подчеркивал: «Он – поэт хандры, жизни прожитой; он – певец тоски…» «Но если крупинки чистой меланхолической поэзии, хотя и затерянные во множестве стихов… дают право на бессмертие, то, несомненно, Огарев никогда не будет чужим и лишним в доме родной литературы. У него есть свои образы, порою величественные и волнующие; у него есть своя мелодия, нежны вздохи серенады или романса…»¹.

В годы эмиграции (1856–1877), когда Н.П. Огарев уехал в Лондон и активно сотрудничал вместе с Герценом на страницах «Полярной звезды» и «Колокола», литературная деятельность его была особенно плодотворной. Поэт опубликовал в эти годы свыше трехсот художественных и публицистических произведений, в которых звучали энергичные ноты протеста против крепостного рабства, нищеты и несправедливости.

Воскресла Русь! народ свободен стал,

И новый мир возник – широкий, сильный,

Мысль выросла, и труд твой не пропал…

В цикле стихотворений, посвященных образу родины, Н.П. Огарев в условиях, свободных от цензурного гнета и преследований, преодолевал нотки неизбывной грусти, глубокой печали и с надеждой на лучшее будущее писал:

Сторона моя родимая,

Велики твои страдания,

Но есть мощь неодолимая,

И мы полны упования:

…………………

Не пойдет волной обратною

Волга‑матушка раздольная,

И стезею благодатною

Русь вперед помчится вольная!

1858

В найденном новом строе поэтической речи Огарев опирался на жанры народного творчества – сказа, речитатива, песни.

Еще одним оригинальным и неповторимым поэтом, относившим себя к рефлектирующим индивидуалистам, был Аполлон Александрович Григорьев. В своих воспоминаниях о нем К.Н. Леонтьев писал: «Чем знаменита, чем прекрасна нация? Не одними железными дорогами и фабриками, не всемирно‑удобными учреждениями. Лучшее украшение нации – лица, богатые дарованием и самобытностью»¹. Именно к такого типа людям относился уникальный поэт А.А. Григорьев (см. о нем подробнее в главе о рефлективной лирике: «А.А. Григорьев – поэт “страданий, страсти и сомнений…”»).

Один из постоянных мотивов его гражданских стихотворений составил «напряженно переживаемый конфликт между глубокой, мятущейся личностью и миром»². В 1846 г. поэтом было написано стихотворение «Когда колокола торжественно звучат». Лирический герой слышит новгородский «вечевой колокол», который символизирует волю, свободу народа; герой хочет верить в то, что «встанет грозный день», «воззовет свобода».

И звучным голосом он снова загудит,

И в оный судный день, в расплаты час кровавый,

В нем новгородская душа заговорит

Московской речью величавой…

Политические произведения Григорьва близки к нелегальной поэзии петрашевцев, особенно к стихотворениям А.Н. Плещеева 40‑х годов («Сон», «Вперед без страха и сомненья…», «По чувствам братья мы с тобой…», «Новый год»), где также перемешаны про‑тестные и христианско‑социалистические мотивы.

Многие нюансы в поэтике стихотворений А.А. Григорьева определялись его доминантной, основной установкой – борьбой за «мысль сердечную» против «мысли головной». В выборе тем поэт был автобиографичен. Поэтому, например, будучи городским жителем, Григорьев очень редко писал стихи о природе, но даже, когда обращался к пейзажам родины, его лирический герой был вписан, включен в природу как органическая ее часть. В этом отношении характерно, например, такое стихотворение:

ТОПОЛЮ

Серебряный тополь, мы ровни с тобой,

Но ты беззаботно – кудрявой главой

Поднялся высоко; раскинул широкую тень

И весело шелестом листьев приветствуешь день.

Кудрявый мой тополь, с тобой нам равно тяжело

Склонить и нагнуть перед сплою ветра чело…

Но свеж и здоров ты, и строен и прям,

Молись же, товарищ, ночным небесам!

1847

Поэт использует стилистический прием олицетворения. Стихотворение написано в форме диалога с тополем, что подчеркнуто риторическими обращениями к нему. Персонифицированный образ помогает воспеть способность к противостоянию с судьбой – с внешними и неодолимыми, казалось бы, силами.

А.А. Григорьев особенно любил парадоксальные повороты мысли и оксюморонные формы высказываний. Например, в стихотворном послании к А.Е. Варламову: «Быть может, оба мы равны / Безумной верой в счастье муки…» или в начальных строках в стихотворении «Обаяние» (1843):

Безумного счастья страданья

Ты мне никогда не дарила,

Но есть на меня обаянья

В тебе непонятная сила.

Не всем поэтам и читателям 40‑х годов было доступно такое «испытание сердец гармонией» (по выражению Блока), но в среде символистов и поэтов Серебряного века эти строки были высоко оценены. А.А. Блок писал: «Дело поэта не в том, чтобы достучаться непременно до всех олухов; скорее, добытая им гармония производит отбор между ними, с целью добыть нечто более интересное, чем средне‑человеческое, из груды человеческого шлака»¹. А.А. Григорьеву удавались описания мотивов страдания, тоски и сомнений. Как выдающийся поэт города он сумел создать незабываемый образ Петербурга.

ГОРОД

Да, я люблю его, громадный, гордый град,

Но не за то, за что другие;

Не здания его, не пышный блеск палат

И не граниты вековые Я в нем люблю, о нет!

Скорбящею душой Я прозираю в нем иное –

Его страдание под ледяной корой,

Его страдание больное.

…………………

1845

Это стихотворение получило высокую оценку в отзыве рецензентов, и в частности, в отзыве В.Г. Белинского. А.А. Григорьев в своем творчестве улавливал «веяния жизни» и оставил нам впечатляющие художественные образы своего времени.

Вместе с поэтами рефлективного направления дебютировал в 40‑е годы XIX в. еще один прославленный лирик романтической поэтики – Алексей Николаевич Плещеев. Он чувствовал свое родство с поэтами рефлективной школы. Плещеев писал поэту С.Я. Надсону 20 января 1883 г. о том, что П.И. Вейнберг, читавший доклад о русской поэзии и коснувшийся творчества Плещеева, «отлично подошел к теме, соединив меня в своей характеристике с Огаревым»². Уже в первом сборнике стихотворений А.Н. Плещеева, вышедшем в свет в 1846 г., определились основные темы и мотивы его творчества. Содержанием лирики этого поэта стал анализ психологического состояния человека с его особым отношением к жизни и природе.

Только природе страданья незримые

Духа дано врачевать! –

Певец диссонансов и человеческих страданий, Алексей Николаевич писал элегии и медитативные лирические зарисовки, создавая контрастные параллели между миром природы и душевным миром человека. В этом отношении характерно такое его стихотворение:

БЕЗОТЧЕТНАЯ ГРУСТЬ

Ночь весенняя прохладна.

Ароматна и ясна;

В небе чистом тихо светит

Серебристая луна,

И лучом она лобзает

Грудь холодную реки;

За рекою слышны песни

И мелькают огоньки.

Грустно мне! Тоска на сердце

Безотчетная лежит,

По щеке слеза бежит!

Вот луну сокрыли тучи –

Огоньков уж не видать…

Стихли песни… Скоро ль, сердце,

Перестанешь ты страдать!

1844

Автор строит стихотворение по принципу синтаксического параллелизма, употребляя в первой части номинативные одинаковые речевые такты – перечисляющие конструкции (ночь прохладна; серебристая луна) и повторяя их во второй части (тоска на сердце; по щеке слеза бежит). Поэт противопоставляет вторую часть первой семантически и стилистически с тем, чтобы подготовить эффективную концовку, выраженную риторическим обращением (скоро ль, сердце, перестанешь ты страдать!), которое заключает в себе одновременно и риторический вопрос, и восклицание. Общую стилистическую тональность многих стихотворений А.Н. Плещеева в его сборнике 1846 г. составляют те же ключевые слова, которые присущи рефлективной лирике Огарева. Это: святое страдание, горькие слезы, непонятная– тоска, вопли души; томление, уныние, безнадежность, скорбь, сомненье, отчаяние и под. Приведем в качестве иллюстрации лишь некоторые строки из стихотворений Плещеева:

Грудь моя томленьем дышит,

И тоской полны мечты.

…………………

Я слышал ближних вопль, я видел их мученья,

Я предрассудка власть повсюду находил;

И страшно стало мне! И мрачный дух сомненья,

Ужасный дух меня впервые посетил.

…………………

Страдать за всех, страдать безмерно,

Лишь в муках счастье находить,

Жрецов Ваала лицемерных

Глаголом истины разить.

Естественно, что даже в стихотворениях, посвященных пейзажным темам, сохранялась та же стилистика грустных размышлений лирического героя о своей жизни.

В СТЕПИ

Так скоро, может быть, покинуть должен я,

О степь унылая, простор твой необъятный;

Но вместо радости зачем душа моя

Полна кокою‑то тоскою непонятной?

Жалею я ль чего? Или в краю ином

Грядущее сулит мне мало утешенья?

И побреду я вновь знакомым мне путем.

Путем забот, печалей и лишенья.

1856

В стихотворениях этого сборника отчетливо звучат лермонтовские мотивы. Однако в конце 50‑х годов, и особенно в 60–70‑е годы в творчестве Плещеева заметно усилился позитивный интерес к обществу и его вкусам, углубился пафос гражданственности. Стилистика его стихотворений эволюционировала под влиянием развившейся и укрепившейся тогда поэзии демократического направления. Приобрела новые стилистические очертания и пейзажная лирика Плещеева. В ней стала более заметна тяга к реалистической конкретизации в разработке лирической темы. Целый ряд его стихотворений – «Весна», «Уж тает снег, бегут ручьи», «Скучная картина», «На берегу», «Зимний вечер», «В бурю», «Травка зеленеет» и др., приобрели широкую известность и стали хрестоматийными, девять из них были положены на музыку П.И. Чайковским. Стихотворения этих лет получили название «Старые песни на новый лад». Поэт создал также прекрасный цикл «Летние песни»¹. Во многих пейзажных стихотворениях этого времени звучат народные мотивы.

ВЕСНА

Опять весной в окно мое пахнуло,

И дышится отрадней и вольней…

В груди тоска гнетущая заснула,

Рай светлых дум идет на смену ей.

…………………

В поля! в поля! знакомая природа

К себе красой стыдливою манит…

В поля, там песнь воскресшего народа

Свободная и мощная звучит.

1863

Нередко пейзажные зарисовки у Плещеева сопровождались лирическими излияниями на гражданские темы. Так, поэтический образ родины для поэта неразрывно связан с тяжелой жизнью и страдальческой, даже трагической судьбой народа. Искренностью и живописной выразительностью отмечено его великолепное стихотворение «Отчизна» (1862). Процитируем фрагменты из него:

ОТЧИЗНА

Природа скудная родимой стороны.

Ты дорога душе моей печальной!

Когда‑то в дни моей умчавшейся весны,

Манил меня чужбины берег дальний…

…………………

Отчизна! Не пленишь ничем ты чуждый взор…

Но ты мила красой своей суровой

Тому, кто сам рвался на волю и простор,

Чей дух носил гнетущие оковы…

Грустные мотивы были неизменными в лирике А.Н. Плещеева. Как замечал Ю.И. Айхенвальд, «под оболочкой этой светлой грусти были определенные идеалы, и он неколебимо знал, чего требовал от мира. Плещеев смотрел на него прямо, видел его отчетливо; у него было свое исповедание, своя религия жизни»¹. Поэт любил родину и мечтал о счастливой доле для России и ее народа.

Другие богатства отечественной лирики природы находим у поэтов – приверженцев поэзии чистого искусства. Знаменитый триумвират романтиков этого направления – А.А. Фет, А.Н. Майков и А.П. Полонский, – как и представители рефлективной лирики, создали особенно много поэтических шедевров национального пейзажа в те же 40‑е годы, но стилистический колорит их произведений и общий ассоциативно‑идейный фон были совершенно иными.

Афанасий Афанасьевич Фет был одним из создателей и практиком теории чистого искусства, активным ее защитником. В статье «О стихотворениях Ф. Тютчева» он писал: «… Поэтическая деятельность, очевидно, слагается из двух элементов: объективного, представляемого миром внешним, и субъективного, зоркости поэта – этого шестого чувства, не зависящего ни от каких других качеств художника. Можно обладать всеми качествами известного поэта и не иметь его зоркости, чутья, а следовательно, и не быть поэтом… Что же такое поэтическая мысль, чем она разнится от мысли философской и какое место занимает в архитектонической перспективе поэтического произведения? Как самая поэзия – воспроизведение не всего предмета, а только его красоты, поэтическая мысль есть только отражение мысли философской и опять‑таки отражение ее красоты; до других ее сторон поэзии нет дела»². Рассуждая таким образом, поэт уходил в своей лирике и от философских сентенций любомудров, и от исторических оценок славянофилов, и от гражданских мотивов, определяющих лирику поэтов демократического направления.

А.А. Фет стал признанным поэтом, воспевшим талантливо и неповторимо русскую природу. Он безгранично любил ее и, например, в таких строках призывал своего друга И.С. Тургенева – соседа по поместью, вернуться на родину:

Ты наш. Чужда и молчалива

перед тобой стоит олива

Иль зонтик пинны молодой.

Но вечно‑радужные грезы

Тебя несут под тень березы,

К ручьям земли твоей родной.

Там все тебя встречает другом,

Черней бразда бежит за плугом,

Там бархат степи зеленей,

И верно, чуя, что просторней,

Смелей и слаще, и задорней

Весенний свищет соловей.

1858

Пейзажная лирика поэта составила большую часть его оригинальных произведений и поэтому детально рассмотрена в разделе о романтической лирике, специально посвященном А.А. Фету. Главная особенность поэтики Фета в том, что ему удавалось выражать тончайшие нюансы нежных чувств, настроений и душевных состояний. Фет был первым русским поэтом‑импрессионистом, достигшим высокого изящества и совершенства в изображении мимолетных впечатлений от окружающего мира.

Несколько иные стилистические краски находим в лирике Аполлона Николаевича Майкова. Как поэт по взгляду на жизнь родины, ее историю и культуру он был глубже и шире, чем Фет (см. подробнее в главе о романтиках очерк «Приди, товарищ дум, мой стих благоуханный!» Поэзия А.Н. Майкова»), Свою любовь к русской природе поэт сумел передать во многих пейзажных стихотворениях, отличающихся особой пластикой и живописностью.

Боже мой! вчера – ненастье,

А сегодня – что за день!

Солнце, птицы! блеск и счастье!

Луч росист, цветет сирень…

…………………

И в другом стихотворении:

Поле зыблется цветами…

В небе льются света волны…

Вешних жаворонков пенья

Голубые бездны полны.

…………………

И откуда раздаются

Голоса их, я не знаю…

Но, им внемля, взоры к небу,

Улыбаясь обращаю.

1857

Стих А.Н. Майкова как воплощение сложившихся в XIX в. норм классической поэзии являл собой необходимую меру, ощущение предела и гармонии во взаимоотношении поэта и природы.

В лирике третьего поэта чистого искусства – Якова Петровича Полонского также существовали черты, отличавшие ее от поэзии А. А. Фета и АН. Майкова. В пейзажной лирике Я.П. Полонского всегда присутствует человек как главный лирический герой. Зарисовки природы у поэта проникнуты психологизмом, и поэтому композиционно многие его стихотворения строились на основе двучленного параллелизма по определенному типу. С одной стороны, давалась картинка природы, а с другой – приводилось сопоставление из человеческой жизни. Приведем пример такого стихотворения Я.П. Полонского:

ТЕНИ

По небу синему тучки плывут.

По лугу тени широко бегут;

Тени ль толпой на меня налетят –

Дальние горы под солнцем блестят;

Солнце ль внезапно меня озарит –

Тень по горам человека бежит.

Так на душе человека порой

Думы, как тени проходят толпой;

Так иногда вдруг тепло и светло

Ясная мысль озаряет чело.

1845

Психологический акцент стихотворения сделан на второй части, наполненной «человеческим» содержанием. Устойчивость всей параллели достигается по сходным чертам – в этом стихотворении по категории действия (тени проходят толпой] но потом – солнце или мысль озаряет чело).

Стилистический прием сближения параллельных образов, почерпнутых из мира природы и мира жизни человека, был проявлением склонности поэта к народной поэзии. Этот прием был особенно популярен в народном фольклоре и песнях. В связи с этим А.Н. Веселовский писал об особом, «элегическом складе» славянского лиризма. Многие метафорические новообразования поэта могут быть точнее осмыслены лишь в исторической перспективе, вектор которой обращен не только в глубь истории, но и в будущее. Так, А.Н. Веселовский вспоминал художественный образ Фофанова: «Облака плывут, как думы, Думы мчатся облаками». Веселовский отметил: «Это почти антропоморфизм Голубиной книги: “наши помыслы от облац небесных”…»¹. В лирических стихотворениях Я.П. Полонского явления «равнодушной природы» приравнивались к человеческим свойствам, мыслям и чувствам живой души. Умение поэта наблюдать природу, замечать в ней нечто почти неуловимое было признано современниками. Мемуаристка Е.А. Штакеншнейдер писала в своем «Дневнике» о Полонском: «Он кажется, в самом деле имеет дар слышать, как растет трава…» Поэт обожествлял природу, чувствовал свою нерасторжимую связь с ней и обращал к ней риторический вопрос:

Или у природы.

Как у сердца в жизни.

Есть своя улыбка

И свои невзгоды?

Себя поэт называл идеалистом и никогда не отождествлял с демократами. Однако интерес к судьбе России и народа не угасал в его душе. В письме, адресованном в марте 1858 г. М.Ф. Штакеншнейдер, Полонский писал: «Как ни дурно в России <…>, а только Русь и шевелится <…> во имя прогресса <…>; у всех слава позади, а у нас одних она светит в далеком будущем…». Гражданские тревоги поэтов демократического направления не были чужды Полонскому. В памяти современников он остался как поэт «с голубиной душой», рыцарь чистой и музыкальной поэзии.

Иными стилистическими чертами отличались пейзажная и патриотическая лирика у поэтов демократического направления. В 50–60‑е годы поэтами‑демократами были привнесены качественные перемены, сказавшиеся во всех областях русской поэзии XIX в. и, в частности, в области поэтики этих жанров. Прежде всего видоизменялась сюжетность в связи с развившейся потребностью литераторов реалистически воспроизводить действительность. А.Н. Веселовский подчеркивал: «Сюжеты – это сложные схемы, в образности которых обобщились известные акты человеческой жизни и психически в чередующихся формах бытовой действительности. С обобщением соединена уже и оценка действия, положительная или отрицательная»¹.

Лидером демократического направления в поэзии XIX в., как известно, стал Николай Алексеевич Некрасов. Именно в его творчестве проявились новообразования в самой отчетливой форме. У романтиков преобладало повествовательное и описательное начало, сопряженное, как правило, с возвышенным отношением к сюжету, лирическому герою, комплексу поэтических мотивов и т. д. У демократов же, с их стремлением к отображению правды жизни, художественная установка была другой, часто идеологизированной – с четко выраженным оттенком социально‑оценочной и гражданственной окраски. Поэтами отбрасывалась прежняя схематизация сюжетов, действующих лиц, психология обрисовки лирических героев. Сменилась и стилистика оценок. В этом отношении типично, например, такое лаконичное стихотворение Н.А. Некрасова:

НА РОДИНЕ

Роскошны вы, хлеба заповедны́е

Родимых нив –

Цветут, растут колосья наливные,

А я чуть жив!

Ах, странно так я создан небесами,

Таков мой рок,

Что хлеб полей, возделанных рабами,

Нейдет мне впрок!

1855

Лирические герои и лирические события для Некрасова, в отличие от романтиков, были неразрывно связаны с жизнью народа. Поэт писал о народе и для народа. Образ родины предстал в его стихотворениях в изображении лирических событий и действий в русской деревне. Это – или похороны молодого стрелка в деревне («Меж высоких хлебов затерялося / Небогатое наше село…»); или несжатая полоса хлеба в поле, потому что «пахарю моченьки нет» («Несжатая полоса»); или рассказ о гибели рекрута – сына Орины, матери солдатской («Орина, мать солдатская»); или образ бабушки Ненилы из «Забытой деревни» и т. д. Сюжеты, связанные с переживаниями лирических героев из деревенской жизни, поэт нередко подавал в форме диалогов персонажей. Один пример:

ЗАБЫТАЯ ДЕРЕВНЯ

1

У бурмистра Власа бабушка Ненила

Починить избенку лесу попросила.

Отвечал: – Нет лесу, и не жди – не будет! –

«Вот приедет барин – барин нас рассудит.

Барин сам увидит, что плоха избушка,

И велит дать лесу», – думает старушка.

2

Кто‑то по соседству, лихоимец жадный,

У крестьян землицы косячок изрядный

Оттягал, отрезал плутовским манером –

«Вот приедет барин: будет землемерам! –

Думают крестьяне: – скажет барин слово –

И землицу нашу отдадут нам снова».

…………………

В стихах, написанных на деревенские темы, как в приведенном примере, Некрасов использовал народно‑поэтический словарь и художественные приемы народной поэзии. Он часто пользовался словами с уменьшительными суффиксами – ушк‑, ‑юшк‑, ‑оньк‑, ‑еньк‑, деепричастиями на – учи‑, ‑ючи– и т. п.

Надо мной певала матушка,

Колыбель мою качаючи…

Встречаются глаголы, оканчивающиеся на – ся– вместо литературного – сь‑, фольклорные тавтологические повторы:

Горе горькое по свету шлялося

Да на нас невзначай набрело…

Встречаются образы белой березоньки, быстрой реченьки, ржи‑матушки, характерные для народной поэзии. Некрасов широко раздвинул границы поэтического языка, пополнив его из источника народной речи. Поэт был одним из лучших для своего времени знатоков фольклора. Он пользовался элементами народно‑поэтического творчества, вводя таким образом читателя во внутренний мир изображаемых им героев. Очень осторожно Некрасов употреблял диалектизмы, стремясь точнее передать народную речь. Почти все крестьяне, герои его стихотворений, наделены индивидуальной характеристикой, собственной интонацией и особенностями речи. По мысли поэта, только тот писатель мог верно передать народную речь, кто знал и любил ее, надо хорошо представлять себе и быт русского народа. «В русской избе непременно нужно быть, чтоб описать русскую избу, и какими прибаутками ни приправляйте рассказ старого служивого, как остроумно ни коверкайте слова, рассказ такой все‑таки не будет настоящим солдатским рассказом, если сами вы никогда не слыхали солдатских рассказов», – утверждал Некрасов.

У поэтов демократического направления, так же как и у Н.А. Некрасова, в пейзажной лирике развивалась в качестве основной тема деревенского пейзажа, которая находила свое разрешение в эстетике человека из народа. Природа и деятельность человека на земле виделась глазами пахаря, крестьянина, «добра молодца» и т. д. Вот одно из типичных для этого направления стихотворение «Пахарь» (1856) И. С. Никитина:

Солнце за день нагулялося,

За кудрявый лес спускается;

Лес стоит под шапкой темною,

В золотом огне купается.

…………………

Не слыхать‑то в поле голоса,

Молча ворон на меже сидит,

Только слышен голос пахаря, –

За сохой он на коня кричит.

…………………

Уж когда же ты, кормилец наш,

Возьмешь верх над долей горькою?

Из земли ты роешь золото,

Сам‑то сыт сухою коркою!

…………………

Заканчивается стихотворение эмоциональным риторическим вопросом поэта и не менее экспрессивным риторическим восклицанием:

Где же клад твой заколдованный,

Где талан твой, пахарь, спрятался?

На труды твои да на горе

Вдоволь вчуже я наплакался!

Здесь проявилось кровное родство с народной стихией: поэт привлек деревенскую лексику – талан в значении «судьба», вчуже наплакался, областное выражение на горе в значении «на горе» (антоним – «на счастье»). Демократы пользовались красками, реалистически характеризующими природу, события, чувства и настроения, часто прибегая к детализированным бытовым описаниям. Причем описания эти сопровождались негативными оценками социальной среды русского крестьянина.

И.А. Бунин проницательно заметил: «Первобытно подвержен русский человек природным влияниям». В потоке демократической поэзии XIX в. сложились особые, новые нормы поэтики, дававшие возможность поэтам этого направления создать свой образ России, красоты русской природы и пейзажей на фоне социальной жизни народа.

В последние десятилетия XIX в. по контрасту с демократической лирикой 50–60‑х годов наблюдались существенные изменения в творчестве поэтов, составивших новое направление поэзии – позднего романтизма. Возросло значение лирической образности, отдаленной от поэтики сниженных прозаизмов, используемых демократами особенно широко в социальной лирике. Заметно усилилось тяготение к философской лирике с религиозным оттенком; укоренились приемы пейзажной символики. В большей степени стало проявляться внимание к «эстетическим нюансам» и «психологическим тонкостям».

В середине 80‑х годов во Франции развилось литературное направление, получившее название «декадентского», возглавляли которое поэты Верлен и Малларме, отрицавшие «плоский натурализм» и поэзию «объективных описаний». В «Литературном манифесте» 1886 г. Жан Мореас писал: «Как любое из искусств, литература развивается циклами, смена одного другим предопределена, но может происходить по‑разному, подчиняясь течению времени и общественным переменам… Рано или поздно любое из литературных направлений ветшает и выдыхается, повторение изнашивает любую новизну; что было сочным и свежим, сморщивается и засыхает, что было неожиданным, оригинальным, превращается в дежурную банальность и штамп»¹.

Русские поэты того времени, хорошо знакомые с европейскими литературными течениями, старались уйти от писаревской формулы «разрушения эстетики» и содействовать освобождению поэзии прежних лет от пут идеологизированной тенденциозности. Д.С. Мережковский, выступивший в печати со своей знаменитой эстетической программой, писал о необходимости возрождения почитания поэзии как религии и о важности «расширения художественной впечатлительности» (см. об этом подробнее в главе «Эволюция поэтики позднего романтизма (последние десятилетия XIX в.)»). Характерно в этом отношении пейзажное стихотворение Д.С. Мережковского «Март» (1895):

МАРТ

Больной, усталый лед,

Больной и талый снег…

И все течет, течет…

Как весел вешний бег

Могучих, мутных вод!

И плачет дряхлый снег,

И умирает лед.

А воздух полон нег,

И колокол поет.

…………………

И колокол поет,

Что жив мой Бог вовек,

Что Смерть сама умрет!

Декорация созданного поэтом антропоморфического пейзажа (больной, усталый, умирающий лед; плачуищй дряхлый снег и т. д.) наполняется человеческим содержанием. Перечисленный ряд признаков мартовской весны нужен Мережковскому для того, чтобы создать метафорический параллелизм и утвердить главную мысль – о победе Бога и жизни над Смертью.

Духовный настрой лирики был характерен и для стихотворений поэта, подписывавшего свои сочинения инициалами К.Р. Это литературный псевдоним Великого князя Константина Константиновича (1858–1915) из династии Романовых – внука Николая I и двоюродного дяди Николая II.

О том, как понимал задачи поэта Великий князь, написано в его стихотворении «Поэту»:

На лад возвышенный настрой

Свою божественную лиру,

О небесах немолчно пой

Их забывающему миру.

Поэт писал стихи еще в 70‑е годы, но первые публикации стали появляться в печати с 1882 г. В его поэтическом наследии преобладает пейзажная и любовная лирика. Первый сборник стихотворений вышел в свет в 1886 г., а затем последовали многие издания его сочинений. В 1889 г. Великий князь Константин Константинович был избран президентом Академии наук, исполняя эти обязанности в течение двадцати лет. Более семидесяти стихотворений Константина Константиновича были положены на музыку лучшими композиторами П.И. Чайковским, С.В. Рахманиновым, А.К. Глазуновым, P.M. Глиэром и др. Стихи его отличались искренностью, мелодичностью и прочно вошли в репертуары современных певцов и музыкантов. Среди них особенно запомнились романсы «Серенада», «Уж гасли в комнатах огни… / Благоухали розы…»; «Растворил я окно, – стало грустно невмочь…»; «О, не гляди мне в глаза так пытливо!..». А.Ф. Кони в статье «О Великом князе Константине Константиновиче Романове» привел понравившиеся ему строки…

Уж гасли в комнате огни…

Благоухали розы…

Мы были молоды с тобой.

Так счастливы мы были

Нас окружавшею весной –

Так горячо любили.

Чему не смел поверить я,

Что в сердце ты таила –

Все это песня соловья за нас договорила…

А.Ф. Кони прокомментировал эти стихи так: «…Отзывчивое и чуткое сердце билось в груди восторженного ценителя природы…» И в другом месте статьи отметил: «Сладость и чистота слога, целомудренность пера сливались у него с задушевностью и глубиной содержания». Описание пейзажа никогда не было для поэта самоцелью. В стихотворениях о природе нередко присутствовали элементы медитативного жанра с философским, зачастую религиозным оттенком. В оценках жизни, природы и любви поэт всегда подчеркивал свою приверженность христианским идеалам. Поэт помнил о жизни вечной, красотах вселенной и значении чистых помыслов «в грустной юдоли земной». Так, в Павловске Константин Константинович обратил к своей спутнице следующие строки:

Тихая, теплая ночь, – Позабудь

Жалкие нужды земли.

Выйди, взгляни: высоко Млечный Путь

Стелется в синей дали.

Что перед светлою звездной стезей

Темные наши пути?

Им, ознакомленным с ложью людской,

Неба красой не цвести.

Глаз не сводил бы с лучистых высот!

– Выйди, зову тебя вновь;

В небо вглядись, отрешись от забот,

К вечности душу готовь.

В пейзажных элегиях и миниатюрах К.Р. постоянно искал «человека в природе» (по словам А.Н. Веселовского), искал созвучий и параллелей, которые помогают человеческой душе найти себя в сложном мире. Еще одно стихотворение весьма характерно в этом отношении.

ЗИМОЙ

О, тишина

Глуши безмолвной, безмятежной!

О, белизна

Лугов под пеленою снежной!

О, чистота

Прозрачных струй обледенелых!

О, красота

Рощ и лесов заиндевелых!

…………………

Сумей понять

Природы строгое бесстрастье:

В нем – благодать.

Земное истинное счастье.

Поэт устанавливает необходимое эмоциональное равновесие между тем восторгом, который вызывают у лирического героя картины русской зимы, и тем важным человеческим отношением, которое проектируется красотой пейзажа в его сознании.

В природе, как пишет поэт, «словно тайная есть сила притяженья», она нас учит видеть всю глубину небес с их «нетленною красою» и «звезд полуночных лучистый хоровод». Природа успокаивает и уводит человека от «суетных забот» и «мелочных обид». И вот главный совет поэта, который был дан в стихотворении «Когда провидя близкую разлуку…»:

Любя, надеясь, кротко и смиренно

Свершай, о друг, ты этот путь земной

И веруй, что всегда и неизменно

Христос с тобой!

В советское время творчество Великого князя Константина Константиновича Романова замалчивалось: слова его стихов звучали лишь в великолепных романсах П.И. Чайковского, С.В. Рахманинова и др. Только начиная с 90‑х годов XX в. стали появляться в печати переиздания его стихотворений.

Другим выдающимся поэтом, оставившим глубокий след в русской поэзии 80‑х годов XIX в. и в последующие десятилетия, особенно в творчестве символистов, был Владимир Сергеевич Соловьев – сын историка С.М. Соловьева, автора многотомной «Истории России». Будучи религиозным философом и мыслителем, B.C. Соловьев отличался философским подходом не только в научных и литературно‑критических работах, но и в лирических произведениях, в том числе в жанрах исторической и пейзажной лирики. В очерке «Соловьев нашей юности» писатель‑эмигрант Б.К. Зайцев вспоминал о нем: «Всегда поражался красотой этого необыкновенного, таинственного лица… – магические глаза, ровно поседевшая длинная борода, общее впечатление духовности и даже музыкальности». И дальше: «Соловьев сразу почувствовался как светлый дух, с которым легко дышать. В построении своем охватывал он Вселенную, над которой сияет Бог. Мир, где мы живем, таинственно соединяется с Богом, и устроен так гармонически и мудро, что внушает просто радость. Зло в нем бесспорно, но тонет в потоке света… Мир – Всеединство. Бог ему трансцендентен, но все в мире тайно и загадочно к Нему тяготеет: а Его Сын – связь»¹.

Своеобразие B.C. Соловьева‑поэта заключалось в том, что он в своих стихотворениях связывал в единое поэтическое целое космический, небесный, претворенный в Боге, взгляд на мир с земным – с его природой и красотой. В центре же его лирики всегда была душа человеческая с ее идеалами, страстями и переживаниями. Не Бог в отрыве от лирического героя, и не человек сам по себе с его чувствами и социальными проблемами, и тем более не природа в отдаленной от человека красоте – а все вместе, во Всеединстве. Эту черту как органическое качество русской поэзии подчеркивал в свое время И.А. Ильин: «Русский поэт обладает… некоторой абсолютной чувствительностью; у него пронзенное сердце и потому – пронзительный взгляд…» Он не был только созерцателем природы и быта. «…Русская поэзия долго была представительницей русской религиозности, русской национальной философии и русского пророческого дара»².

В соединении трех измерений создавалась поэтика Соловьева, рождавшая обобщающие образы в форме религиозных символов, выразительных аллегорий или впечатляющих олицетворений. С этой точки зрения интересно его стихотворение «Ех oriente lux»³ (1890), которое и в наше время звучит чрезвычайно актуально.

«С Востока свет, с Востока сила!»

И к вседержительству готов,

Ирана царь под Фермопилы

Нагнал стада своих рабов.

Но не напрасно Прометея

Небесный дар Элладе дан.

Толпы рабов бегут, бледнея,

Пред горстью доблестных граждан.

…………………

И силой разума и права –

Всечеловеческих начал –

Воздвиглась Запада держава,

И миру Рим единство дал.

Чего ж еще недоставало?

Зачем весь мир опять в крови?

– Душа вселенной тосковала

О духе веры и любви!

…………………

О, Русь! в предвиденье высоком

Ты мыслью гордой занята;

Каким же хочешь быть Востоком:

Востоком Ксеркса иль Христа?

Поэт обладал провидческим взором и видел «историю России, ее пути и судьбы; ее опасности, соблазны и крушения; ее призвание, предназначение и смысл ее бытия»¹. В своем свободолюбии и дерзновенности Россия привержена также духу веры и любви, избирая путеводную идею, единственный для нее возможный символ – «Восток Христа».

В поэтическом слове Соловьева, в его художественных образах слиты и пейзаж, и состояние души человека и тот божественный луч, ожидание храма Божия, который освещает и одухотворяет жизненный путь человека.

Поэтическое восприятие природных явлений, воплощенное в некоторых стихотворениях B.C. Соловьева, необычайно близко к символическому. У поэта есть стихотворения, в которых художественный образ создается на основе приема параллелизма. Так, в начале осени 1897 г. поэта поразил мелькающий и быстро исчезающий луч солнца, появляющийся в разрыве осенних облаков. Соловьев написал стихотворение, в котором осмыслил это наблюдение.

Я озарен осеннею улыбкой –

Она милей, чем яркий смех небес.

Из‑за толпы бесформенной и зыбкой

Мелькает луч, – и вдруг опять исчез.

Плачь, осень, плачь, – твои отрадны слезы!

Дрожащий лес, рыданья к небу шли!

Реви, о буря, все свои угрозы,

Чтоб истощить их на груди земли!

Владычица земли, небес и моря!

Ты мне слышна сквозь этот мрачный стон,

И вот твой взор, с враждебной мглою споря,

Вдруг озарил прозревший небосклон.

1897

Пред читателем возникают три семантических плана изображения. Он видит взаимодействие двух стихий, которое воспринимается человеком как театр действия живых одушевленных существ: осени с ее плачем, ревом бури и рыданьем леса и Владычицы земли, небес и моря – Божественной благости с умиротворяющим взором, посылающей осеннюю улыбку и озаряющей своим взором небосклон.

В творчестве Соловьева образ Владычицы, Пресвятой Богородицы, небесной Царицы и Мировой Души был одним из центральных. Этот символ для поэта являлся неким духовным абсолютом, важнейшей частью его христианского верования. (См. об этом подробнее в главе «Эволюция поэтики позднего романтизма.

B.C. Соловьев – поэт духовного обновления».) В статье о Соловьеве Н.В. Банников отметил: «Для стихов Вл. Соловьева характерно стремление вырваться из‑под власти вещественного и временного бытия к запредельному, вечному миру». И в другом месте: «Искусство, которому в переустройстве жизни философ отводил важную роль, служит, по Соловьеву, «осуществлению человеком божественных сил в самом реальном бытии природы»¹.

* * *

Лучшие стихи русских поэтов Золотого века дышали любовью к родной земле, к несравненной красоте, разнообразию природы России и ее величественной, наполненной грандиозными событиями истории. Поэты приложили все свое уменье, свое удивительное искусство, чтобы в «пропасти забвенья» не исчезла память о поэтическом прошлом России.

В русской классической поэзии XIX в., фундамент которой был заложен творчеством А. С. Пушкина, проявились самые замечательные качества стиха, его акустического богатства, силы, крепости и выразительности.

При всем разнообразии тенденций и эстетических веяний вечное противостояние человека и природы решалось в поэзии в рамках гуманистических устремлений. Русские поэты боготворили Россию и оставили будущим поколениям, как написала А.Е. Тархова, «огромный портрет родной природы»². В обновляемой жизни России XXI века заветы наших великих предшественников, можно надеяться, не будут забыты.